---
title: "Master and Man · Хозяин и работник"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Aylmer Maude"
title_ru: "Хозяин и работник"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 8 of 10
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/8/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude, Master and Man · Хозяин и работник, section 8. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/8/"
---

# Master and Man · Хозяин и работник

*Leo Tolstoy, tr. Aylmer Maude*

Russian: Хозяин и работник, Лев Толстой

A merchant and his servant lost in a snowstorm: Tolstoy’s late parable in Russian and English.

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-master-and-man/8/#p-N

[¶0] Meanwhile Vasili Andreevich, with his feet and the ends of the reins, urged the horse on in the direction in which for some reason he expected the forest and forester’s hut to be. The snow covered his eyes and the wind seemed intent on stopping him, but bending forward and constantly lapping his coat over and pushing it between himself and the cold harness pad which prevented him from sitting properly, he kept urging the horse on. Mukhorty ambled on obediently though with difficulty, in the direction in which he was driven.

> Russian: Между тем Василий Андреич и ногами и концами повода гнал лошадь туда, где он почему-то предположил лес и сторожку. Снег слепил ему глаза, а ветер, казалось, хотел остановить его, но он, нагнувшись вперед и беспрестанно запахивая шубу и подвертывая ее между собой и мешавшей ему сидеть холодной седелкой, не переставая гнал лошадь. Лошадь хотя с трудом, но покорно шла иноходью туда, куда он посылал ее.

[¶1] Vasili Andreevich rode for about five minutes straight ahead, as he thought, seeing nothing but the horse’s head and the white waste, and hearing only the whistle of the wind about the horse’s ears and his coat collar.

> Russian: Минут пять он ехал, как ему казалось, всё прямо, ничего не видя, кроме головы лошади и белой пустыни, и ничего не слыша, кроме свиста ветра около ушей лошади и воротника своей шубы.

[¶2] Suddenly a dark patch showed up in front of him. His heart beat with joy, and he rode towards the object, already seeing in imagination the walls of village houses. But the dark patch was not stationary, it kept moving; and it was not a village but some tall stalks of wormwood sticking up through the snow on the boundary between two fields, and desperately tossing about under the pressure of the wind which beat it all to one side and whistled through it. The sight of that wormwood tormented by the pitiless wind made Vasili Andreevich shudder, he knew not why, and he hurriedly began urging the horse on, not noticing that when riding up to the wormwood he had quite changed his direction and was now heading the opposite way, though still imagining that he was riding towards where the hut should be. But the horse kept making towards the right, and Vasili Andreevich kept guiding it to the left.

> Russian: Вдруг перед ним зачернелось что-то. Сердце радостно забилось в нем, и он поехал на это черное, уже видя в нем стены домов деревни. Но черное это было не неподвижно, а всё шевелилось, и было не деревня, а выросший на меже высокий чернобыльник, торчавший из-под снега и отчаянно мотавшийся под напором гнувшего его всё в одну сторону и свистевшего в нем ветра. И почему-то вид этого чернобыльника, мучимого немилосердным ветром, заставил содрогнуться Василия Андреича, и он поспешно стал погонять лошадь, не замечая того, что, подъезжая к чернобыльнику, он совершенно изменил прежнее направление и теперь гнал лошадь совсем уже в другую сторону, все-таки воображая, что он едет в ту сторону, где должна была быть сторожка. Но лошадь всё воротила вправо, и потому он всё время сворачивал ее влево.

[¶3] Again something dark appeared in front of him. Again he rejoiced, convinced that now it was certainly a village. But once more it was the same boundary line overgrown with wormwood, once more the same wormwood desperately tossed by the wind and carrying unreasoning terror to his heart. But its being the same wormwood was not all, for beside it there was a horse’s track partly snowed over. Vasili Andreevich stopped, stooped down and looked carefully. It was a horse-track only partially covered with snow, and could be none but his own horse’s hoofprints. He had evidently gone round in a small circle. ‘I shall perish like that!’ he thought, and not to give way to his terror he urged on the horse still more, peering into the snowy darkness in which he saw only flitting and fitful points of light. Once he thought he heard the barking of dogs or the howling of wolves, but the sounds were so faint and indistinct that he did not know whether he heard them or merely imagined them, and he stopped and began to listen intently.

> Russian: Опять впереди его зачернело что-то. Он обрадовался, уверенный, что теперь это уже наверное деревня. Но это была опять межа, поросшая чернобыльником. Опять так же отчаянно трепался сухой бурьян, наводя почему-то страх на Василия Андреича. Но мало того, что это был такой же бурьян, — подле него шел конный, заносимый ветром след. Василий Андреич остановился, нагнулся, пригляделся; это был лошадиный, слегка занесенный след и не мог быть ничей иной, как его собственный. Он, очевидно, кружился, и на небольшом пространстве. «Пропаду я так!» — подумал он, но, чтобы не поддаваться страху, он еще усиленнее стал погонять лошадь, вглядываясь в белую снежную мглу, в которой ему показывались как будто светящиеся точки, тотчас же исчезавшие, как только он вглядывался в них. Раз ему показалось, что он слышит лай собак или вой волков, но звуки эти были так слабы и неопределенны, что он не знал, слышит ли он что, или это только чудится ему, и он, остановившись, стал напряженно прислушиваться.

[¶4] Suddenly some terrible, deafening cry resounded near his ears, and everything shivered and shook under him. He seized Mukhorty’s neck, but that too was shaking all over and the terrible cry grew still more frightful. For some seconds Vasili Andreevich could not collect himself or understand what was happening. It was only that Mukhorty, whether to encourage himself or to call for help, had neighed loudly and resonantly. ‘Ugh, you wretch! How you frightened me, damn you!’ thought Vasili Andreevich. But even when he understood the cause of his terror he could not shake it off.

> Russian: Вдруг какой-то страшный, оглушающий крик раздался около его ушей, и всё задрожало и затрепетало под ним. Василий Андреич схватился за шею лошади, но и шея лошади вся тряслась, и страшный крик стал еще ужаснее. Несколько секунд Василий Андреич не мог опомниться и понять, что случилось. А случилось только то, что Мухортый, ободряя ли себя, или призывая кого на помощь, заржал своим громким, заливистым голосом. «Тьфу ты пропасть! напугал как, проклятый!» — сказал себе Василий Андреич. Но и поняв истинную причину страха, он не мог уже разогнать его.

[¶5] ‘I must calm myself and think things over,’ he said to himself, but yet he could not stop, and continued to urge the horse on, without noticing that he was now going with the wind instead of against it. His body, especially between his legs where it touched the pad of the harness and was not covered by his overcoats, was getting painfully cold, especially when the horse walked slowly. His legs and arms trembled and his breathing came fast. He saw himself perishing amid this dreadful snowy waste, and could see no means of escape.

> Russian: «Надо одуматься, остепениться», — говорил он себе и вместе с тем не мог удержаться и всё гнал лошадь, не замечая того, что он ехал теперь уже по ветру, а не против него. Тело его, особенно в шагу, где оно было открыто и касалось седелки, зябло и болело, руки и ноги его дрожали, и дыхание было прерывисто. Он видит, что пропадает среди этой ужасной снежной пустыни, и не видит никакого средства спасения.

[¶6] Suddenly the horse under him tumbled into something and, sinking into a snow-drift, began to plunge and fell on his side. Vasili Andreevich jumped off, and in so doing dragged to one side the breechband on which his foot was resting, and twisted round the pad to which he held as he dismounted. As soon as he had jumped off, the horse struggled to his feet, plunged forward, gave one leap and another, neighed again, and dragging the drugget and the breechband after him, disappeared, leaving Vasili Andreevich alone on the snow-drift. The latter pressed on after the horse, but the snow lay so deep and his coats were so heavy that, sinking above his knees at each step, he stopped breathless after taking not more than twenty steps. ‘The copse, the oxen, the lease-hold, the shop, the tavern, the house with the iron-roofed barn, and my heir,’ thought he. ‘How can I leave all that? What does this mean? It cannot be!’ These thoughts flashed through his mind. Then he thought of the wormwood tossed by the wind, which he had twice ridden past, and he was seized with such terror that he did not believe in the reality of what was happening to him. ‘Can this be a dream?’ he thought, and tried to wake up but could not. It was real snow that lashed his face and covered him and chilled his right hand from which he had lost the glove, and this was a real desert in which he was now left alone like that wormwood, awaiting an inevitable, speedy, and meaningless death.

> Russian: Вдруг лошадь куда-то ухнула под ним и, завязши в сугробе, стала биться и падать на бок. Василий Андреич соскочил с нее, при соскакивании сдернув на бок шлею, на которую опиралась его нога, и свернув седелку, за которую держался, соскакивая. Как только Василий Андреич соскочил с нее, лошадь справилась, рванулась вперед, сделала прыжок, другой и, опять заржавши и таща за собой волочившееся веретье и шлею, скрылась из вида, оставив Василия Андреича одного в сугробе. Василий Андреич бросился за нею, но снег был так глубок, и шубы на нем так тяжелы, что, увязая каждой ногой выше колена, он, сделав не более 20 шагов, запыхался и остановился. «Роща, валухи, аренда, лавка, кабаки, железом крытый дом и амбар, наследник, — подумал он, — как же это всё останется? Что ж это такое? Не может быть!» — мелькнуло у него в голове. И почему-то ему вспомнился мотавшийся от ветра чернобыльник, мимо которого он проезжал два раза, и на него нашел такой ужас, что он не верил в действительность того, что с ним было. Он подумал: «Не во сне ли всё это?» — и хотел проснуться, но просыпаться некуда было. Это был действительный снег, который хлестал ему в лицо и засыпал его и холодил его правую руку, с которой он потерял перчатку, и это была действительная пустыня, та, в которой он теперь оставался один, как тот чернобыльник, ожидая неминуемой, скорой и бессмысленной смерти.

[¶7] ‘Queen of Heaven! Holy Father Nicholas, teacher of temperance!’ he thought, recalling the service of the day before and the holy icon with its black face and gilt frame, and the tapers which he sold to be set before that icon and which were almost immediately brought back to him scarcely burnt at all, and which he put away in the store-chest. He began to pray to that same Nicholas the Wonder-Worker to save him, promising him a thanksgiving service and some candles. But he clearly and indubitably realized that the icon, its frame, the candles, the priest, and the thanksgiving service, though very important and necessary in church, could do nothing for him here, and that there was and could be no connexion between those candles and services and his present disastrous plight. ‘I must not despair,’ he thought. ‘I must follow the horse’s track before it is snowed under. He will lead me out, or I may even catch him. Only I must not hurry, or I shall stick fast and be more lost than ever.’ But in spite of his resolution to go quietly, he rushed forward and even ran, continually falling, getting up and falling again. The horse’s track was already hardly visible in places where the snow did not lie deep. ‘I am lost!’ thought Vasili Andreevich. ‘I shall lose the track and not catch the horse.’ But at that moment he saw something black. It was Mukhorty, and not only Mukhorty, but the sledge with the shafts and the kerchief. Mukhorty, with the sacking and the breechband twisted round to one side, was standing not in his former place but nearer to the shafts, shaking his head which the reins he was stepping on drew downwards. It turned out that Vasili Andreevich had sunk in the same ravine Nikita had previously fallen into, and that Mukhorty had been bringing him back to the sledge and he had got off his back no more than fifty paces from where the sledge was.

> Russian: «Царица небесная, святителю отче Миколае, воздержания учителю», — вспомнил он вчерашние молебны и образ с черным ликом в золотой ризе и свечи, которые он продавал к этому образу и которые тотчас приносили ему назад, и которые он, чуть обгоревшие, прятал в ящик. И он стал просить этого самого Николая-чудотворца, чтобы он спас его, обещал ему молебен и свечи. Но тут же он ясно, несомненно понял, что этот лик, риза, свечи, священник, молебны, — всё это было очень важно и нужно там, в церкви, но что здесь они ничего не могли сделать ему, что между этими свечами и молебнами и его бедственным теперешним положением нет и не может быть никакой связи. «Надо не унывать», — подумал он. — «Надо итти по следам лошади, а то и те занесет, — пришло ему в голову. — Она выведет, а то и поймаю. Только не торопиться, а то зарьяешь и хуже пропадешь». Но, несмотря на намерение итти тихо, он бросился вперед и бежал, беспрестанно падая, поднимаясь и опять падая. След лошади уже становился чуть заметен в тех местах, где снег был неглубок. «Пропал я, — подумал Василий Андреич, — потеряю и след, и лошади не догоню». Но в ту же минуту, взглянув вперед, он увидал что-то черное. Это был Мухортый и не только один Мухортый, но и сани и оглобли с платком. Мухортый со сбитой на бок шлеей и веретьем стоял теперь не на прежнем месте, а ближе к оглоблям, и мотал головой, которую заступленный повод притягивал ему книзу. Оказалось, что завяз Василий Андреич в той самой лощине, в которой они завязли еще с Никитой, что лошадь везла его назад к саням, и что соскочил он с нее не больше 50 шагов от того места, где были сани.