The political prisoners were kept in two small rooms, the doors of which opened into a part of the passage partitioned off from the rest. The first person Nekhludoff saw on entering into this part of the passage was Simonson in his rubber jacket and with a log of pine wood in his hands, crouching in front of a stove, the door of which trembled, drawn in by the heat inside.
Помещение политических состояло из двух маленьких камер, двери которых выходили в отгороженную часть коридора. Войдя в отгороженную часть коридора, первое лицо, которое увидал Нехлюдов, был Симонсон с сосновым поленом в руке, сидевший в своей куртке на корточках перед дрожащей, втягиваемой жаром заслонкой растопившейся печи.
When he saw Nekhludoff he looked up at him from under his protruding brow, and gave him his hand without rising.
Увидав Нехлюдова, он, не встав с корточек, глядя снизу вверх из-под своих нависших бровей, подал руку.
“I am glad you have come; I want to speak to you,” he said, looking Nekhludoff straight in the eyes with an expression of importance.
— Я рад, что вы пришли, мне нужно вас видеть, — сказал он с значительным видом, прямо глядя в глаза Нехлюдову.
“Yes; what is it?” Nekhludoff asked. “It will do later on; I am busy just now,” and Simonson turned again towards the stove, which he was heating according to a theory of his own, so as to lose as little heat energy as possible.
— А что именно? — спросил Нехлюдов. — После. Теперь я занят. И Симонсон опять взялся за печку, которую он топил по своей особенной теории наименьшей потери тепловой энергии.
Nekhludoff was going to enter in at the first door, when Maslova, stooping and pushing a large heap of rubbish and dust towards the stove with a handleless birch broom, came out of the other. She had a white jacket on, her skirt was tucked up, and a kerchief, drawn down to her eyebrows, protected her hair from the dust. When she saw Nekhludoff, she drew herself up, flushing and animated, put down the broom, wiped her hands on her skirt, and stopped right in front of him. “You are tidying up the apartments, I see,” said Nekhludoff, shaking hands.
Нехлюдов уже хотел пройти в первую дверь, когда из другой двери, согнувшись, с веником в руке, которым она подвигала к печке большую кучу сора и пыли, вышла Маслова. Она была в белой кофте, подтыканной юбке и чулках. Голова ее по самые брови была от пыли повязана белым платком. Увидав Нехлюдова, она разогнулась и, вся красная и оживленная, положила веник и, обтерев руки об юбку, прямо остановилась перед ним. — Приводите в порядок помещение? — сказал Нехлюдов, подавая руку.
“Yes; my old occupation,” and she smiled. “But the dirt! You can’t imagine what it is. We have been cleaning and cleaning. Well, is the plaid dry?” she asked, turning to Simonson.
— Да, мое старинное занятие, — сказала она и улыбнулась. — А грязь такая, что подумать нельзя. Уж мы чистили, чистили. Что же, плед высох? — обратилась она к Симопсону.
“Almost,” Simonson answered, giving her a strange look, which struck Nekhludoff.
— Почти, — сказал Симонсон, глядя на нее каким-то особенным, поразившим Нехлюдова взглядом.
“All right, I’ll come for it, and will bring the cloaks to dry. Our people are all in here,” she said to Nekhludoff, pointing to the first door as she went out of the second.
— Ну, так я приду за ним и принесу шубы сушить. Наши все тут, — сказала она Нехлюдову, уходя в дальнюю и указывая на ближнюю дверь.
Nekhludoff opened the door and entered a small room dimly lit by a little metal lamp, which was standing low down on the shelf bedstead. It was cold in the room, and there was a smell of the dust, which had not had time to settle, damp and tobacco smoke. Only those who were close to the lamp were clearly visible, the bedsteads were in the shade and wavering shadows glided over the walls. Two men, appointed as caterers, who had gone to fetch boiling water and provisions, were away; most of the political prisoners were gathered together in the small room. There was Nekhludoff’s old acquaintance, Vera Doukhova, with her large, frightened eyes, and the swollen vein on her forehead, in a grey jacket with short hair, and thinner and yellower than ever.. She had a newspaper spread out in front of her, and sat rolling cigarettes with a jerky movement of her hands.
Нехлюдов отворил дверь и вошел в небольшую камеру, слабо освещенную маленькой металлической лампочкой, низко стоявшей на нарах. В камере было холодно и пахло неосевшей пылью, сыростью и табаком. Жестяная лампа ярко освещала находящихся около нее, но нары были в тени, и по стенам ходили колеблющиеся тени. В небольшой камере были все, за исключением двух мужчин, заведывавших продовольствием и ушедших за кипятком и провизией. Тут была старая знакомая Нехлюдова, еще более похудевшая и пожелтевшая Вера Ефремовна с своими огромными испуганными глазами и налившейся жилой на лбу, в серой кофте и с короткими волосами. Она сидела перед газетной бумагой с рассыпанным на ней табаком и набивала его порывистыми движениями в папиросные гильзы.
Emily Rintzeva, whom Nekhludoff considered to be the pleasantest of the political prisoners, was also here. She looked after the housekeeping, and managed to spread a feeling of home comfort even in the midst of the most trying surroundings. She sat beside the lamp, with her sleeves rolled up, wiping cups and mugs, and placing them, with her deft, red and sunburnt hands, on a cloth that was spread on the bedstead. Rintzeva was a plain-looking young woman, with a clever and mild expression of face, which, when she smiled, had a way of suddenly becoming merry, animated and captivating. It was with such a smile that she now welcomed Nekhludoff.
Тут же была и одна из самых для Нехлюдова приятных политических женщин — Эмилия Ранцева, заведывавшая внешним хозяйством и придававшая ему, при самых даже тяжелых условиях, женскую домовитость и привлекательность. Она сидела подле лампы и с засученными рукавами над загоревшими красивыми и ловкими руками перетирала и расставляла кружки и чашки на постланное на нарах полотенце. Ранцева была некрасивая молодая женщина с умным и кротким выражением лица, которое имело свойство вдруг, при улыбке, преображаться и делаться веселым, бодрым и обворожительным. Она теперь встретила такой улыбкой Нехлюдова.
“Why, we thought you had gone back to Russia,” she said.
— А мы думали, что вы уже совсем в Россию уехали, — сказала она.
Here in a dark corner was also Mary Pavlovna, busy with a little, fair-haired girl, who kept prattling in her sweet, childish accents.
Тут же была в тени, в дальнем углу, и Марья Павловна, что-то делавшая с маленькой белоголовой девчонкой, которая не переставая что-то лопотала своим милым детским голоском.
“How nice that you have come,” she said to Nekhludoff. “Have you seen Katusha? And we have a visitor here,” and she pointed to the little girl.
— Как хорошо, что вы пришли. Видели Катю? — спросила она Нехлюдова. — А у нас вот какая гостья. — Она показала на девочку.
Here was also Anatole Kryltzoff with felt boots on, sitting in a far corner with his feet under him, doubled up and shivering, his arms folded in the sleeves of his cloak, and looking at Nekhludoff with feverish eyes. Nekhludoff was going up to him, but to the right of the door a man with spectacles and reddish curls, dressed in a rubber jacket, sat talking to the pretty, smiling Grabetz. This was the celebrated revolutionist Novodvoroff. Nekhludoff hastened to greet him. He was in a particular hurry about it, because this man was the only one among all the political prisoners whom he disliked. Novodvoroff’s eyes glistened through his spectacles as he looked at Nekhludoff and held his narrow hand out to him.
Тут же был и Анатолий Крыльцов. Исхудалый и бледный, с поджатыми под себя ногами в валенках, он, сгорбившись и дрожа, сидел в дальнем углу нар и, засунув руки в рукава полушубка, лихорадочными глазами смотрел на Нехлюдова. Нехлюдов хотел подойти к нему, но направо от двери, разбирая что-то в мешке и разговаривая с хорошенькой улыбающейся Грабец, сидел курчавый рыжеватый человек в очках и гуттаперчевой куртке. Это был знаменитый революционер Новодворов, и Нехлюдов поспешил поздороваться с ним. Он особенно поторопился это сделать потому, что из всех политических этой партии один этот человек был неприятен ему. Новодворов блеснул через очки своими голубыми глазами на Нехлюдова и, нахмурившись, подал ему свою узкую руку.
“Well, are you having a pleasant journey?” he asked, with apparent irony.
— Что же, приятно путешествуете? — сказал он, очевидно, иронически.
“Yes, there is much that is interesting,” Nekhludoff answered, as if he did not notice the irony, but took the question for politeness, and passed on to Kryltzoff.
— Да, много интересного, — отвечал Нехлюдов, делая вид, что не видит иронии, а принимает это за любезность, и подошел к Крыльцову.
Though Nekhludoff appeared indifferent, he was really far from indifferent, and these words of Novodvoroff, showing his evident desire to say or do something unpleasant, interfered with the state of kindness in which Nekhludoff found himself, and he felt depressed and sad.
Наружно Нехлюдов выказал равнодушие, но в душе он далеко не был равнодушен к Новодворову. Эти слова Новодворова, его очевидное желание сказать и сделать неприятное нарушили то благодушное настроение, в котором находился Нехлюдов. И ему стало уныло и грустно.
“Well, how are you?” he asked, pressing Kryltzoff’s cold and trembling hand.
— Что, как здоровье? — сказал он, пожимая холодную и дрожащую руку Крыльцова.
“Pretty well, only I cannot get warm; I got wet through,” Kryltzoff answered, quickly replacing his hands into the sleeves of his cloak. “And here it is also beastly cold. There, look, the window-panes are broken,” and he pointed to the broken panes behind the iron bars. “And how are you? Why did you not come?” “I was not allowed to, the authorities were so strict, but to-day the officer is lenient.”
— Да ничего, не согреюсь только, измок, — сказал Крыльцов, поспешно пряча руку в рукав полушубка. — И здесь собачий холод. Вон окна разбиты. — Он указал на разбитые в двух местах стекла за железными решетками. — Что вы, отчего не были? — Не пускают, строгое начальство. Нынче только офицер оказался обходительный.
“Lenient indeed!” Kryltzoff remarked. “Ask Mary what she did this morning.”
— Ну, хорош обходительный! — сказал Крыльцов. — Спросите Машу, что он утром делал.
Mary Pavlovna from her place in the corner related what had happened about the little girl that morning when they left the halting station.
Марья Павловна, не вставая с своего места, рассказала то, что произошло с девочкой утром при выходе из этапа.
“I think it is absolutely necessary to make a collective protest,” said Vera Doukhova, in a determined tone, and yet looking now at one, now at another, with a frightened, undecided look. “Valdemar Simonson did protest, but that is not sufficient.”
— По-моему, необходимо заявить коллективный протест, — решительным голосом сказала Вера Ефремовна, вместе с тем нерешительно и испуганно взглядывая на лица то того, то другого. — Владимир заявил, но этого мало.
“What protest!” muttered Kryltzoff, cross and frowning. Her want of simplicity, artificial tone and nervousness had evidently been irritating him for a long time. “Are you looking for Katusha?” he asked, addressing Nekhludoff. “She is working all the time. She has cleaned this, the men’s room, and now she has gone to clean the women’s! Only it is not possible to clean away the fleas. And what is Mary doing there?” he asked, nodding towards the corner where Mary Pavlovna sat.
— Какой протест? — досадливо морщась, проговорил Крыльцов. Очевидно, непростота, искусственность тона и нервность Веры Ефремовны уже давно раздражали его. — Вы Катю ищете? — обратился он к Нехлюдову. — Она всё работает, чистит. Эту вычистила, нашу — мужскую; теперь женскую. Только блох уж не вычистить, едят поедом. А Маша что там делает? — спросил он, указывая головой на угол, в котором была Марья Павловна.
“She is combing out her adopted daughter’s hair,” replied Rintzeva.
— Вычесывает свою приемную дочку, — сказала Ранцева.
“But won’t she let the insects loose on us?” asked Kryltzoff.
— А насекомых она не распустит на нас? — сказал Крыльцов.
“No, no; I am very careful. She is a clean little girl now. You take her,” said Mary, turning to Rintzeva, “while I go and help Katusha, and I will also bring him his plaid.”
— Нет, нет, я аккуратно. Она теперь чистенькая, — сказала Марья Павловна. — Возьмите ее, — обратилась она к Ранцевой, — а я пойду помогу Кате. Да и плед ему принесу.
Rintzeva took the little girl on her lap, pressing her plump, bare, little arms to her bosom with a mother’s tenderness, and gave her a bit of sugar. As Mary Pavlovna left the room, two men came in with boiling water and provisions.
Ранцева взяла девочку и, с материнскою нежностью прижимая к себе голенькие и пухленькие ручки ребенка, посадила к себе на колени и подала ей кусок сахара. Марья Павловна вышла, а вслед за ней в камеру вошли два человека с кипятком и провизией.