From the time he had covered himself with the sackcloth and seated himself behind the sledge, Nikita had not stirred. Like all those who live in touch with nature and have known want, he was patient and could wait for hours, even days, without growing restless or irritable. He heard his master call him, but did not answer because he did not want to move or talk. Though he still felt some warmth from the tea he had drunk and from his energetic struggle when clambering about in the snowdrift, he knew that this warmth would not last long and that he had no strength left to warm himself again by moving about, for he felt as tired as a horse when it stops and refuses to go further in spite of the whip, and its master sees that it must be fed before it can work again. The foot in the boot with a hole in it had already grown numb, and he could no longer feel his big toe. Besides that, his whole body began to feel colder and colder. The thought that he might, and very probably would, die that night occurred to him, but did not seem particularly unpleasant or dreadful. It did not seem particularly unpleasant, because his whole life had been not a continual holiday, but on the contrary an unceasing round of toil of which he was beginning to feel weary. And it did not seem particularly dreadful, because besides the masters he had served here, like Vasili Andreevich, he always felt himself dependent on the Chief Master, who had sent him into this life, and he knew that when dying he would still be in that Master’s power and would not be ill-used by Him. ‘It seems a pity to give up what one is used to and accustomed to. But there’s nothing to be done, I shall get used to the new things.’
Никита, с тех пор как сел, покрывшись дерюжкой, за задком саней, сидел неподвижно. Он, как и все люди, живущие с природой и знающие нужду, был терпелив, и мог спокойно ждать часы, дни даже, не испытывая ни беспокойства, ни раздражения. Он слышал, как хозяин звал его, но не откликался, потому что не хотел шевелиться и откликаться. Хотя ему еще было тепло от выпитого чая и оттого, что он много двигался, лазяя по сугробам, он знал, что тепла этого хватит не надолго, а что согреваться движением он уже будет не в силах, потому что чувствовал себя так же усталым, как чувствует себя лошадь, когда она становится, не может, несмотря ни на какой кнут, итти дальше, и хозяин видит, что надо кормить, чтобы она вновь могла работать. Одна нога его в прорванном сапоге остыла, и он уже не чуял на ней большого пальца. И кроме того, всему телу его становилось всё холоднее и холоднее. Мысль о том, что он может и даже по всем вероятиям должен умереть в эту ночь, пришла ему, но мысль эта показалась ему ни особенно неприятной, ни особенно страшной. Не особенно неприятна показалась ему эта мысль потому, что вся его жизнь не была постоянным праздником, а, напротив, была неперестающей службой, от которой он начинал уставать. Не особенно же страшна была эта мысль потому, что, кроме тех хозяев, как Василий Андреич, которым он служил здесь, он чувствовал себя всегда в этой жизни в зависимости от главного хозяина, того, который послал его в эту жизнь, и знал, что и умирая он останется во власти этого же хозяина, а что хозяин этот не обидит. «Жаль бросать обжитое, привычное? Ну, да что же делать, и к новому привыкать надо».
‘Sins?’ he thought, and remembered his drunkenness, the money that had gone on drink, how he had offended his wife, his cursing, his neglect of church and of the fasts, and all the things the priest blamed him for at confession. ‘Of course they are sins. But then, did I take them on of myself? That’s evidently how God made me. Well, and the sins? Where am I to escape to?’
«Грехи? — подумал он и вспомнил свое пьянство, пропитые деньги, обиды жене, ругательства, нехождение в церковь, несоблюдение постов и всё то, за что выговаривал ему поп на исповеди. — Известно, грехи. Да что же, разве я сам их на себя напустил? Таким, видно, меня бог сделал. Ну, и грехи! Куда ж денешься?»
So at first he thought of what might happen to him that night, and then did not return to such thoughts but gave himself up to whatever recollections came into his head of themselves. Now he thought of Martha’s arrival, of the drunkenness among the workers and his own renunciation of drink, then of their present journey and of Taras’s house and the talk about the breaking-up of the family, then of his own lad, and of Mukhorty now sheltered under the drugget, and then of his master who made the sledge creak as he tossed about in it. ‘I expect you’re sorry yourself that you started out, dear man,’ he thought. ‘It would seem hard to leave a life such as his! It’s not like the likes of us.’ Then all these recollections began to grow confused and got mixed in his head, and he fell asleep.
Так он подумал сначала о том, что может случиться с ним в эту ночь, и потом уже не возвращался к этим мыслям и отдался тем воспоминаниям, которые сами собой приходили ему в голову. То он вспоминал приезд Марфы, и пьянство рабочих, и свои отказы от вина, то теперешнюю поездку, и Тарасову избу, и разговоры о дележах, то о своем малом, и о Мухортом, который угреется теперь под попоной, то о хозяине, который скрипит теперь санями, ворочаясь в них. «Тоже, я чай, сердечный, сам не рад, что поехал, — думал он. — От такого житья помирать не хочется. Не то, что наш брат». И все эти воспоминания стали переплетаться, мешаться в его голове, и он заснул.
But when Vasili Andreevich, getting on the horse, jerked the sledge, against the back of which Nikita was leaning, and it shifted away and hit him in the back with one of its runners, he awoke and had to change his position whether he liked it or not. Straightening his legs with difficulty and shaking the snow off them he got up, and an agonizing cold immediately penetrated his whole body. On making out what was happening he called to Vasili Andreevich to leave him the drugget which the horse no longer needed, so that he might wrap himself in it.
Когда же Василий Андреич, садясь на лошадь, покачнул сани, и задок, на который Никита упирался спиной, совсем отдернулся и его полозом ударило в спину, он проснулся и волей-неволей принужден был изменить свое положение. С трудом выпрямляя ноги и осыпая с них снег, он поднялся, и тотчас же мучительный холод пронизал всё его тело. Поняв, в чем дело, он хотел, чтобы Василий Андреич оставил ему ненужное теперь для лошади веретье, чтобы укрыться им, и закричал ему об этом.
But Vasili Andreevich did not stop, but disappeared amid the powdery snow.
Но Василий Андреич не остановился и скрылся в снежной пыли.
Left alone Nikita considered for a moment what he should do. He felt that he had not the strength to go off in search of a house. It was no longer possible to sit down in his old place--it was by now all filled with snow. He felt that he could not get warmer in the sledge either, for there was nothing to cover himself with, and his coat and sheepskin no longer warmed him at all. He felt as cold as though he had nothing on but a shirt. He became frightened. ‘Lord, heavenly Father!’ he muttered, and was comforted by the consciousness that he was not alone but that there was One who heard him and would not abandon him. He gave a deep sigh, and keeping the sackcloth over his head he got inside the sledge and lay down in the place where his master had been.
Оставшись один, Никита задумался на минуту, что ему делать. Итти искать жилья он чувствовал себя не в силах. Сесть на старое место уже нельзя было, — оно всё было засыпано снегом. И в санях, он чувствовал, что не согреется, потому что ему нечем было покрыться, его же кафтан и шуба теперь совсем не грели его. Ему было так холодно, как будто он был в одной рубахе. Ему стало жутко. «Батюшка, отец небесный!» — проговорил он, и сознание того, что он не один, а кто-то слышит его и не оставит, успокоило его. Он глубоко вздохнул и, не снимая с головы дерюжки, влез в сани и лег в них на место хозяина.
But he could not get warm in the sledge either. At first he shivered all over, then the shivering ceased and little by little he began to lose consciousness. He did not know whether he was dying or falling asleep, but felt equally prepared for the one as for the other.
Но и в санях он никак не мог согреться. Сначала он дрожал всем телом, потом дрожь прошла, и он понемногу стал терять сознание. Умирал он или засыпал — он не знал, но чувствовал себя одинаково готовым на то и на другое.