--- title: "Resurrection · Воскресение" author: "Leo Tolstoy" translator: "Louise Maude" title_ru: "Воскресение" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 118 of 129 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/118/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 118. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/118/" --- # Resurrection · Воскресение *Leo Tolstoy, tr. Louise Maude* Russian: Воскресение, Лев Толстой A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French. ## 118. Book Three · Chapter XVII Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/118/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/118/#p-N [¶0] “What do you think of that?” said Mary Pavlovna. “In love--quite in love. Now, that’s a thing I never should have expected, that Valdemar Simonson should be in love, and in the silliest, most boyish manner. It is strange, and, to say the truth, it is sad,” and she sighed. > Russian: — А, каково? — сказала Марья Павловна. — Влюблен, совсем влюблен. Вот уж чего никогда не ожидала бы, чтобы Владимир Симонсон влюбился таким самым глупым, мальчишеским влюблением. Удивительно и, по правде скажу, огорчительно, — заключила она, вздохнув. [¶1] “But she? Katusha? How does she look at it, do you think?” Nekhludoff asked. > Russian: — Но она, Катя? Как, вы думаете, относится она к этому? — спросил Нехлюдов. [¶2] “She?” Mary Pavlovna waited, evidently wishing to give as exact an answer as possible. “She? Well, you see, in spite of her past she has one of the most moral natures--and such fine feelings. She loves you--loves you well, and is happy to be able to do you even the negative good of not letting you get entangled with her. Marriage with you would be a terrible fall for her, worse than all that’s past, and therefore she will never consent to it. And yet your presence troubles her.” > Russian: — Она? — Марья Павловна остановилась, очевидно желая как можно точнее ответить на вопрос. — Она? — Видите ли, она, несмотря на ее прошедшее, по природе одна из самых нравственных натур... и так тонко чувствует... Она любит вас, хорошо любит, и счастлива тем, что может сделать вам хоть то отрицательное добро, чтобы не запутать вас собой. Для нее замужество с вами было бы страшным падением, хуже всего прежнего, и потому она никогда не согласится на это. А между тем ваше присутствие тревожит ее. [¶3] “Well, what am I to do? Ought I to vanish?” > Russian: — Так что же, исчезнуть мне? — сказал Нехлюдов. [¶4] Mary Pavlovna smiled her sweet, childlike smile, and said, “Yes, partly.” > Russian: Марья Павловна улыбнулась своей милой детской улыбкой. — Да, отчасти. [¶5] “How is one to vanish partly?” > Russian: — Как же исчезнуть отчасти? [¶6] “I am talking nonsense. But as for her, I should like to tell you that she probably sees the silliness of this rapturous kind of love (he has not spoken to her), and is both flattered and afraid of it. I am not competent to judge in such affairs, you know, still I believe that on his part it is the most ordinary man’s feeling, though it is masked. He says that this love arouses his energy and is Platonic, but I know that even if it is exceptional, still at the bottom it is degrading.” > Russian: — Я соврала; но про нее-то я хотела вам сказать, что, вероятно, она видит нелепость его какой-то восторженной любви (он ничего не говорил ей), и польщена ею, и боится ее. Вы знаете, я не компетентна в этих делах, но мне кажется, что с его стороны самое обыкновенное мужское чувство, хотя и замаскированное. Он говорит, что эта любовь возвышает в нем энергию, и что эта любовь — платоническая. Но я-то знаю, что если это исключительная любовь, то в основе ее лежит непременно всё-таки гадость... Как у Новодворова с Любочкой. [¶7] Mary Pavlovna had wandered from the subject, having started on her favourite theme. > Russian: Марья Павловна отвлеклась от вопроса, разговорившись на свою любимую тему. [¶8] “Well, but what am I to do?” Nekhludoff asked. > Russian: — Но что же мне делать? — спросил Нехлюдов. [¶9] “I think you should tell her everything; it is always best that everything should be clear. Have a talk with her; I shall call her. Shall I?” said Mary Pavlovna. > Russian: — Я думаю, что надо вам сказать ей. Всегда лучше, чтобы было всё ясно. Поговорите с ней, я позову ее. Хотите? — сказала Марья Павловна. [¶10] “If you please,” said Nekhludoff, and Mary Pavlovna went. > Russian: — Пожалуйста, — сказал Нехлюдов, и Марья Павловна вышла. [¶11] A strange feeling overcame Nekhludoff when he was alone in the little room with the sleeping Vera Doukhova, listening to her soft breathing, broken now and then by moans, and to the incessant dirt that came through the two doors that separated him from the criminals. What Simonson had told him freed him from the self-imposed duty, which had seemed hard and strange to him in his weak moments, and yet now he felt something that was not merely unpleasant but painful. He had a feeling that this offer of Simonson’s destroyed the exceptional character of his sacrifice, and thereby lessened its value in his own and others’ eyes; if so good a man who was not bound to her by any kind of tie wanted to join his fate to hers, then this sacrifice was not so great. There may have also been an admixture of ordinary jealousy. He had got so used to her love that he did not like to admit that she loved another. Then it also upset the plans he had formed of living near her while she was doing her term. If she married Simonson his presence would be unnecessary, and he would have to form new plans. Before he had time to analyse his feelings the loud din of the prisoners’ voices came in with a rush (something special was going on among them to-day) as the door opened to let Katusha in. > Russian: Странное чувство охватило Нехлюдова, когда он остался один в маленькой камере, слушая тихое дыхание, прерываемое изредка стонами Веры Ефремовны, и гул уголовных, не переставая раздававшийся за двумя дверями. То, что сказал ему Симонсон, давало ему освобождение от взятого на себя обязательства, которое в минуты слабости казалось ему тяжелым и странным, а между тем ему было что-то не только неприятно, но и больно. В чувстве этом было и то, что предложение Симонсона разрушило исключительность его поступка, уменьшало в глазах своих и чужих людей цену жертвы, которую он приносил: если человек, и такой хороший, ничем не связанный с ней, желал соединить с ней судьбу, то его жертва уже не была так значительна. Было тоже, может быть, простое чувство ревности: он так привык к ее любви к себе, что не мог допустить, чтобы она могла полюбить другого. Было тут и разрушение раз составленного плана — жить при ней, пока она будет отбывать наказание. Если бы она вышла за Симонсона, присутствие его становилось ненужно, и ему нужно было составлять новый план жизни. Он не успел разобраться в своих чувствах, как в отворенную дверь ворвался усиленный звук гула уголовных (у них нынче было что-то особенное), и в камеру вошла Катюша. Она подошла к нему быстрыми шагами. [¶12] She stepped briskly close up to him and said, “Mary Pavlovna has sent me.” > Russian: — Марья Павловна послала меня, — сказала она, останавливаясь близко подле него. [¶13] “Yes, I must have a talk with you. Sit down. Valdemar Simonson has been speaking to me.” > Russian: — Да, мне нужно поговорить. Да присядьте. Владимир Иванович говорил со мной. [¶14] She sat down and folded her hands in her lap and seemed quite calm, but hardly had Nekhludoff uttered Simonson’s name when she flushed crimson. > Russian: Она села, сложив руки на коленях, и казалась спокойною, но, как только Нехлюдов произнес имя Симонсона, она багрово покраснела. [¶15] “What did he say?” she asked. > Russian: — Что же он вам говорил? — спросила она. [¶16] “He told me he wanted to marry you.” > Russian: — Он сказал мне, что хочет жениться на вас. [¶17] Her face suddenly puckered up with pain, but she said nothing and only cast down her eyes. > Russian: Лицо ее вдруг сморщилось, выражая страдание. Она ничего не сказала и только опустила глаза. [¶18] “He is asking for my consent or my advice. I told him that it all depends entirely on you--that you must decide.” > Russian: — Он спрашивает моего согласия или совета. Я сказал, что всё зависит от вас, что вы должны решить. [¶19] “Ah, what does it all mean? Why?” she muttered, and looked in his eyes with that peculiar squint that always strangely affected Nekhludoff. They sat silent for a few minutes looking into each other’s eyes, and this look told much to both of them. > Russian: — Ах, что это? Зачем? — проговорила она и тем странным, всегда особенно сильно действующим на Нехлюдова, косящим взглядом посмотрела ему в глаза. Несколько секунд они молча смотрели в глаза друг друга. И взгляд этот многое сказал и тому и другому. [¶20] “You must decide,” Nekhludoff repeated. > Russian: — Вы должны решить, — повторил Нехлюдов. [¶21] “What am I to decide? Everything has long been decided.” > Russian: — Что мне решать? — сказала она. — Всё давно решено. [¶22] “No; you must decide whether you will accept Mr. Simonson’s offer,” said Nekhludoff. > Russian: — Нет, вы должны решить, принимаете ли вы предложение Владимира Ивановича, — сказал Нехлюдов. [¶23] “What sort of a wife can I be--I, a convict? Why should I ruin Mr. Simonson, too?” she said, with a frown. > Russian: — Какая я жена — каторжная? Зачем мне погубить еще и Владимира Ивановича? — сказала она, нахмурившись. [¶24] “Well, but if the sentence should be mitigated.” > Russian: — Да, но если бы вышло помилование? — сказал Нехлюдов. [¶25] “Oh, leave me alone. I have nothing more to say,” she said, and rose to leave the room. > Russian: — Ах, оставьте меня. Больше нечего говорить, — сказала она и, встав, вышла из камеры.