---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 100 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/100/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 100. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/100/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 100. Book Two · Chapter XLI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/100/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/100/#p-N

[¶0] The carriage in which Nekhludoff had taken his place was half filled with people. There were in it servants, working men, factory hands, butchers, Jews, shopmen, workmen’s wives, a soldier, two ladies, a young one and an old one with bracelets on her arm, and a severe-looking gentleman with a cockade on his black cap. All these people were sitting quietly; the bustle of taking their places was long over; some sat cracking and eating sunflower seeds, some smoking, some talking.

> Russian: Вагон, в котором было место Нехлюдова, был до половины полон народом. Были тут прислуга, мастеровые, фабричные, мясники, евреи, приказчики, женщины, жены рабочих, был солдат, были две барыни: одна молодая, другая пожилая с браслетами на оголенной руке и строгого вида господин с кокардой на черной фуражке. Все эти люди, уже успокоенные после размещения, сидели смирно, кто щелкая семечки, кто куря папиросы, кто ведя оживленные разговоры с соседями.

[¶1] Taras sat, looking very happy, opposite the door, keeping a place for Nekhludoff, and carrying on an animated conversation with a man in a cloth coat who sat opposite to him, and who was, as Nekhludoff afterwards found out, a gardener going to a new situation. Before reaching the place where Taras sat Nekhludoff stopped between the seats near a reverend-looking old man with a white beard and nankeen coat, who was talking with a young woman in peasant dress. A little girl of about seven, dressed in a new peasant costume, sat, her little legs dangling above the floor, by the side of the woman, and kept cracking seeds. The old man turned round, and, seeing Nekhludoff, he moved the lappets of his coat off the varnished seat next to him, and said, in a friendly manner:

> Russian: Тарас с счастливым видом сидел направо от прохода, оберегая место для Нехлюдова, и оживленно разговаривал с сидевшим против него мускулистым человеком в расстегнутой суконной поддевке, как потом узнал Нехлюдов, садовником, ехавшим на место. Не доходя до Тараса, Нехлюдов остановился в проходе подле почтенного вида старика с белой бородой, в нанковой поддевке, разговаривавшего с молодой женщиной в деревенской одежде. Рядом с женщиной сидела, далеко не доставая ногами до пола, семилетняя девочка в новом сарафанчике с косичкой почти белых волос и не переставая щелкала семечки. Оглянувшись на Нехлюдова, старик подобрал с глянцовитой лавки, на которой он сидел один, полу своей поддевки и ласково сказал:

[¶2] “Please, here’s a seat.”

> Russian: — Пожалуйте садиться.

[¶3] Nekhludoff thanked him, and took the seat. As soon as he was seated the woman continued the interrupted conversation. She was returning to her village, and related how her husband, whom she had been visiting, had received her in town.

> Russian: Нехлюдов поблагодарил и сел на указанное место. Как только Нехлюдов уселся, женщина продолжала прерванный рассказ. Она рассказывала про то, как ее в городе принял муж, от которого она теперь возвращалась.

[¶4] “I was there during the carnival, and now, by the Lord’s help, I’ve been again,” she said. “Then, God willing, at Christmas I’ll go again.”

> Russian: — Об масленницу была, да вот, Бог привел, теперь побывала, — говорила она. — Теперь, что Бог даст, на Рожество.

[¶5] “That’s right,” said the old man, with a look at Nekhludoff, “it’s the best way to go and see him, else a young man can easily go to the bad, living in a town.”

> Russian: — Хорошее дело, — сказал старик, оглядываясь на Нехлюдова, — проведывать надо, а то человек молодой избалуется, в городе живучи.

[¶6] “Oh, no, sir, mine is not such a man. No nonsense of any kind about him; his life is as good as a young maiden’s. The money he earns he sends home all to a copeck. And, as to our girl here, he was so glad to see her, there are no words for it,” said the woman, and smiled.

> Russian: — Нет, дедушка, мой — не такой человек. Не то что глупостей каких, он как красная девушка. Денежки все до копеечки домой посылает. А уж девчонке рад, рад был, что и сказать нельзя, — сказала женщина, улыбаясь.

[¶7] The little girl, who sat cracking her seeds and spitting out the shells, listened to her mother’s words, and, as if to confirm them, looked up with calm, intelligent eyes into Nekhludoff’s and the old man’s faces.

> Russian: Плевавшая семечки и слушавшая мать девочка, как бы подтверждая слова матери, взглянула спокойными, умными глазами в лицо старика и Нехлюдова.

[¶8] “Well, if he’s good, that’s better still,” said the old man. “And none of that sort of thing?” he added, with a look at a couple, evidently factory hands, who sat at the other side of the carriage. The husband, with his head thrown back, was pouring vodka down his throat out of a bottle, and the wife sat holding a bag, out of which they had taken the bottle, and watched him intently.

> Russian: — А умный, так и того лучше, — сказал старик. — А вот этим не займается? — прибавил он, указывая глазами на парочку — мужа с женой, очевидно фабричных, сидевших на другой стороне прохода. Фабричный — муж, приставив ко рту бутылку с водкой, закинув голову, тянул из нее, а жена, держа в руке мешок, из которого вынута была бутылка, пристально смотрела на мужа.

[¶9] “No, mine neither drinks nor smokes,” said the woman who was conversing with the old man, glad of the opportunity of praising her husband once more. “No, sir, the earth does not hold many such.” And, turning to Nekhludoff, she added, “That’s the sort of man he is.”

> Russian: — Нет, мой и не пьет и не курит, — сказала женщина, собеседница старика, пользуясь случаем еще раз похвалить своего мужа. — Таких людей, дедушка, мало земля родит. Вот он какой, — сказала она, обращаясь и к Нехлюдову.

[¶10] “What could be better,” said the old man, looking at the factory worker, who had had his drink and had passed the bottle to his wife. The wife laughed, shook her head, and also raised the bottle to her lips. Noticing Nekhludoff’s and the old man’s look directed towards them, the factory worker addressed the former.

> Russian: — Чего лучше, — повторил старик, глядевший на пьющего фабричного. Фабричный, отпив из бутылки, подал ее жене. Жена взяла бутылку и, смеясь и покачивая головой, приложила ее тоже ко рту. Заметив на себе взгляд Нехлюдова и старика, фабричный обратился к ним:

[¶11] “What is it, sir? That we are drinking? Ah, no one sees how we work, but every one sees how we drink. I have earned it, and I am drinking and treating my wife, and no one else.”

> Russian: — Что, барин? Что пьем-то мы? Как работаем — никто не видит, а вот как пьем — все видят. Заработал — и пью и супругу потчую. И больше никаких.

[¶12] “Yes, yes,” said Nekhludoff, not knowing what to say.

> Russian: — Да, да, — сказал Нехлюдов, не зная, что ответить.

[¶13] “True, sir. My wife is a steady woman. I am satisfied with my wife, because she can feel for me. Is it right what I’m saying, Mavra?”

> Russian: — Верно, барин? Супруга моя женщина твердая! Я супругой доволен, потому она меня может жалеть. Так я говорю, Мавра?

[¶14] “There you are, take it, I don’t want any more,” said the wife, returning the bottle to him. “And what are you jawing for like that?” she added.

> Russian: — Ну, на, возьми. Не хочу больше, — сказала жена, отдавая ему бутылку. — И что лопочешь без толку, — прибавила она.

[¶15] “There now! She’s good--that good; and suddenly she’ll begin squeaking like a wheel that’s not greased. Mavra, is it right what I’m saying?”

> Russian: — Вот так-то, — продолжал фабричный, — то хороша-хороша, а то и заскрипит, как телега немазанная. Мавра, так я говорю?

[¶16] Mavra laughed and moved her hand with a tipsy gesture.

> Russian: Мавра, смеясь, пьяным жестом махнула рукой.

[¶17] “Oh, my, he’s at it again.”

> Russian: — Ну, понес...

[¶18] “There now, she’s that good--that good; but let her get her tail over the reins, and you can’t think what she’ll be up to. . . . Is it right what I’m saying? You must excuse me, sir, I’ve had a drop! What’s to be done?” said the factory worker, and, preparing to go to sleep, put his head in his wife’s lap.

> Russian: — Вот так-то, хороша-хороша, да до поры до времени, а попади ей вожжа под хвост, она то сделает, что и вздумать нельзя... Верно я говорю. Вы меня, барин, извините. Я выпил, ну, что же теперь делать... — сказал фабричный и стал укладываться спать, положив голову на колени улыбающейся жены.

[¶19] Nekhludoff sat a while with the old man, who told him all about himself. The old man was a stove builder, who had been working for 53 years, and had built so many stoves that he had lost count, and now he wanted to rest, but had no time. He had been to town and found employment for the young ones, and was now going to the country to see the people at home. After hearing the old man’s story, Nekhludoff went to the place that Taras was keeping for him.

> Russian: Нехлюдов посидел несколько времени с стариком, который рассказал ему про себя, что он печник, 53 года работает и склал на своем веку печей что и счету нет, а теперь собирается отдохнуть, да всё некогда. Был вот в городе, поставил ребят на дело, а теперь едет в деревню домашних проведать. Выслушав рассказ старика, Нехлюдов встал и пошел на то место, которое берег для него Тарас.

[¶20] “It’s all right, sir; sit down; we’ll put the bag here,” said the gardener, who sat opposite Taras, in a friendly tone, looking up into Nekhludoff’s face.

> Russian: — Что ж, барин, садитесь. Мы мешок сюда примем, — ласково сказал, взглянув вверх, в лицо Нехлюдова, сидевший напротив Тараса садовник.

[¶21] “Rather a tight fit, but no matter since we are friends,” said Taras, smiling, and lifting the bag, which weighed more than five stone, as if it were a feather, he carried it across to the window. “Plenty of room; besides, we might stand up a bit; and even under the seat it’s as comfortable as you could wish. What’s the good of humbugging?” he said, beaming with friendliness and kindness.

> Russian: — В тесноте, да не в обиде, — сказал певучим голосом улыбающийся Тарас и, как перышко, своими сильными руками поднял свой двухпудовый мешок и перенес его к окну. — Места много, а то и постоять можно, и под лавкой можно. Уж на что покойно. А то вздорить! — говорил он, сияя добродушием и ласковостью.

[¶22] Taras spoke of himself as being unable to utter a word when quite sober; but drink, he said, helped him to find the right words, and then he could express everything. And in reality, when he was sober Taras kept silent; but when he had been drinking, which happened rarely and only on special occasions, he became very pleasantly talkative. Then he spoke a great deal, spoke well and very simply and truthfully, and especially with great kindliness, which shone in his gentle, blue eyes and in the friendly smile that never left his lips. He was in such a state to-day. Nekhludoff’s approach interrupted the conversation; but when he had put the bag in its place, Taras sat down again, and with his strong hands folded in his lap, and looking straight into the gardener’s face, continued his story. He was telling his new acquaintance about his wife and giving every detail: what she was being sent to Siberia for, and why he was now following her. Nekhludoff had never heard a detailed account of this affair, and so he listened with interest. When he came up, the story had reached the point when the attempt to poison was already an accomplished fact, and the family had discovered that it was Theodosia’s doing.

> Russian: Тарас говорил про себя, что когда он не выпьет, у него слов нет, а что у него от вина находятся слова хорошие, и он всё сказать может. И действительно, в трезвом состоянии Тарас больше молчал; когда же выпивал, что случалось с ним редко и и только в особенных случаях, то делался особенно приятно разговорчив. Он говорил тогда и много и хорошо, с большой простотою, правдивостью и, главное, ласковостью, которая так и светилась из его добрых голубых глаз и не сходящей с губ приветливой улыбки. В таком состоянии он был сегодня. Приближение Нехлюдова на минуту остановило его речь. Но, устроив мешок, он сел по-прежнему и, положив сильные рабочие руки на колени, глядя прямо в глаза садовнику, продолжал свой рассказ. Он рассказывал своему новому знакомому во всех подробностях историю своей жены, за что ее ссылали, и почему он теперь ехал за ней в Сибирь. Нехлюдов никогда не слыхал в подробности этого рассказа и потому с интересом слушал. Он застал рассказ в том месте, когда отравление уже совершилось, и в семье узнали, что сделала это Федосья.

[¶23] “It’s about my troubles that I’m talking,” said Taras, addressing Nekhludoff with cordial friendliness. “I have chanced to come across such a hearty man, and we’ve got into conversation, and I’m telling him all.”

> Russian: — Это я про свое горе рассказываю, — сказал Тарас, задушевно дружески обращаясь к Нехлюдову. — Человек такой попался душевный, — разговорились, я и сказываю.

[¶24] “I see,” said Nekhludoff.

> Russian: — Да, да, — сказал Нехлюдов.

[¶25] “Well, then in this way, my friend, the business became known. Mother, she takes that cake. ‘I’m going,’ says she, ‘to the police officer.’ My father is a just old man. ‘Wait, wife,’ says he, ‘the little woman is a mere child, and did not herself know what she was doing. We must have pity. She may come to her senses.’ But, dear me, mother would not hear of it. ‘While we keep her here,’ she says, ‘she may destroy us all like cockroaches.’ Well, friend, so she goes off for the police officer. He bounces in upon us at once. Calls for witnesses.”

> Russian: — Ну, вот таким манером, братец ты мой, узналось дело. Взяла матушка лепешку эту самую, «иду, — говорит, — к уряднику». Батюшка у меня старик правильный. «Погоди, — говорит, — старуха, бабенка — робенок вовсе, сама не знала, что делала, пожалеть надо. Она, може, опамятуется». Куды тебе, не приняла слов никаких. «Пока мы ее держать будем, она, — говорит, — нас, как тараканов, изведет». Убралась, братец ты мой, к уряднику. Тот сейчас взбулгачился к нам... Сейчас понятых.

[¶26] “Well, and you?” asked the gardener.

> Russian: — Ну, а ты-то что? — спросил садовник.

[¶27] “Well, I, you see, friend, roll about with the pain in my stomach, and vomit. All my inside is turned inside out; I can’t even speak. Well, so father he goes and harnesses the mare, and puts Theodosia into the cart, and is off to the police-station, and then to the magistrate’s. And she, you know, just as she had done from the first, so also there, confesses all to the magistrate--where she got the arsenic, and how she kneaded the cake. ‘Why did you do it?’ says he. ‘Why,’ says she, ‘because he’s hateful to me. I prefer Siberia to a life with him.’ That’s me,” and Taras smiled. “Well, so she confessed all. Then, naturally--the prison, and father returns alone. And harvest time just coming, and mother the only woman at home, and she no longer strong. So we think what we are to do. Could we not bail her out? So father went to see an official. No go. Then another. I think he went to five of them, and we thought of giving it up. Then we happened to come across a clerk--such an artful one as you don’t often find. ‘You give me five roubles, and I’ll get her out,’ says he. He agreed to do it for three. Well, and what do you think, friend? I went and pawned the linen she herself had woven, and gave him the money. As soon as he had written that paper,” drawled out Taras, just as if he were speaking of a shot being fired, “we succeeded at once. I went to fetch her myself. Well, friend, so I got to town, put up the mare, took the paper, and went to the prison. ‘What do you want?’ ‘This is what I want,’ say I, ‘you’ve got my wife here in prison.’ ‘And have you got a paper?’ I gave him the paper. He gave it a look. ‘Wait,’ says he. So I sat down on a bench. It was already past noon by the sun. An official comes out. ‘You are Vargoushoff?’ ‘I am.’ ‘Well, you may take her.’ The gates opened, and they led her out in her own clothes quite all right. ‘Well, come along. Have you come on foot?’ ‘No, I have the horse here.’ So I went and paid the ostler, and harnessed, put in all the hay that was left, and covered it with sacking for her to sit on. She got in and wrapped her shawl round her, and off we drove. She says nothing and I say nothing. Just as we were coming up to the house she says, ‘And how’s mother; is she alive?’ ‘Yes, she’s alive.’ ‘And father; is he alive? ‘Yes, he is.’ ‘Forgive me, Taras,’ she says, ‘for my folly. I did not myself know what I was doing.’ So I say, ‘Words won’t mend matters. I have forgiven you long ago,’ and I said no more. We got home, and she just fell at mother’s feet. Mother says, ‘The Lord will forgive you.’ And father said, ‘How d’you do?’ and ‘What’s past is past. Live as best you can. Now,’ says he, ‘is not the time for all that; there’s the harvest to be gathered in down at Skorodino,’ he says. ‘Down on the manured acre, by the Lord’s help, the ground has borne such rye that the sickle can’t tackle it. It’s all interwoven and heavy, and has sunk beneath its weight; that must be reaped. You and Taras had better go and see to it to-morrow.’ Well, friend, from that moment she took to the work and worked so that every one wondered. At that time we rented three desiatins, and by God’s help we had a wonderful crop both of oats and rye. I mow and she binds the sheaves, and sometimes we both of us reap. I am good at work and not afraid of it, but she’s better still at whatever she takes up. She’s a smart woman, young, and full of life; and as to work, friend, she’d grown that eager that I had to stop her. We get home, our fingers swollen, our arms aching, and she, instead of resting, rushes off to the barn to make binders for the sheaves for next day. Such a change!”

> Russian: — А я, братец ты мой, от живота валяюсь да блюю. Bcё нутро выворачивает, ничего и сказать не могу. Сейчас запрег батюшка телегу, посадил Федосью, — в стан, а оттуда к следователю. А она, братец ты мой, как сперначала повинилась во всем, так и следователю всё, как есть, чередом и выложила. И где мышьяк взяла и как лепешки скатала. «Зачем, — говорит, — ты сделала?» — «А потому, — говорит, — постылый он мне. Мне, — говорит, — Сибирь лучше, чем с ним жить», со мной, значит, — улыбаясь говорил Тарас. — Повинилась, значит, во всем. Известное дело, в зàмок. Батюшка один вернулся. А тут рабочая пора подходит, а баба у нас — одна матушка, да и та уж плоха. Думали, как быть, нельзя ли на поруки выручить. Поехал батюшка к начальнику к одному — не вышло, он — к другому. Начальников этих он человек пять объездил. Совсем уж было бросили хлопотать, да напался тут человечек один, из приказных. Ловкач такой, что на редкость сыскать. «Давай, — говорит, — пятерку — выручу». Сошлись на трешнице. Что ж, братец ты мой, я ее же холсты заложил, дал. Как написал он эту бумагу, — протянул Тарас, точно он говорил о выстреле, — сразу вышло. Я сам в те поры уж поднялся, сам за ней в город ездил. Приехал я, братец ты мой, в город. Сейчас кобылу на двор поставил, взял бумагу, прихожу в зàмок. «Чего тебе?» Так и так, говорю, хозяйка моя тут у вас заключена. «А бумага, — говорит, — есть?» Сейчас подал бумагу. Глянул он. «Подожди», говорит. Присел я тут на лавочке. Солнце уж за-полдни перешло. Выходит начальник: «ты, — говорит, — Варгушов?» — Я самый. — «Ну, получай», говорит. Сейчас отворили ворота. Вывели ее в одежде в своей, как должно. «Что же, пойдем». — «А ты разве пешой?» — «Нет, я на лошади». Пришли на двор, расчелся я за постой и запрег кобылу, подбил сенца, что осталось, под веретье. Села она, укуталась платком. Поехали. Она молчит, и я молчу. Только стали подъезжать к дому, она и говорит: «А что, матушка жива?» Я говорю: «жива». «А батюшка жив?» — «Жив». — «Прости, — говорит, — меня, Тарас, за мою глупость. Я и сама не знала, что делала». А я говорю: «Много баить не подобаить — давно простил». Больше и говорить не стал. Приехали домой, сейчас она матушке в ноги. Матушка говорит: «Бог простит». А батюшка поздоровкался и говорит: «Что старое поминать. Живи как получше. Нынче, — говорит, — время не такое: с поля убираться надо. За скородным, — говорит, — на навозном осьминнике рожь-матушка такая, Бог дал, родилась, что и крюк не берет, переплелась вся и полегла постелью. Выжать надо. Вот ты с Тараской поди завтра, пожнись». И взялась она, братец ты мой, с того часа работать. Да так работать стала, что на удивление. У нас тогда три десятины наемные были, а Бог дал, что рожь, что овес уродились на редкость. Я кошу, она вяжет, а то оба жнем. Я на работу ловок, из рук не вывалится, а она еще того ловчее, за что ни возьмется. Баба ухватистая да молодая, в соку. И к работе, братец ты мой, такая завистливая стала, что уж я ее укорачиваю. Придем домой, пальцы раздуются, руки гудут, отдохнуть бы надо, а она, не ужинамши, бежит в сарай, на утро свясла готовит. Что сделалось!

[¶28] “Well, and to you? Was she kinder, now?” asked the gardener.

> Russian: — И что ж, и к тебе ласкова стала? — спросил садовник.

[¶29] “That’s beyond question. She clings to me as if we were one soul. Whatever I think she understands. Even mother, angry as she was, could not help saying: ‘It’s as if our Theodosia had been transformed; she’s quite a different woman now!’ We were once going to cart the sheaves with two carts. She and I were in the first, and I say, ‘How could you think of doing that, Theodosia?’ and she says, ‘How could I think of it? just so, I did not wish to live with you. I thought I’d rather die than live with you!’ I say, ‘And now?’ and she says, ‘Now you’re in my heart!’” Taras stopped, and smiled joyfully, shook his head as if surprised. “Hardly had we got the harvest home when I went to soak the hemp, and when I got home there was a summons, she must go to be tried, and we had forgotten all about the matter that she was to be tried for.”

> Russian: — И не говори, так присмолилась ко мне, что как одна душа. Что я вздумаю, она понимает. Уж и матушка, на что сердита, и та говорит: «Федосью нашу точно подменили, совсем другая баба стала». Едем раз на-двоем за снопами, в одной передней сидим с ней. Я и говорю: «Как же ты это, Федосья, то дело вздумала?» — «А как вздумала, — говорит, — не хотела с тобой жить. Лучше, думаю, умру, да не стану». — «Ну, а теперь, — говорю?» — «А теперь, — говорит, — ты у меня у сердце». — Тарас остановился и, радостно улыбаясь, удивленно покачал головой. — Только убрались с поля, повез я пеньку мочить, приезжаю домой, — подождал он, помолчав, — глядь, повестка — судить. А мы и думать забыли, за что судить-то.

[¶30] “It can only be the evil one,” said the gardener. “Could any man of himself think of destroying a living soul? We had a fellow once--” and the gardener was about to commence his tale when the train began to stop.

> Russian: — Не иначе это, что нечистый, — сказал садовник, — разве сам человек может вздумать душу загубить? Так-то у нас человек один... — и садовник начал было рассказывать, но поезд стал останавливаться.

[¶31] “It seems we are coming to a station,” he said. “I’ll go and have a drink.”

> Russian: — Никак станция, — сказал он, — пойти напиться.

[¶32] The conversation stopped, and Nekhludoff followed the gardener out of the carriage onto the wet platform of the station.

> Russian: Разговор прекратился, и Нехлюдов вслед за садовником вышел из вагона на мокрые доски платформы.