Nikita awoke before daybreak. He was aroused by the cold that had begun to creep down his back. He had dreamt that he was coming from the mill with a load of his master’s flour and when crossing the stream had missed the bridge and let the cart get stuck. And he saw that he had crawled under the cart and was trying to lift it by arching his back. But strange to say the cart did not move, it stuck to his back and he could neither lift it nor get out from under it. It was crushing the whole of his loins. And how cold it felt! Evidently he must crawl out. ‘Have done!’ he exclaimed to whoever was pressing the cart down on him. ‘Take out the sacks!’ But the cart pressed down colder and colder, and then he heard a strange knocking, awoke completely, and remembered everything. The cold cart was his dead and frozen master lying upon him. And the knock was produced by Mukhorty, who had twice struck the sledge with his hoof.
Пред утром проснулся Никита. Разбудил его опять начавший пробирать его спину холод. Приснилось ему, что он едет с мельницы с возом хозяйской муки и, переезжая ручей, взял мимо моста и завязил воз. И видит он, что он подлез под воз и поднимает его, расправляя спину. Но удивительное дело! Воз не двигается и прилип ему к спине, и он не может ни поднять воза, ни уйти из-под него. Всю поясницу раздавило. Да и холодный же! Видно, вылезать надо. «Да будет, — говорит он кому-то тому, кто давит ему возом спину. — Вынимай мешки!» Но воз всё холоднее и холоднее давит его, и вдруг стукает что-то особенное, и он просыпается совсем и вспоминает всё. Холодный воз — это мертвый замерзший хозяин, лежащий на нем. А стукнул — это Мухортый, ударивший два раза копытом о сани.
‘Andreevich! Eh, Andreevich!’ Nikita called cautiously, beginning to realize the truth, and straightening his back. But Vasili Andreevich did not answer and his stomach and legs were stiff and cold and heavy like iron weights.
— Андреич, а Андреич! — осторожно, уже предчувствуя истину, окликает Никита хозяина, напруживая спину. Но Андреич не отзывается, и брюхо его и ноги — крепкие и холодные и тяжелые, как гири.
‘He must have died! May the Kingdom of Heaven be his!’ thought Nikita.
«Кончился, должно. Царство небесное!» — думает Никита.
He turned his head, dug with his hand through the snow about him and opened his eyes. It was daylight; the wind was whistling as before between the shafts, and the snow was falling in the same way, except that it was no longer driving against the frame of the sledge but silently covered both sledge and horse deeper and deeper, and neither the horse’s movements nor his breathing were any longer to be heard. ‘He must have frozen too,’ thought Nikita of Mukhorty, and indeed those hoof knocks against the sledge, which had awakened Nikita, were the last efforts the already numbed Mukhorty had made to keep on his feet before dying.
Он повертывает голову, прокапывает перед собою снег рукою и открывает глаза. Светло; так же свистит ветер в оглоблях, и так же сыплется снег, с тою только разницею, что уже не стегает о лубок саней, а беззвучно засыпает сани и лошадь всё выше и выше, и ни движенья, ни дыханья лошади не слышно больше. «Замерз, должно, и он», — думает Никита про Мухортого. И действительно, те удары копыт о сани, которые разбудили Никиту, были предсмертные усилия удержаться на ногах уже совсем застывшего Мухортого.
‘O Lord God, it seems Thou art calling me too!’ said Nikita. ‘Thy Holy Will be done. But it’s uncanny.... Still, a man can’t die twice and must die once. If only it would come soon!’ And he again drew in his head, closed his eyes, and became unconscious, fully convinced that now he was certainly and finally dying.
«Господи, батюшка, видно и меня зовешь, — говорит себе Никита. — Твоя святая воля. А жутко. Ну, да двух смертей не бывать, а одной не миновать. Только поскорее бы...» И он опять прячет руку, закрывая глаза, и забывается, вполне уверенный, что теперь он уже наверное и совсем умирает.
It was not till noon that day that peasants dug Vasili Andreevich and Nikita out of the snow with their shovels, not more than seventy yards from the road and less than half a mile from the village.
Уже в обед на другой день мужики откопали лопатами Василия Андреича и Никиту в 30 саженях от дороги и в полуверсте от деревни.
The snow had hidden the sledge, but the shafts and the kerchief tied to them were still visible. Mukhorty, buried up to his belly in snow, with the breeching and drugget hanging down, stood all white, his dead head pressed against his frozen throat: icicles hung from his nostrils, his eyes were covered with hoar-frost as though filled with tears, and he had grown so thin in that one night that he was nothing but skin and bone. Vasili Andreevich was stiff as a frozen carcass, and when they rolled him off Nikita his legs remained apart and his arms stretched out as they had been. His bulging hawk eyes were frozen, and his open mouth under his clipped moustache was full of snow. But Nikita though chilled through was still alive. When he had been brought to, he felt sure that he was already dead and that what was taking place with him was no longer happening in this world but in the next. When he heard the peasants shouting as they dug him out and rolled the frozen body of Vasili Andreevich from off him, he was at first surprised that in the other world peasants should be shouting in the same old way and had the same kind of body, and then when he realized that he was still in this world he was sorry rather than glad, especially when he found that the toes on both his feet were frozen.
Снег нанесло выше саней, но оглобли и платок на них были еще видны. Мухортый по брюхо в снегу с сбившимися со спины шлеей и веретьем стоял весь белый, прижав мертвую голову к закостенелому кадыку; ноздри обмерзли сосульками, глаза заиндевели и тоже обмерзли точно слезами. Он исхудал в одну ночь так, что остались на нем только кости да кожа. Василий Андреич застыл, как мороженая туша, и как были у него расставлены ноги, так, раскорячившись, его и отвалили с Никиты. Ястребиные выпуклые глаза его обмерзли, и раскрытый рот его под подстриженными усами был набит снегом. Никита же был жив, хотя и весь обмороженный. Когда Никиту разбудили, он был уверен, что теперь он уже умер, и что то, что с ним теперь делается, происходит уже не на этом, а на том свете. Но когда он услыхал кричащих мужиков, откапывавших его и сваливавших с него закоченевшего Василия Андреича, он сначала удивился, что на том свете так же кричат мужики и такое же тело, но когда понял, что он еще здесь, на этом свете, он скорее огорчился этим, чем обрадовался, особенно когда почувствовал, что у него пальцы на обеих ногах отморожены.
Nikita lay in hospital for two months. They cut off three of his toes, but the others recovered so that he was still able to work and went on living for another twenty years, first as a farm-labourer, then in his old age as a watchman. He died at home as he had wished, only this year, under the icons with a lighted taper in his hands. Before he died he asked his wife’s forgiveness and forgave her for the cooper. He also took leave of his son and grandchildren, and died sincerely glad that he was relieving his son and daughter-in-law of the burden of having to feed him, and that he was now really passing from this life of which he was weary into that other life which every year and every hour grew clearer and more desirable to him. Whether he is better or worse off there where he awoke after his death, whether he was disappointed or found there what he expected, we shall all soon learn.
Пролежал Никита в больнице два месяца. Три пальца ему отняли, а остальные зажили, так что он мог работать, и еще двадцать лет продолжал жить — сначала в работниках, а потом, под старость, в караульщиках. Помер он только в нынешнем году дома, как желал, под святыми и с зажженной восковой свечкой в руках. Перед смертью он просил прощенья у своей старухи и простил ее за бондаря; простился и с малым и с внучатами и умер, истинно радуясь тому, что избавляет своей смертью сына и сноху от обузы лишнего хлеба и сам уже по-настоящему переходит из этой наскучившей ему жизни в ту иную жизнь, которая с каждым годом и часом становилась ему всё понятнее и заманчивее. Лучше или хуже ему там, где он, после этой настоящей смерти, проснулся? разочаровался ли он, или нашел там то самое, что ожидал? — мы все скоро узнаем.