---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 114 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/114/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 114. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/114/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 114. Book Three · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/114/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/114/#p-N

[¶0] The stove had burned up and got warm, the tea was made and poured out into mugs and cups, and milk was added to it; rusks, fresh rye and wheat bread, hard-boiled eggs, butter, and calf’s head and feet were placed on the cloth. Everybody moved towards the part of the shelf beds which took the place of the table and sat eating and talking. Rintzeva sat on a box pouring out the tea. The rest crowded round her, only Kryltzoff, who had taken off his wet cloak and wrapped himself in his dry plaid and lay in his own place talking to Nekhludoff.

> Russian: Печка истопилась, согрелась, чай был заварен и paзлит по стаканам и кружкам и забелен молоком, были выложены баранки, свежий ситный и пшеничный хлеб, крутые яйца, масло и телячья голова и ножки. Все подвинулись к месту на нарах, заменяющему стол, и пили, ели и разговаривали. Ранцева сидела на ящике, разливая чай. Вокруг нее столпились все остальные, кроме Крыльцова, который, сняв мокрый полушубок и завернувшись в сухой плед, лежал на своем месте и разговаривал с Нехлюдовым.

[¶1] After the cold and damp march and the dirt and disorder they had found here, and after the pains they had taken to get it tidy, after having drunk hot tea and eaten, they were all in the best and brightest of spirits.

> Russian: После холода, сырости во время перехода, после грязи и неурядицы, которую они нашли здесь, после трудов, положенных на то, чтобы привести всё в порядок, после принятия пищи и горячего чая все были в самом приятном, радостном настроении.

[¶2] The fact that the tramp of feet, the screams and abuse of the criminals, reached them through the wall, reminding them of their surroundings, seemed only to increase the sense of coziness. As on an island in the midst of the sea, these people felt themselves for a brief interval not swamped by the degradation and sufferings which surrounded them; this made their spirits rise, and excited them. They talked about everything except their present position and that which awaited them. Then, as it generally happens among young men, and women especially, if they are forced to remain together, as these people were, all sorts of agreements and disagreements and attractions, curiously blended, had sprung up among them. Almost all of them were in love. Novodvoroff was in love with the pretty, smiling Grabetz. This Grabetz was a young, thoughtless girl who had gone in for a course of study, perfectly indifferent to revolutionary questions, but succumbing to the influence of the day, she compromised herself in some way and was exiled. The chief interest of her life during the time of her trial in prison and in exile was her success with men, just as it had been when she was free. Now on the way she comforted herself with the fact that Novodvoroff had taken a fancy to her, and she fell in love with him. Vera Doukhova, who was very prone to fall in love herself, but did not awaken love in others, though she was always hoping for mutual love, was sometimes drawn to Nabatoff, then to Novodvoroff. Kryltzoff felt something like love for Mary Pavlovna. He loved her with a man’s love, but knowing how she regarded this sort of love, hid his feelings under the guise of friendship and gratitude for the tenderness with which she attended to his wants. Nabatoff and Rintzeva were attached to each other by very complicated ties. Just as Mary Pavlovna was a perfectly chaste maiden, in the same way Rintzeva was perfectly chaste as her own husband’s wife. When only a schoolgirl of sixteen she fell in love with Rintzeff, a student of the Petersburg University, and married him before he left the university, when she was only nineteen years old. During his fourth year at the university her husband had become involved in the students’ rows, was exiled from Petersburg, and turned revolutionist. She left the medical courses she was attending, followed him, and also turned revolutionist. If she had not considered her husband the cleverest and best of men she would not have fallen in love with him; and if she had not fallen in love would not have married; but having fallen in love and married him whom she thought the best and cleverest of men, she naturally looked upon life and its aims in the way the best and cleverest of men looked at them. At first he thought the aim of life was to learn, and she looked upon study as the aim of life. He became a revolutionist, and so did she. She could demonstrate very clearly that the existing state of things could not go on, and that it was everybody’s duty to fight this state of things and to try to bring about conditions in which the individual could develop freely, etc. And she imagined that she really thought and felt all this, but in reality she only regarded everything her husband thought as absolute truth, and only sought for perfect agreement, perfect identification of her own soul with his which alone could give her full moral satisfaction. The parting with her husband and their child, whom her mother had taken, was very hard to bear; but she bore it firmly and quietly, since it was for her husband’s sake and for that cause which she had not the slightest doubt was true, since he served it. She was always with her husband in thoughts, and did not love and could not love any other any more than she had done before. But Nabatoff’s devoted and pure love touched and excited her. This moral, firm man, her husband’s friend, tried to treat her as a sister, but something more appeared in his behaviour to her, and this something frightened them both, and yet gave colour to their life of hardship.

> Russian: То, что за стеной слышался топот, крики и ругательства уголовных, как бы напоминая о том, чтò окружало их, еще усиливало чувство уютности. Как на островке среди моря, люди эти чувствовали себя на время не залитыми теми унижениями и страданиями, которые окружали их, и вследствие этого находились в приподнятом, возбужденном состоянии. Говорили обо всем, но только не о своем положении и о том, что ожидало их. Кроме того, как это всегда бывает между молодыми мужчинами и женщинами, в особенности когда они насильно соединены, как были соединены все эти люди, между ними возникли согласные и несогласные, различно переплетающиеся влечения друг к другу. Они почти все были влюблены. Новодворов был влюблен в хорошенькую улыбающуюся Грабец. Грабец эта была молоденькая курсистка, очень мало думавшая и совершенно равнодушная к вопросам революции. Но она подчинилась влиянию времени, чем-то компрометировала себя и была сослана. Как на воле главные интересы ее жизни состояли в успехах у мужчин, так точно это продолжало быть и на допросах, и в тюрьме, и в ссылке. Теперь, во время перехода, она утешалась тем, что Новодворов увлекся ею, и сама влюбилась в него. Вера Ефремовна, очень влюбчивая и не возбуждавшая к себе любви, но всегда надеющаяся на взаимность, была влюблена то в Набатова, то в Новодворова. Что-то похожее на влюбленье было со стороны Крыльцова к Марье Павловне. Он любил ее, как мужчины любят женщин, но, зная ее отношение к любви, искусно скрывал свое чувство под видом дружбы и благодарности за то, что она с особенной нежностью ухаживала за ним. Набатов и Ранцева были связаны очень сложными любовными отношениями. Как Марья Павловна была вполне целомудренная девственница, так Ранцева была вполне целомудренная мужняя жена-женщина. Шестнадцати лет, еще в гимназии, она полюбила Ранцева, студента петербургского университета, и девятнадцати лет вышла за него замуж, пока еще он был в университете. С четвертого курса муж ее, замешанный в университетской истории, был выслан из Петербурга и сделался революционером. Она же оставила медицинские курсы, которые слушала, поехала за ним и тоже сделалась революционеркой. Если бы ее муж не был тем человеком, которого она считала самым хорошим, самым умным из всех людей на свете, она бы не полюбила его, а не полюбив, не вышла бы замуж. Но, раз полюбив и выйдя замуж за самого, по ее убеждениям, хорошего и умного человека на свете, она, естественно, понимала жизнь и цель ее точно так же, как понимал ее самый лучший и умный человек на свете. Он сначала понимал жизнь в том, чтобы учиться, и она в том же понимала жизнь. Он сделался революционером, и она стала революционеркой. Она очень хорошо могла доказывать, что существующий порядок невозможен, и что обязанность всякого человека состоит в том, чтобы бороться с этим порядком и пытаться установить тот и политический и экономический строй жизни, при котором личность могла бы свободно развиваться, и т. п. И ей казалось, что она действительно так думает и чувствует, но, в сущности, она думала только то, что всё то, что думает муж, то истинная правда, и искала только одного — полного согласия, слияния с душой мужа, что одно давало ей нравственное удовлетворение. Разлука с мужем и ребенком, которого взяла ее мать, была тяжела ей. Но она переносила эту разлуку твердо и спокойно, зная, что несет это она для мужа и для того дела, которое несомненно истинно, потому что он служит ему. Она всегда была мыслями с мужем и как прежде никого не любила, так и теперь не могла любить никого, кроме своего мужа. Но преданная и чистая любовь к ней Набатова трогала и волновала ее. Он, нравственный и твердый человек, друг ее мужа, старался обращаться с ней как с сестрой, но в отношениях его к ней проскальзывало нечто большее, и это нечто большее пугало их обоих и вместе с тем украшало теперь их трудную жизнь.

[¶3] So that in all this circle only Mary Pavlovna and Kondratieff were quite free from love affairs.

> Russian: Так что вполне свободными от влюбления были в этом кружке только Марья Павловна и Кондратьев.