When they got to the top of the hill bank the driver turned to Nekhludoff.
Выехав в горку, ямщик обернулся.
“Which hotel am I to drive to?”
— В какую гостиницу везти?
“Which is the best?”
— Какая лучше?
“Nothing could be better than the Siberian, but Dukeoff’s is also good.”
— Чего лучше «Сибирской». А то у Дюкова хорошо.
“Drive to whichever you like.”
— Куда хочешь.
The driver again seated himself sideways and drove faster. The town was like all such towns. The same kind of houses with attic windows and green roofs, the same kind of cathedral, the same kind of shops and stores in the principal street, and even the same kind of policemen. Only the houses were almost all of them wooden, and the streets were not paved. In one of the chief streets the driver stopped at the door of an hotel, but there was no room to be had, so he drove to another. And here Nekhludoff, after two months, found himself once again in surroundings such as he had been accustomed to as far as comfort and cleanliness went. Though the room he was shown to was simple enough, yet Nekhludoff felt greatly relieved to be there after two months of post-carts, country inns and halting stations. His first business was to clean himself of the lice which he had never been able to get thoroughly rid of after visiting a halting station. When he had unpacked he went to the Russian bath, after which he made himself fit to be seen in a town, put on a starched shirt, trousers that had got rather creased along the seams, a frock-coat and an overcoat, and drove to the Governor of the district. The hotel-keeper called an isvostchik, whose well-fed Kirghiz horse and vibrating trap soon brought Nekhludoff to the large porch of a big building, in front of which stood sentinels and a policeman. The house had a garden in front, and at the back, among the naked branches of aspen and birch trees, there grew thick and dark green pines and firs. The General was not well, and did not receive; but Nekhludoff asked the footman to hand in his card all the same, and the footman came back with a favourable reply.
Ямщик опять сел бочком и прибавил хода. Город был как и все города: такие же дома с мезонинами и зелеными крышами, такой же собор, лавки и на главной улице магазины и даже такие же городовые. Только дома были почти все деревянные и улицы немощеные. В одной из наиболее оживленных улиц ямщик остановил тройку у подъезда гостиницы. Но в гостинице не оказалось свободных номеров, так что надо было ехать в другую. В этой другой был свободный номер, и Нехлюдов в первый раз после двух месяцев очутился опять в привычных условиях относительной чистоты и удобства. Как ни мало роскошен был номер, в который отвели Нехлюдова, он испытал большое облегчение после перекладной, постоялых дворов и этапов. Главное, ему нужно было очиститься от вшей, от которых он никогда не мог вполне освободиться после посещения этапов. Разложившись, он тотчас же поехал в баню, а оттуда, приведя себя в городской порядок — надев крахмаленную рубашку и со слежавшимися складками панталоны, сюртук и пальто, — к начальнику края. Приведенный швейцаром гостиницы извозчик на сытой, крупной киргизке, запряженной в дребезжащую пролетку, подвез Нехлюдова к большому красивому зданию, у которого стояли часовые и городовой. Перед домом и за домом был сад, в котором среди облетевших, торчащих голыми сучьями осин и берез густо и темно зеленели ели, сосны и пихты. Генерал был нездоров и не принимал. Нехлюдов всё-таки попросил лакея передать свою карточку, и лакей вернулся с благоприятным ответом:
“You are asked to come in.”
— Приказали просить.
The hall, the footman, the orderly, the staircase, the dancing-room, with its well-polished floor, were very much the same as in Petersburg, only more imposing and rather dirtier. Nekhludoff was shown into the cabinet.
Передняя, лакей, вестовой, лестница, зал с глянцовито натертым паркетом — всё это было похоже на Петербург, только погрязнее и повеличественнее. Нехлюдова ввели в кабинет.
The General, a bloated, potato-nosed man, with a sanguine disposition, large bumps on his forehead, bald head, and puffs under his eyes, sat wrapped in a Tartar silk dressing-gown smoking a cigarette and sipping his tea out of a tumbler in a silver holder.
Генерал, одутловатый, с картофельным носом и выдающимися шишками на лбу и оголенном черепе и мешками под глазами, сангвинический человек, сидел в татарском шелковом халате и с папиросой в руках пил чай из стакана в серебряном подстаканнике.
“How do you do, sir? Excuse my dressing-gown; it is better so than if I had not received you at all,” he said, pulling up his dressing-gown over his fat neck with its deep folds at the nape. “I am not quite well, and do not go out. What has brought you to our remote region?”
— Здравствуйте, батюшка! Извините, что в халате принимаю: всё лучше, чем совсем не принять, — сказал он, запахивая халатом свою толстую, складками сморщенную сзади шею. — Я не совсем здоров и не выхожу. Как это вас занесло в наше тридевятое царство?
“I am accompanying a gang of prisoners, among whom there is a person closely connected with me, said Nekhludoff, and now I have come to see your Excellency partly in behalf of this person, and partly about another business.” The General took a whiff and a sip of tea, put his cigarette into a malachite ashpan, with his narrow eyes fixed on Nekhludoff, listening seriously. He only interrupted him once to offer him a cigarette.
— Я сопутствовал партии арестантов, в которой есть лицо мне близкое, — сказал Нехлюдов, — и вот приехал просить ваше превосходительство отчасти об этом лице и еще об одном обстоятельстве. Генерал затянулся, хлебнул чаю, затушил папироску о малахитовую пепельницу и, не спуская узких, заплывших, блестящих глав с Нехлюдова, серьезно слушал. Он перебил его только затем, чтобы спросить, не хочет ли он курить.
The General belonged to the learned type of military men who believed that liberal and humane views can be reconciled with their profession. But being by nature a kind and intelligent man, he soon felt the impossibility of such a reconciliation; so as not to feel the inner discord in which he was living, he gave himself up more and more to the habit of drinking, which is so widely spread among military men, and was now suffering from what doctors term alcoholism. He was imbued with alcohol, and if he drank any kind of liquor it made him tipsy. Yet strong drink was an absolute necessity to him, he could not live without it, so he was quite drunk every evening; but had grown so used to this state that he did not reel nor talk any special nonsense. And if he did talk nonsense, it was accepted as words of wisdom because of the important and high position which he occupied. Only in the morning, just at the time Nekhludoff came to see him, he was like a reasonable being, could understand what was said to him, and fulfil more or less aptly a proverb he was fond of repeating: “He’s tipsy, but he’s wise, so he’s pleasant in two ways.” The higher authorities knew he was a drunkard, but he was more educated than the rest, though his education had stopped at the spot where drunkenness had got hold of him. He was bold, adroit, of imposing appearance, and showed tact even when tipsy; therefore, he was appointed, and was allowed to retain so public and responsible an office.
Генерал принадлежал к типу ученых военных, полагающих возможным примирение либеральности и гуманности с своею профессиею. Но, как человек от природы умный и добрый, он очень скоро почувствовал невозможность такого примирения и, чтобы не видеть того внутреннего противоречия, в котором он постоянно находился, всё больше и больше отдавался столь распространенной среди военных привычке пить много вина и так предался этой привычке, что после тридцатипятилетней военной службы сделался тем, что врачи называют алкоголиком. Он был весь пропитан вином. Ему достаточно было выпить какой-нибудь жидкости, чтобы чувствовать опьянение. Пить же вино было для него такой потребностью, без которой он не мог жить, и каждый день к вечеру он бывал совсем пьян, хотя так приспособился к этому состоянию, что не шатался и не говорил особенных глупостей. Если же он и говорил их, то он занимал такое важное, первенствующее положение, что какую бы глупость он ни сказал, ее принимали за умные речи. Только утром, именно в то время, когда Нехлюдов застал его, он был похож на разумного человека и мог понимать, чтò ему говорили, и более или менее успешно исполнять на деле пословицу, которую любил повторять: «пьян да умен — два угодья в нем». Высшие власти знали, что он пьяница, но он был всё-таки более образован, чем другие, — хотя и остановился в своем образовании на том месте, где его застало пьянство, — был смел, ловок, представителен, умел и в пьяном виде держать себя с тактом, и потому его назначили и держали на том видном и ответственном месте, которое он занимал.
Nekhludoff told him that the person he was interested in was a woman, that she was sentenced, though innocent, and that a petition had been sent to the Emperor in her behalf. “Yes, well?” said the General.
Нехлюдов рассказал ему, что лицо, интересующее его, — женщина, что она невинно осуждена, что подано о ней на Высочайшее имя. — Так-с. Ну-с? — сказал генерал.
“I was promised in Petersburg that the news concerning her fate should be sent to me not later than this month and to this place-”
— Мне обещали из Петербурга, что известие о судьбе этой женщины вышлется мне не позднее этого месяца и сюда...
The General stretched his hand with its stumpy fingers towards the table, and rang a bell, still looking at Nekhludoff and puffing at his cigarette.
Не спуская глаз с Нехлюдова, генерал протянул с короткими пальцами руку к столу, позвонил и продолжал молча слушать, пыхтя папироской и особенно громко откашливаясь.
“So I would like to ask you that this woman should be allowed to remain here until the answer to her petition comes.”
— Так я просил бы, если возможно, задержать эту женщину здесь до тех пор, как получится ответ на поданное прошение.
The footman, an orderly in uniform, came in.
Вошел лакей, денщик, одетый по-военному.
“Ask if Anna Vasilievna is up,” said the General to the orderly, “and bring some more tea.” Then, turning to Nekhludoff, “Yes, and what else?”
— Спроси, встала ли Анна Васильевна, — сказал генерал денщику, — и подай еще чаю. Еще что-с? — обратился генерал к Нехлюдову.
“My other request concerns a political prisoner who is with the same gang.”
— Другая моя просьба, — продолжал Нехлюдов, — касается политического арестанта, идущего в этой же партии.
“Dear me,” said the General, with a significant shake of the head.
—Вот как! — сказал генерал, значительно кивая головой.
“He is seriously ill--dying, and he will probably be left here in the hospital, so one of the women prisoners would like to stay behind with him.”
— Он тяжело болен — умирающий человек. И его, вероятно, оставят здесь в больнице. Так одна из политических женщин желала бы остаться при нем.
“She is no relation of his?”
— Она чужая ему?
“No, but she is willing to marry him if that will enable her to remain with him.”
— Да, но она готова выйти за него замуж, если только это даст ей возможность остаться при нем.
The General looked fixedly with twinkling eyes at his interlocutor, and, evidently with a wish to discomfit him, listened, smoking in silence.
Генерал пристально смотрел своими блестящими глазами и молчал, слушая, очевидно желая смутить своего собеседника взглядом, и всё курил.
When Nekhludoff had finished, the General took a book off the table, and, wetting his finger, quickly turned over the pages and found the statute relating to marriage.
Когда Нехлюдов кончил, он достал со стола книгу и, быстро мусоля пальцы, которыми перевертывал листы, нашел статью о браке и прочел.
“What is she sentenced to?” he asked, looking up from the book.
— К чему она приговорена? — спросил он, подняв глаза от книги.
“She? To hard labour.”
— Она — к каторге.
“Well, then, the position of one sentenced to that cannot be bettered by marriage.”
— Ну, так положение приговоренного вследствие его брака не может улучшиться.
“Excuse me. Even if a free man should marry her, she would have to serve her term. The question in such cases is, whose is the heavier punishment, hers or his?”
— Позвольте. Если бы на ней женился свободный, она всё точно так же должна отбыть свое наказание. Тут вопрос: кто несет более тяжелое наказание — он или она?
“They are both sentenced to hard labour.”
— Они оба приговорены к каторжным работам.
“Very well; so they are quits,” said the General, with a laugh. “She’s got what he has, only as he is sick he may be left behind, and of course what can be done to lighten his fate shall be done. But as for her, even if she did marry him, she could not remain behind.”
— Ну, так и квит, — смеясь, сказал генерал. — Что ему, то и ей. Его по болезни оставить можно, — продолжал он, — и, разумеется, будет сделано всё, что возможно, для облегчения его участи; но она, хотя бы вышла за него, не может остаться здесь...
“The Generaless is having her coffee,” the footman announced.
— Генеральша кушают кофе, — доложил лакей.
The General nodded and continued:
Генерал кивнул головой и продолжал:
“However, I shall think about it. What are their names? Put them down here.”
— Впрочем, я еще подумаю. Как их фамилии? Запишите, вот сюда.
Nekhludoff wrote down the names.
Нехлюдов записал.
Nekhludoff’s request to be allowed to see the dying man the General answered by saying, “Neither can I do that. Of course I do not suspect you, but you take an interest in him and in the others, and you have money, and here with us anything can be done with money. I have been told to put down bribery. But how can I put down bribery when everybody takes bribes? And the lower their rank the more ready they are to be bribed. How can one find it out across more than three thousand miles? There any official is a little Tsar, just as I am here,” and he laughed. “You have in all likelihood been to see the political prisoners; you gave money and got permission to see them,” he said, with a smile. “Is it not so?”
— И этого не могу, — сказал генерал Нехлюдову на просьбу его видеться с больным. — Я, конечно, вас не подозреваю, — сказал он, — но вы интересуетесь им и другими, и у вас есть деньги. А здесь у нас всё продажное. Мне говорят: искоренить взяточничество. Да как же искоренить, когда все взяточники? И чем ниже чином, тем больше. Ну, где его усмотреть за 5000 верст? Он там царек, такой же, как я здесь, — и он засмеялся. — Вы ведь, верно, виделись с политическими, давали деньги, и вас пускали? — сказал он улыбаясь. — Так ведь?
“Yes, it is.”
— Да, это правда.
“I quite understand that you had to do it. You pity a political prisoner and wish to see him. And the inspector or the convoy soldier accepts, because he has a salary of twice twenty copecks and a family, and he can’t help accepting it. In his place and yours I should have acted in the same way as you and he did. But in my position I do not permit myself to swerve an inch from the letter of the law, just because I am a man, and might be influenced by pity. But I am a member of the executive, and I have been placed in a position of trust on certain conditions, and these conditions I must carry out. Well, so this business is finished. And now let us hear what is going on in the metropolis.” And the General began questioning with the evident desire to hear the news and to show how very human he was.
— Я понимаю, что вы так должны поступить. Вы хотите видеть политического. И вам жалко его. А смотритель или конвойный возьмет, потому что у него два двугривенных жалованья и семья, и ему нельзя не взять. И на его и на вашем месте я поступил бы так же, как и вы и он. Но на своем месте я не позволяю себе отступать от самой строгой буквы закона, именно потому, что я — человек и могу увлечься жалостью. А я исполнителен, мне доверили под известные условия, и я должен оправдать это доверие. Ну вот, этот вопрос кончен. Ну-с, теперь вы расскажите мне, что у вас в метрополии делается? И генерал стал расспрашивать и рассказывать, очевидно желая в одно и то же время и узнать новости показать всё свое значение и свою гуманность.