---
title: "Master and Man · Хозяин и работник"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Aylmer Maude"
title_ru: "Хозяин и работник"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 1 of 10
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/1/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude, Master and Man · Хозяин и работник, section 1. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/1/"
---

# Master and Man · Хозяин и работник

*Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude*

Russian: Хозяин и работник, Лев Толстой

A merchant and his servant lost in a snowstorm: Tolstoy’s late parable in Russian and English.

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/1/#p-N

[¶0] It happened in the ‘seventies in winter, on the day after St. Nicholas’s Day. There was a fete in the parish and the innkeeper, Vasili Andreevich Brekhunov, a Second Guild merchant, being a church elder had to go to church, and had also to entertain his relatives and friends at home. But when the last of them had gone he at once began to prepare to drive over to see a neighbouring proprietor about a grove which he had been bargaining over for a long time. He was now in a hurry to start, lest buyers from the town might forestall him in making a profitable purchase. The youthful landowner was asking ten thousand rubles for the grove simply because Vasili Andreevich was offering seven thousand. Seven thousand was, however, only a third of its real value. Vasili Andreevich might perhaps have got it down to his own price, for the woods were in his district and he had a long-standing agreement with the other village dealers that no one should run up the price in another’s district, but he had now learnt that some timber-dealers from town meant to bid for the Goryachkin grove, and he resolved to go at once and get the matter settled. So as soon as the feast was over, he took seven hundred rubles from his strong box, added to them two thousand three hundred rubles of church money he had in his keeping, so as to make up the sum to three thousand; carefully counted the notes, and having put them into his pocket-book made haste to start.

> Russian: Это было в 70-х годах, на другой день после зимнего Николы. В приходе был праздник, и деревенскому дворнику, купцу 2-й гильдии Василию Андреичу Брехунову, нельзя было отлучиться: надо было быть в церкви, — он был церковный староста, — и дома надо было принять и угостить родных и знакомых. Но вот последние гости уехали, и Василий Андреич стал собираться тотчас же ехать к соседнему помещику, для покупки у него давно уже приторговываемой рощи. Василий Андреич торопился ехать, чтобы городские купцы не отбили у него эту выгодную покупку. Молодой помещик просил за рощу десять тысяч только потому, что Василий Андреич давал за нее семь. Семь же тысяч составляли только одну треть настоящей стоимости рощи. Василий Андреич, может быть, выторговал бы и еще, так как лес находился в его округе, и между ним и деревенскими уездными купцами уже давно был установлен порядок, по которому один купец не повышал цены в округе другого, но Василий Андреич узнал, что губернские лесоторговцы хотели ехать торговать Горячкинскую рощу, и он решил тотчас же ехать и покончить дело с помещиком. И потому, как только отошел праздник, он достал из сундука свои 700 рублей, добавил к ним находящихся у него церковных 2300, так чтобы составилось 3000 рублей, и, старательно перечтя их и уложив, в бумажник, собрался ехать.

[¶1] Nikita, the only one of Vasili Andreevich’s labourers who was not drunk that day, ran to harness the horse. Nikita, though an habitual drunkard, was not drunk that day because since the last day before the fast, when he had drunk his coat and leather boots, he had sworn off drink and had kept his vow for two months, and was still keeping it despite the temptation of the vodka that had been drunk everywhere during the first two days of the feast.

> Russian: Работник Никита, один в этот день не пьяный; из работников Василия Андреича, побежал запрягать. Никита, не был пьян в этот день потому, что он был пьяница, и теперь, с заговен, во время которых он пропил с себя поддевку и кожаные сапоги, он зарекся пить и не пил второй месяц; не пил и теперь, несмотря на соблазн везде распиваемого вина в первые два дня праздника.

[¶2] Nikita was a peasant of about fifty from a neighbouring village, ‘not a manager’ as the peasants said of him, meaning that he was not the thrifty head of a household but lived most of his time away from home as a labourer. He was valued everywhere for his industry, dexterity, and strength at work, and still more for his kindly and pleasant temper. But he never settled down anywhere for long because about twice a year, or even oftener, he had a drinking bout, and then besides spending all his clothes on drink he became turbulent and quarrelsome. Vasili Andreevich himself had turned him away several times, but had afterwards taken him back again--valuing his honesty, his kindness to animals, and especially his cheapness. Vasili Andreevich did not pay Nikita the eighty rubles a year such a man was worth, but only about forty, which he gave him haphazard, in small sums, and even that mostly not in cash but in goods from his own shop and at high prices.

> Russian: Никита был 50-летний мужик из ближней деревни, не хозяин, как про него говорили, большую часть своей жизни проживший не дома, а в людях. Везде его ценили за его трудолюбие, ловкость и силу в работе, главное — за добрый, приятный характер; но нигде он не уживался, потому что раза два в год, а то и чаще, запивал, и тогда, кроме того что пропивал всё с себя, становился еще буен и придирчив. Василий Андреич тоже несколько раз прогонял его, но потом опять брал, дорожа его честностью, любовью к животным и, главное, дешевизной. Василий Андреич платил Никите не 80 руб., сколько стоил такой работник, а рублей 40, которые выдавал ему без расчета, по мелочи, да и то большей частью не деньгами, а по дорогой цене товаром из лавки.

[¶3] Nikita’s wife Martha, who had once been a handsome vigorous woman, managed the homestead with the help of her son and two daughters, and did not urge Nikita to live at home: first because she had been living for some twenty years already with a cooper, a peasant from another village who lodged in their house; and secondly because though she managed her husband as she pleased when he was sober, she feared him like fire when he was drunk. Once when he had got drunk at home, Nikita, probably to make up for his submissiveness when sober, broke open her box, took out her best clothes, snatched up an axe, and chopped all her undergarments and dresses to bits. All the wages Nikita earned went to his wife, and he raised no objection to that. So now, two days before the holiday, Martha had been twice to see Vasili Andreevich and had got from him wheat flour, tea, sugar, and a quart of vodka, the lot costing three rubles, and also five rubles in cash, for which she thanked him as for a special favour, though he owed Nikita at least twenty rubles.

> Russian: Жена Никиты, Марфа, когда-то бывшая красивая бойкая баба, хозяйничала дома с подростком малым и двумя девками и не звала Никиту жить домой, во-первых, потому, что уже лет 20 жила с бондарем, мужиком из чужой деревни, который стоял у них в доме; а во-вторых, потому, что, хотя она и помыкала мужем, как хотела, когда он был трезв, она боялась его как огня, когда он напивался. Один раз, напившись пьян дома, Никита, вероятно, чтобы выместить жене за все свое трезвое смиренство, взломал ее сундук, достал самые драгоценные ее наряды и, взяв топор, на обрубке изрубил в мелкую окрошку все ее сарафаны и платья. Зажитое Никитой жалованье всё отдавалось его жене, и Никита не противоречил этому. Так и теперь, за два дня до праздника Марфа приезжала к Василию Андреичу и забрала у него белой муки, чаю, сахару и осьмуху вина, всего рубля на три, да еще взяла пять рублей деньгами и благодарила за это, как за особую милость, тогда как по самой дешевой цене за Василием Андреичем было рублей 20.

[¶4] ‘What agreement did we ever draw up with you?’ said Vasili Andreevich to Nikita. ‘If you need anything, take it; you will work it off. I’m not like others to keep you waiting, and making up accounts and reckoning fines. We deal straight-forwardly. You serve me and I don’t neglect you.’

> Russian: — Мы разве с тобой уговоры какие делали? — говорил Василий Андреич Никите. — Нужно — бери, заживешь. У меня не как у людей: подожди, да расчеты, да штрафы. Мы по чести. Ты мне служишь, и я тебя не оставляю.

[¶5] And when saying this Vasili Andreevich was honestly convinced that he was Nikita’s benefactor, and he knew how to put it so plausibly that all those who depended on him for their money, beginning with Nikita, confirmed him in the conviction that he was their benefactor and did not overreach them.

> Russian: И, говоря это, Василий Андреич был искренно уверен, что он благодетельствует Никите: так убедительно он умел говорить, и так все зависящие от его денег люди, начиная с Никиты, поддерживали его в этом убеждении, что он не обманывает, а благодетельствует их.

[¶6] ‘Yes, I understand, Vasili Andreevich. You know that I serve you and take as much pains as I would for my own father. I understand very well!’ Nikita would reply. He was quite aware that Vasili Andreevich was cheating him, but at the same time he felt that it was useless to try to clear up his accounts with him or explain his side of the matter, and that as long as he had nowhere to go he must accept what he could get.

> Russian: — Да я понимаю, Василий Андреич; кажется, служу, стараюсь, как отцу родному. Я очень хорошо понимаю, — отвечал Никита, очень хорошо понимая, что Василий Андреич обманывает его, но вместе с тем чувствуя, что нечего и пытаться разъяснять с ним свои расчеты, а надо жить, пока нет другого места, и брать, что дают.

[¶7] Now, having heard his master’s order to harness, he went as usual cheerfully and willingly to the shed, stepping briskly and easily on his rather turned-in feet; took down from a nail the heavy tasselled leather bridle, and jingling the rings of the bit went to the closed stable where the horse he was to harness was standing by himself.

> Russian: Теперь, получив приказание хозяина запрягать, Никита, как всегда, весело и охотно, бодрым и легким шагом своих гусем шагающих ног пошел в сарай, снял там с гвоздя тяжелую ременную с кистью узду и, погромыхивая баранчиками удил, пошел к затворенному хлеву, в котором отдельно стояла та лошадь, которую велел запрягать Василий Андреич.

[¶8] ‘What, feeling lonely, feeling lonely, little silly?’ said Nikita in answer to the low whinny with which he was greeted by the good-tempered, medium-sized bay stallion, with a rather slanting crupper, who stood alone in the shed. ‘Now then, now then, there’s time enough. Let me water you first,’ he went on, speaking to the horse just as to someone who understood the words he was using, and having whisked the dusty, grooved back of the well-fed young stallion with the skirt of his coat, he put a bridle on his handsome head, straightened his ears and forelock, and having taken off his halter led him out to water.

> Russian: — Что, соскучился, соскучился, дурачок? — говорил Никита, отвечая на слабое приветственное ржанье, с которым встретил его среднего роста ладный, несколько вислозадый, караковый, мухортый жеребец, стоявший один в хлевушке. — Но, но! поспеешь, дай прежде напою, — говорил он с лошадью совершенно так, как говорят с понимающими слова существами, и, обмахнув полой жирную с желобком посредине, разъеденную и засыпанную пылью спину, он надел на красивую молодую голову жеребца узду, выпростал ему уши и чолку и, скинув оброть, повел поить.

[¶9] Picking his way out of the dung-strewn stable, Mukhorty frisked, and making play with his hind leg pretended that he meant to kick Nikita, who was running at a trot beside him to the pump.

> Russian: Осторожно выбравшись из высоко занавоженного хлева, Мухортый заиграл и взбрыкнул, притворяясь, что хочет задней ногой ударить рысью бежавшего с ним к колодцу Никиту.

[¶10] ‘Now then, now then, you rascal!’ Nikita called out, well knowing how carefully Mukhorty threw out his hind leg just to touch his greasy sheepskin coat but not to strike him--a trick Nikita much appreciated.

> Russian: — Балуй, балуй, шельмец! — приговаривал Никита, знавший ту осторожность, с которой Мухортый вскидывал задней ногой только так, чтобы коснуться его засаленного полушубка, но не ударить, и особенно любивший эту замашку.

[¶11] After a drink of the cold water the horse sighed, moving his strong wet lips, from the hairs of which transparent drops fell into the trough; then standing still as if in thought, he suddenly gave a loud snort.

> Russian: Напившись студеной воды, лошадь вздохнула, пошевеливая мокрыми крепкими губами, с которых капали с усов в корыто прозрачные капли, и замерла, как будто задумавшись; потом вдруг громко фыркнула.

[¶12] ‘If you don’t want any more, you needn’t. But don’t go asking for any later,’ said Nikita quite seriously and fully explaining his conduct to Mukhorty. Then he ran back to the shed pulling the playful young horse, who wanted to gambol all over the yard, by the rein.

> Russian: — Не хочешь, не надо, так и знать будем; уж больше не проси, — сказал Никита, совершенно серьезно и обстоятельно разъясняя свое поведение Мухортому; и опять побежал к сараю, подергивая за повод взбрыкивающую и на весь двор потрескивающую веселую молодую лошадь.

[¶13] There was no one else in the yard except a stranger, the cook’s husband, who had come for the holiday.

> Russian: Работников никого не было; был только один чужой, пришедший на праздник кухаркин муж.

[¶14] ‘Go and ask which sledge is to be harnessed--the wide one or the small one--there’s a good fellow!’

> Russian: — Поди, спроси, душа милая, — сказал ему Никита, — какие сани велить запрягать: пошевни али махонькие?

[¶15] The cook’s husband went into the house, which stood on an iron foundation and was iron-roofed, and soon returned saying that the little one was to be harnessed. By that time Nikita had put the collar and brass-studded belly-band on Mukhorty and, carrying a light, painted shaft-bow in one hand, was leading the horse with the other up to two sledges that stood in the shed.

> Russian: Кухаркин муж пошел в железом крытый на высоком фундаменте дом и скоро вернулся с известием, что велено впрягать махонькие. Никита в это время уже надел хомут, подвязал седелку, обитую гвоздиками, и, в одной руке неся легкую крашеную дугу, а в другой ведя лошадь, подходил к двум стоявшим под сараем саням.

[¶16] ‘All right, let it be the little one!’ he said, backing the intelligent horse, which all the time kept pretending to bite him, into the shafts, and with the aid of the cook’s husband he proceeded to harness. When everything was nearly ready and only the reins had to be adjusted, Nikita sent the other man to the shed for some straw and to the barn for a drugget.

> Russian: — В махонькие так в махонькие, — сказал он и ввел в оглобли умную лошадь, все время притворявшуюся, что она хочет кусать его, и с помощью кухаркина мужа стал запрягать. Когда всё было почти готово и оставалось только завожжать, Никита послал кухаркина мужа в сарай за соломой и в амбар за веретьем.

[¶17] ‘There, that’s all right! Now, now, don’t bristle up!’ said Nikita, pressing down into the sledge the freshly threshed oat straw the cook’s husband had brought. ‘And now let’s spread the sacking like this, and the drugget over it. There, like that it will be comfortable sitting,’ he went on, suiting the action to the words and tucking the drugget all round over the straw to make a seat.

> Russian: — Вот и ладно. Но, но, не топырься! — говорил Никита, уминая в санях принесенную кухаркиным мужем свеже-обмолоченную овсяную солому. — А теперь вот давай дерюжку так постелим, а сверху веретье. Вот так-то, вот так-то и хорошо будет сидеть, — говорил он, делая то, что говорил, — подтыкая веретье сверх соломы со всех сторон вокруг сиденья.

[¶18] ‘Thank you, dear man. Things always go quicker with two working at it!’ he added. And gathering up the leather reins fastened together by a brass ring, Nikita took the driver’s seat and started the impatient horse over the frozen manure which lay in the yard, towards the gate.

> Russian: — Вот спасибо, душа милая, — сказал Никита кухаркину мужу, — вдвоем все спорее. — И, разобрав ременные с кольцом на соединенном конце вожжи, Никита присел на облучок и тронул просившую хода добрую лошадь по мерзлому навозу двора к воротам.

[¶19] ‘Uncle Nikita! I say, Uncle, Uncle!’ a high-pitched voice shouted, and a seven-year-old boy in a black sheepskin coat, new white felt boots, and a warm cap, ran hurriedly out of the house into the yard. ‘Take me with you!’ he cried, fastening up his coat as he ran.

> Russian: — Дядя Микит, дядюшка, а дядюшка! — закричал сзади его тоненьким голоском торопливо выбежавший из сеней на двор семилетний мальчик в черном полушубочке, новых белых валенках и теплой шапке. — Меня посади, — просил он, на ходу застегивая свой полушубок.

[¶20] ‘All right, come along, darling!’ said Nikita, and stopping the sledge he picked up the master’s pale thin little son, radiant with joy, and drove out into the road.

> Russian: — Ну, ну, беги, голубок, — сказал Никита и, остановив, посадил просиявшего от радости хозяйского бледного, худенького мальчика и выехал на улицу.

[¶21] It was past two o’clock and the day was windy, dull, and cold, with more than twenty degrees Fahrenheit of frost. Half the sky was hidden by a lowering dark cloud. In the yard it was quiet, but in the street the wind was felt more keenly. The snow swept down from a neighbouring shed and whirled about in the corner near the bath-house. Hardly had Nikita driven out of the yard and turned the horse’s head to the house, before Vasili Andreevich emerged from the high porch in front of the house with a cigarette in his mouth and wearing a cloth-covered sheep-skin coat tightly girdled low at his waist, and stepped onto the hard-trodden snow which squeaked under the leather soles of his felt boots, and stopped. Taking a last whiff of his cigarette he threw it down, stepped on it, and letting the smoke escape through his moustache and looking askance at the horse that was coming up, began to tuck in his sheepskin collar on both sides of his ruddy face, clean-shaven except for the moustache, so that his breath should not moisten the collar.

> Russian: Был час третий. Было морозно — градусов 10, пасмурно и ветрено. Половина неба была закрыта низкой темной тучей. Но на дворе было тихо. На улице же ветер был заметнее: с крыши соседнего сарая мело снег и на углу, у бани, крутило. Едва только Никита выехал в ворота и завернул лошадь к крыльцу, как и Василий Андреич, с папироской во рту, в крытом овчинном тулупе, туго и низко подпоясанный кушаком, вышел из сеней на повизгивающее под его кожей обшитыми валенками, утоптанное снегом, высокое крыльцо и остановился. Затянувшись остатком папироски, он бросил ее под ноги и наступил на нее и, выпуская через усы дым и косясь на выезжавшую лошадь, стал заправлять с обеих сторон своего румяного, бритого, кроме усов, лица углы воротника тулупа мехом внутрь, так чтобы мех не потел от дыханья.

[¶22] ‘See now! The young scamp is there already!’ he exclaimed when he saw his little son in the sledge. Vasili Andreevich was excited by the vodka he had drunk with his visitors, and so he was even more pleased than usual with everything that was his and all that he did. The sight of his son, whom he always thought of as his heir, now gave him great satisfaction. He looked at him, screwing up his eyes and showing his long teeth.

> Russian: — Вишь ты, прокурат какой, поспел уж! — сказал он, увидав сынишку в санях. Василий Андреич был возбужден выпитым с гостями вином и потому еще более, чем обыкновенно, доволен всем тем, что ему принадлежало, и всем тем, что он делал. Вид своего сына, которого он всегда в мыслях называл наследником, доставлял ему теперь большое удовольствие; он, щурясь и оскаливая длинные зубы, смотрел на него.

[¶23] His wife--pregnant, thin and pale, with her head and shoulders wrapped in a shawl so that nothing of her face could be seen but her eyes--stood behind him in the vestibule to see him off.

> Russian: Закутанная по голове и плечам шерстяным платком, так что только глаза ее были видны, беременная, бледная и худая жена Василия Андреича, провожая его, стояла за ним в сенях.

[¶24] ‘Now really, you ought to take Nikita with you,’ she said timidly, stepping out from the doorway.

> Russian: — Право, Никиту бы взял, — говорила она, робко выступая из-за двери.

[¶25] Vasili Andreevich did not answer. Her words evidently annoyed him and he frowned angrily and spat.

> Russian: Василий Андреич ничего не отвечал и на слова ее, которые были ему, очевидно, неприятны, сердито нахмурился и плюнул.

[¶26] ‘You have money on you,’ she continued in the same plaintive voice. ‘What if the weather gets worse! Do take him, for goodness’ sake!’ ‘Why? Don’t I know the road that I must needs take a guide?’ exclaimed Vasili Andreevich, uttering every word very distinctly and compressing his lips unnaturally, as he usually did when speaking to buyers and sellers.

> Russian: — С деньгами поедешь, — продолжала тем же жалобным голосом жена. — Да и погода не поднялась бы, право, ей-богу. — Что ж я, иль дороги не знаю, что мне беспременно провожатого нужно? — проговорил Василий Андреич с тем неестественным напряжением губ, с которым он обыкновенно говорил с продавцами и покупателями, с особенной отчетливостью выговаривая каждый слог.

[¶27] ‘Really you ought to take him. I beg you in God’s name!’ his wife repeated, wrapping her shawl more closely round her head.

> Russian: — Ну, право, взял бы. Богом тебя прошу! — повторила жена, перекутывая платок на другую сторону.

[¶28] ‘There, she sticks to it like a leech!... Where am I to take him?’

> Russian: — Вот как банный лист пристала... Ну куда я его возьму?

[¶29] ‘I’m quite ready to go with you, Vasili Andreevich,’ said Nikita cheerfully. ‘But they must feed the horses while I am away,’ he added, turning to his master’s wife.

> Russian: — Что ж, Василий Андреич, я готов, — весело сказал Никита. — Только лошадям корма бы без меня дали, — прибавил он, обращаясь к хозяйке.

[¶30] ‘I’ll look after them, Nikita dear. I’ll tell Simon,’ replied the mistress.

> Russian: — Я посмотрю, Никитушка, Семену велю, — сказала хозяйка.

[¶31] ‘Well, Vasili Andreevich, am I to come with you?’ said Nikita, awaiting a decision.

> Russian: — Так что ж, ехать, что ли, Василий Андреич? — сказал Никита ожидая.

[¶32] ‘It seems I must humour my old woman. But if you’re coming you’d better put on a warmer cloak,’ said Vasili Andreevich, smiling again as he winked at Nikita’s short sheepskin coat, which was torn under the arms and at the back, was greasy and out of shape, frayed to a fringe round the skirt, and had endured many things in its lifetime.

> Russian: — Да уж, видно, уважить старуху. Только коли ехать, поди одень дипломат какой потеплее, — выговорил Василий Андреич, опять улыбаясь и подмигивая глазом на прорванный подмышками и в спине и в подоле бахромой разорванный, засаленный и свалявшийся, всего видавший полушубок Никиты.

[¶33] ‘Hey, dear man, come and hold the horse!’ shouted Nikita to the cook’s husband, who was still in the yard.

> Russian: — Эй, душа милая, выдь подержи лошадь! — крикнул Никита во двор кухаркину мужу.

[¶34] ‘No, I will myself, I will myself!’ shrieked the little boy, pulling his hands, red with cold, out of his pockets, and seizing the cold leather reins.

> Russian: — Я сам, я сам! — запищал мальчик, вынимая зазябшие красные ручонки из карманов и хватаясь ими за холодные ременные вожжи.

[¶35] ‘Only don’t be too long dressing yourself up. Look alive!’ shouted Vasili Andreevich, grinning at Nikita.

> Russian: — Только не больно охорашивай дипломат-то свой, поживей! — крикнул Василий Андреич, зубоскаля на Никиту.

[¶36] ‘Only a moment, Father, Vasili Andreevich!’ replied Nikita, and running quickly with his inturned toes in his felt boots with their soles patched with felt, he hurried across the yard and into the workmen’s hut.

> Russian: — Одним пыхом, батюшка Василий Андреич, — проговорил Никита и, быстро мелькая носками внутрь своими старыми, подшитыми войлочными подметками валенками, побежал во двор и в рабочую избу.

[¶37] ‘Arinushka! Get my coat down from the stove. I’m going with the master,’ he said, as he ran into the hut and took down his girdle from the nail on which it hung.

> Russian: — Ну-ка, Аринушка, халат давай мой с печи — с хозяином ехать! — проговорил Никита, вбегая в избу и снимая кушак с гвоздя.

[¶38] The workmen’s cook, who had had a sleep after dinner and was now getting the samovar ready for her husband, turned cheerfully to Nikita, and infected by his hurry began to move as quickly as he did, got down his miserable worn-out cloth coat from the stove where it was drying, and began hurriedly shaking it out and smoothing it down.

> Russian: Работница, выспавшаяся после обеда и теперь ставившая самовар для мужа, весело встретила Никиту и, зараженная его поспешностью, так же, как он, быстро зашевелилась и достала с печи сушившийся там плохонький, проношенный суконный кафтан и начала поспешно отряхивать и разминать его.

[¶39] ‘There now, you’ll have a chance of a holiday with your good man,’ said Nikita, who from kindhearted politeness always said something to anyone he was alone with.

> Russian: — То-то тебе с хозяином просторно гулять будет, — сказал Никита кухарке, всегда из добродушной учтивости что-нибудь да говоривший человеку, когда оставался с ним с глазу на глаз.

[¶40] Then, drawing his worn narrow girdle round him, he drew in his breath, pulling in his lean stomach still more, and girdled himself as tightly as he could over his sheepskin.

> Russian: И, обведя вокруг себя узенький свалявшийся кушачок, он втянул в себя и так тощее брюхо и затянулся по полушубку что было силы.

[¶41] ‘There now,’ he said addressing himself no longer to the cook but the girdle, as he tucked the ends in at the waist, ‘now you won’t come undone!’ And working his shoulders up and down to free his arms, he put the coat over his sheepskin, arched his back more strongly to ease his arms, poked himself under the armpits, and took down his leather-covered mittens from the shelf. ‘Now we’re all right!’ ‘You ought to wrap your feet up, Nikita. Your boots are very bad.’

> Russian: — Вот так-то, — сказал он после этого, обращаясь уже не к кухарке, а к кушаку, засовывая его концы за пояс, — так не выскочишь, — и, приподняв и опустив плечи, чтобы была развязность в руках, он надел сверху халат, тоже напружил спину, чтобы рукам вольно было, подбил подмышками и достал с полки рукавицы. — Ну вот и ладно. — Ты бы, Степаныч, ноги-то перебул, — сказала кухарка, — а то сапоги худые.

[¶42] Nikita stopped as if he had suddenly realized this.

> Russian: Никита остановился, как бы вспомнив.

[¶43] ‘Yes, I ought to.... But they’ll do like this. It isn’t far!’ and he ran out into the yard.

> Russian: — Надо бы... Ну да сойдеть и так, недалече! И он побежал на двор.

[¶44] ‘Won’t you be cold, Nikita?’ said the mistress as he came up to the sledge. ‘Cold? No, I’m quite warm,’ answered Nikita as he pushed some straw up to the forepart of the sledge so that it should cover his feet, and stowed away the whip, which the good horse would not need, at the bottom of the sledge.

> Russian: — Не холодно тебе будет, Никитушка? — сказала хозяйка, когда он подошел к саням. — Чего холодно, тепло вовсе, — отвечал Никита, оправляя солому в головашках саней, чтобы закрыть ею ноги, и засовывая ненужный для доброй лошади кнут под солому.

[¶45] Vasili Andreevich, who was wearing two fur-lined coats one over the other, was already in the sledge, his broad back filling nearly its whole rounded width, and taking the reins he immediately touched the horse. Nikita jumped in just as the sledge started, and seated himself in front on the left side, with one leg hanging over the edge.

> Russian: Василий Андреич уже сидел в санях, наполняя своей одетою в двух шубах спиною почти весь гнутый задок саней, и тотчас же, взяв вожжи, тронул лошадь. Никита на ходу примостился спереди с левой стороны и высунул одну ногу.