---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 121 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/121/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 121. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/121/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 121. Book Three · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/121/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/121/#p-N

[¶0] The carters had left the inn long before Nekhludoff awoke. The landlady had had her tea, and came in wiping her fat, perspiring neck with her handkerchief, and said that a soldier had brought a note from the halting station. The note was from Mary Pavlovna. She wrote that Kryltzoff’s attack was more serious than they had imagined. “We wished him to be left behind and to remain with him, but this has not been allowed, so that we shall take him on; but we fear the worst. Please arrange so that if he should be left in the next town, one of us might remain with him. If in order to get the permission to stay I should be obliged to get married to him, I am of course ready to do so.”

> Russian: Когда Нехлюдов проснулся, извозчики уже давно съехали, хозяйка напилась чаю, и отирая платком потную толстую шею, пришла сказать, что этапный солдат принес записку. Записка была от Марьи Павловны. Она писала, что припадок Крыльцова серьезнее, чем они думали. «Мы одно время хотели оставить его и остаться с ним, но этого не позволили, и мы повезем его, но всего боимся. Постарайтесь устроить в городе так, чтобы, если его оставят, оставили бы кого-нибудь из нас. Если для этого нужно, чтобы я вышла за него замуж, то я, разумеется, готова».

[¶1] Nekhludoff sent the young labourer to the post station to order horses and began packing up hurriedly. Before he had drunk his second tumbler of tea the three-horsed postcart drove up to the porch with ringing bells, the wheels rattling on the frozen mud as on stones. Nekhludoff paid the fat-necked landlady, hurried out and got into the cart, and gave orders to the driver to go on as fast as possible, so as to overtake the gang. Just past the gates of the commune pasture ground they did overtake the carts, loaded with sacks and the sick prisoners, as they rattled over the frozen mud, that was just beginning to be rolled smooth by the wheels (the officer was not there, he had gone in advance). The soldiers, who had evidently been drinking, followed by the side of the road, chatting merrily. There were a great many carts. In each of the first carts sat six invalid criminal convicts, close packed. On each of the last two were three political prisoners. Novodvoroff, Grabetz and Kondratieff sat on one, Rintzeva, Nabatoff and the woman to whom Mary Pavlovna had given up her own place on the other, and on one of the carts lay Kryltzoff on a heap of hay, with a pillow under his head, and Mary Pavlovna sat by him on the edge of the cart. Nekhludoff ordered his driver to stop, got out and went up to Kryltzoff. One of the tipsy soldiers waved his hand towards Nekhludoff, but he paid no attention and started walking by Kryltzoff’s side, holding on to the side of the cart with his hand. Dressed in a sheepskin coat, with a fur cap on his head and his mouth bound up with a handkerchief, he seemed paler and thinner than ever. His beautiful eyes looked very large and brilliant. Shaken from side to side by the jottings of the cart, he lay with his eyes fixed on Nekhludoff; but when asked about his health, he only closed his eyes and angrily shook his head. All his energy seemed to be needed in order to bear the jolting of the cart. Mary Pavlovna was on the other side. She exchanged a significant glance with Nekhludoff, which expressed all her anxiety about Kryltzoff’s state, and then began to talk at once in a cheerful manner.

> Russian: Нехлюдов послал малого на станцию за лошадьми и поспешно стал укладываться. Он еще не допил второго стакана, как перекладная тройка, звеня колокольчиками и гремя колесами по замерзшей грязи, как по мостовой, подъехала к крыльцу. Расплатившись с толстошеей хозяйкой, Нехлюдов поспешил выйти и, усевшись на переплет телеги, велел ехать как можно скорей, желая догнать партию. Недалеко за воротами поскотины он действительно догнал телеги, нагруженные мешками и больными, которые громыхали по начинавшей накатываться замерзшей грязи (офицера не было, он уехал вперед). Солдаты, очевидно выпившие, весело болтая, шли сзади и по сторонам дороги. Телег было много. В передних тесно сидело человек по шести слабых уголовных, на задних трех ехали — по три на подводе — политические. На самой задней сидели Новодворов, Грабец и Кондратьев, на второй — Ранцева, Набатов и та слабая женщина в ревматизмах, которой Марья Павловна уступила свое место. На третьей, на сене и подушках, лежал Крыльцов. На облучке подле него сидела Марья Павловна. Нехлюдов остановил ямщика около Крыльцова и пошел к нему. Выпивший конвойный замахал рукой на Нехлюдова, но Нехлюдов, не обращая на него внимания, подошел к телеге, и, держась за грядку, пошел рядом. Крыльцов, в тулупе и мерлушковой шапке, с завязанным платком ртом, казался еще худее и бледнее. Прекрасные глаза ею казались особенно велики и блестящи. Слабо качаясь от толчков дороги, он, не спуская глаз, смотрел на Нехлюдова и на вопрос о здоровье только закрыл глаза и сердито закачал головой. Вся энергия его, очевидно, уходила на перенесение толчков телеги. Марья Павловна сидела на другой стороне телеги. Она переглянулась с Нехлюдовым значительным взглядом, выражавшим всё ее беспокойство о положении Крыльцова, и потом сейчас заговорила веселым голосом:

[¶2] “It seems the officer is ashamed of himself,” she shouted, so as to be heard above the rattle of the wheels. “Bousovkin’s manacles have been removed, and he is carrying his little girl himself. Katusha and Simonson are with him, and Vera, too. She has taken my place.”

> Russian: — Видно, устыдился офицер, — закричала она, чтобы быть слышной из-за грохота колес Нехлюдову. — С Бузовкина сняли наручники. Он сам несет девочку, и с ними идет Катя и Симонсон и вместо меня Верочка.

[¶3] Kryltzoff said something that could not be heard because of the noise, and frowning in the effort to repress his cough shook his head. Then Nekhludoff stooped towards him, so as to hear, and Kryltzoff, freeing his mouth of the handkerchief, whispered:

> Russian: Крыльцов что-то, чего нельзя было расслышать, сказал, указывая на Марью Павловну, и, нахмурившись, очевидно сдерживая кашель, закачал головой. Нехлюдов приблизил голову, чтобы расслышать. Тогда Крыльцов выпростал рот из платка и прошептал:

[¶4] “Much better now. Only not to catch cold.”

> Russian: — Теперь гораздо лучше. Только бы не простудиться.

[¶5] Nekhludoff nodded in acquiescence, and again exchanged a glance with Mary Pavlovna.

> Russian: Нехлюдов кивнул утвердительно головой и переглянулся с Марьей Павловной.

[¶6] “How about the problem of the three bodies?” whispered Kryltzoff, smiling with great difficulty. “The solution is difficult.”

> Russian: — Ну, что проблема трех тел? — прошептал еще Крыльцов и трудно, тяжело улыбнулся. — Мудреное решение?

[¶7] Nekhludoff did not understand, but Mary Pavlovna explained that he meant the well-known mathematical problem which defined the position of the sun, moon and earth, which Kryltzoff compared to the relations between Nekhludoff, Katusha and Simonson. Kryltzoff nodded, to show that Mary Pavlovna had explained his joke correctly.

> Russian: Нехлюдов не понял, но Марья Павловна объяснила ему, что это знаменитая математическая проблема определения отношения трех тел: солнца, луны и земля, и что Крыльцов шутя придумал это сравнение с отношением Нехлюдова, Катюши и Симонсона. Крыльцов кивнул головой в знак того, что Марья Павловна верно объяснила его шутку.

[¶8] “The decision does not lie with me,” Nekhludoff said.

> Russian: — Не за мной решение, — сказал Нехлюдов.

[¶9] “Did you get my note? Will you do it?” Mary Pavlovna asked.

> Russian: — Получили мою записку, сделаете? — спросила Марья Павловна.

[¶10] “Certainly,” answered Nekhludoff; and noticing a look of displeasure on Kryltzoff’s face, he returned to his conveyance, and holding with both hands to the sides of the cart, got in, which jolted with him over the ruts of the rough road. He passed the gang, which, with its grey cloaks and sheepskin coats, chains and manacles, stretched over three-quarters of a mile of the road. On the opposite side of the road Nekhludoff noticed Katusha’s blue shawl, Vera Doukhova’s black coat, and Simonson’s crochet cap, white worsted stockings, with bands, like those of sandals, tied round him. Simonson was walking with the woman and carrying on a heated discussion.

> Russian: — Непременно, — сказал Нехлюдов и, заметив недовольство на лице Крыльцова, отошел к своей повозке, влез на свой провиснувший переплет и, держась за края телеги, встряхивавшей его по колчам ненакатанной дороги, стал обгонять растянувшуюся на версту партию серых халатов и полушубков кандальных и парных в наручнях. На противоположной стороне дороги Нехлюдов узнал синий платок Катюши, черное пальто Веры Ефремовны, куртку и вязаную шапку и белые шерстяные чулки, обвязанные в роде сандалий ремнями, Симонсона. Он шел рядом с женщинами и что-то горячо говорил.

[¶11] When they saw Nekhludoff they bowed to him, and Simonson raised his hat in a solemn manner. Nekhludoff, having nothing to say, did not stop, and was soon ahead of the carts. Having got again on to a smoother part of the road, they drove still more quickly, but they had continually to turn aside to let pass long rows of carts that were moving along the road in both directions. The road, which was cut up by deep ruts, lay through a thick pine forest, mingled with birch trees and larches, bright with yellow leaves they had not yet shed. By the time Nekhludoff had passed about half the gang he reached the end of the forest. Fields now lay stretched along both sides of the road, and the crosses and cupolas of a monastery appeared in the distance. The clouds had dispersed, and it had cleared up completely; the leaves, the frozen puddles and the gilt crosses and cupolas of the monastery glittered brightly in the sun that had risen above the forest. A little to the right mountains began to gleam white in the blue-grey distance, and the trap entered a large village. The village street was full of people, both Russians and other nationalities, wearing peculiar caps and cloaks. Tipsy men and women crowded and chattered round booths, traktirs, public houses and carts. The vicinity of a town was noticeable. Giving a pull and a lash of the whip to the horse on his right, the driver sat down sideways on the right edge of the seat, so that the reins hung over that side, and with evident desire of showing off, he drove quickly down to the river, which had to be crossed by a ferry. The raft was coming towards them, and had reached the middle of the river. About twenty carts were waiting to cross. Nekhludoff had not long to wait. The raft, which had been pulled far up the stream, quickly approached the landing, carried by the swift waters. The tall, silent, broad-shouldered, muscular ferryman, dressed in sheepskins, threw the ropes and moored the raft with practised hand, landed the carts that were on it, and put those that were waiting on the bank on board. The whole raft was filled with vehicles and horses shuffling at the sight of the water. The broad, swift river splashed against the sides of the ferryboats, tightening their moorings. When the raft was full, and Nekhludoff’s cart, with the horses taken out of it, stood closely surrounded by other carts on the side of the raft, the ferryman barred the entrance, and, paying no heed to the prayers of those who had not found room in the raft, unfastened the ropes and set off. All was quiet on the raft; one could hear nothing but the tramp of the ferryman’s boots and the horses changing from foot to foot.

> Russian: Увидав Нехлюдова, женщины поклонились ему, а Симонсон торжественно приподнял шапку. Нехлюдов не имел ничего сказать и, не остановив ямщика, обогнал их. Выехав опять на накатанную дорогу, ямщик поехал еще скорей, но беспрестанно должен был съезжать с накатанного, чтобы объезжать тянувшиеся по дороге в обе стороны обозы. Дорога, вся изрытая глубокими колеями, шла темным хвойным лесом, пестревшим с обеих сторон яркой и песочной желтизной не облетевших еще листьев березы и лиственницы. На половине перегона лес кончился, и с боков открылись елани (поля), показались золотые кресты и куполы монастыря. День совсем разгулялся, облака разошлись, солнце поднялось выше леса, и мокрая листва, и лужи, и куполы, и кресты церкви ярко блестели на солнце. Впереди направо, в сизой дали, забелели далекие горы. Тройка въехала в подгороднее большое село. Улица села была полна народом: и русскими и инородцами в своих странных шапках и халатах. Пьяные и трезвые мужчины и женщины копошились и галдели около лавок, трактиров, кабаков и возов. Чувствовалась близость города. Подстегнув и подтянув правую пристяжную и пересев на козлах бочком, так, чтобы вожжи приходились направо, ямщик, очевидно щеголяя, прокатил по большой улице и, не сдерживая хода, подъехал к реке, через которую переезд был на пароме. Паром был на середине быстрой реки и шел с той стороны. На этой стороне десятка два возов дожидались. Нехлюдову пришлось дожидаться недолго. Забравший высоко вверх против течения паром, несомый быстрой водой, скоро подогнался к доскам пристани. Высокие, широкоплечие, мускулистые и молчаливые перевозчики, в полушубках и броднях, ловко, привычно закинули чалки, закрепили их за столбы и, отложив запоры, выпустили стоявшие на пароме воза на берег и стали грузить воза, сплошь устанавливая паром повозками и шарахающимися от воды лошадьми. Быстрая, широкая река хлестала в борта лодок парома, натягивая канаты. Когда паром был полон, и нехлюдовская телега с отпряженными лошадьми, сжатая со всех сторон возами, стояла у одного края, перевозчики заложили запоры, не обращая внимания на просьбы не поместившихся, скинули чалки и пошли в ход. На пароме было тихо, только слышались топот ног перевозчиков и стук о доски копыт переставлявших ноги лошадей.