When they had passed the anteroom and the sickening, stinking corridor, the Englishman and Nekhludoff, accompanied by the inspector, entered the first cell, where those sentenced to hard labour were confined. The beds took up the middle of the cell and the prisoners were all in bed. There were about 70 of them. When the visitors entered all the prisoners jumped up and stood beside the beds, excepting two, a young man who was in a state of high fever, and an old man who did nothing but groan.
Пройдя сени и до тошноты вонючий коридор, в котором, к удивлению своему, они застали двух прямо на пол мочащихся арестантов, смотритель, англичанин и Нехлюдов, провожаемые надзирателями, вошли в первую камеру каторжных. В камере, с нарами в середине, все арестанты уже лежали. Их было человек 70. Они лежали голова с головой и бок с боком. При входе посетителей все, гремя цепями, вскочили и стали у нар, блестя своими свеже-бритыми полуголовами. Остались лежать двое. Один был молодой человек, красный, очевидно в жару, другой — старик, не переставая охавший.
The Englishman asked if the young man had long been ill. The inspector said that he was taken ill in the morning, but that the old man had long been suffering with pains in the stomach, but could not be removed, as the infirmary had been overfilled for a long time. The Englishman shook his head disapprovingly, said he would like to say a few words to these people, asking Nekhludoff to interpret. It turned out that besides studying the places of exile and the prisons of Siberia, the Englishman had another object in view, that of preaching salvation through faith and by the redemption.
Англичанин спросил, давно ли заболел молодой арестант. Смотритель сказал, что с утра, старик же уже давно хворал животом, но поместить его было некуда, так как лазарет давно переполнен. Англичанин неодобрительно покачал головой и сказал, что он желал бы сказать этим людям несколько слов, и попросил Нехлюдова перевести то, что будет говорить. Оказалось, что англичанин, кроме одной цели своего путешествия — описания ссылки и мест заключения в Сибири, имел еще другую цель — проповедывание спасения верою и искуплением.
“Tell them,” he said, “that Christ died for them. If they believe in this they shall be saved.” While he spoke, all the prisoners stood silent with their arms at their sides. “This book, tell them,” he continued, “says all about it. Can any of them read?”
— Скажите им, что Христос жалел их и любил, — сказал он, — и умер за них. Если они будут верить в это, они спасутся. — Пока он говорил, все арестанты молча стояли перед нарами, вытянув руки по швам. — В этой книге, скажите им, — закончил он, — всё это сказано. Есть умеющие читать?
There were more than 20 who could. The Englishman took several bound Testaments out of a hang-bag, and many strong hands with their hard, black nails stretched out from beneath the coarse shirt-sleeves towards him. He gave away two Testaments in this cell.
Оказалось, что грамотных было больше 20 человек. Англичанин вынул из ручного мешка несколько переплетенных Новых Заветов, и мускулистые руки с крепкими черными ногтями из-за посконных рукавов потянулись к нему, отталкивая друг друга. Он роздал в этой камере два Евангелия и пошел в следующую.
The same thing happened in the second cell. There was the same foul air, the same icon hanging between the windows, the same tub to the left of the door, and they were all lying side by side close to one another, and jumped up in the same manner and stood stretched full length with their arms by their sides, all but three, two of whom sat up and one remained lying, and did not even look at the newcomers; these three were also ill. The Englishman made the same speech and again gave away two books. In the third room four were ill. When the Englishman asked why the sick were not put all together into one cell, the inspector said that they did not wish it themselves, that their diseases were not infectious, and that the medical assistant watched them and attended to them.
В следующей камере было то же самое. Такая же была духота, вонь; точно так же впереди, между окнами, висел образ, а налево от двери стояла парашка, и так же все тесно лежали бок с боком, и так же все вскочили и вытянулись, и точно так же не встало три человека. Два поднялись и сели, а один продолжал лежать и даже не посмотрел на вошедших; это были больные. Англичанин точно так же сказал ту же речь и так же дал два Евангелия. В третьей камере слышались крики и возня. Смотритель застучал и закричал: «смирно»! Когда дверь отворили, опять все вытянулись у нар, кроме нескольких больных и двоих дерущихся, которые с изуродованными злобой лицами вцепились друг в друга, один за волосы, другой за бороду. Они только тогда пустили друг друга, когда надзиратель подбежал к ним. У одного был в кровь разбит нос, и текли сопли, слюни и кровь, которые он утирал рукавом кафтана; другой обирал вырванные из бороды волосы. — Староста! — строго крикнул смотритель. Выступил красивый, сильный человек. — Никак-с невозможно унять, ваше высокоблагородие, — сказал староста, весело улыбаясь глазами.
“He has not set foot here for a fortnight,” muttered a voice. The inspector did not say anything and led the way to the next cell. Again the door was unlocked, and all got up and stood silent. Again the Englishman gave away Testaments. It was the same in the fifth and sixth cells, in those to the right and those to the left.
— Вот я уйму, — сказал, хмурясь, смотритель. — What did they fight for? спросил англичанин. Нехлюдов спросил у старосты, за что была драка. — За подвертку, вклепался в чужие, — сказал староста, продолжая улыбаться. — Этот толкнул, тот сдачи дал. Нехлюдов сказал англичанину. — Я бы желал сказать им несколько слов,— сказал англичанин, обращаясь к смотрителю. Нехлюдов перевел. Смотритель сказал: «можете». Тогда англичанин достал свое Евангелие в кожаном переплете. — Пожалуйста, переведите это, — сказал он Нехлюдову. — Вы поссорились и подрались, а Христос, который умер за нас, дал нам другое средство разрешать наши ссоры. Спросите у них, знают ли они, как по закону Христа надо поступить с человеком, который обижает нас. Нехлюдов перевел слова и вопрос англичанина. — Начальству пожалиться, оно разберет? — вопросительно сказал один, косясь на величественного смотрителя. — Вздуть его, вот он и не будет обижать, — сказал другой. Послышалось несколько одобрительных смешков. Нехлюдов перевел англичанину их ответы. — Скажите им, что по закону Христа надо сделать прямо обратное: если тебя ударили по одной щеке, подставь другую,— сказал англичанин, жестом как-будто подставляя свою щеку.
From those sentenced to hard labour they went on to the exiles.
Нехлюдов перевел. — Он бы сам попробовал, — сказал чей-то голос. — А как он по другой залепит, какую же еще подставлять? — сказал один из лежавших больных. — Этак он тебя всего измочалит.
From the exiles to those evicted by the Commune and those who followed of their own free will.
— Ну-ка, попробуй, — сказал кто-то сзади и весело засмеялся. Общий неудержимый хохот охватил всю камеру; даже избитый захохотал сквозь свою кровь и сопли. Смеялись и больные. Англичанин не смутился и просил передать им, что то, что кажется невозможным, делается возможным и легким для верующих.
Everywhere men, cold, hungry, idle, infected, degraded, imprisoned, were shown off like wild beasts. The Englishman, having given away the appointed number of Testaments, stopped giving any more, and made no speeches. The oppressing sight, and especially the stifling atmosphere, quelled even his energy, and he went from cell to cell, saying nothing but “All right” to the inspector’s remarks about what prisoners there were in each cell. Nekhludoff followed as in a dream, unable either to refuse to go on or to go away, and with the same feelings of weariness and hopelessness.
— А спросите, пьют ли они? — Так точно, — послышался один голос и вместе с тем опять фырканье и хохот. В этой камере больных было четверо. На вопрос англичанина, почему больных не соединяют в одну камеру, смотритель отвечал, что они сами не желают. Больные же эти не заразные, и фельдшер наблюдает за ними и оказывает пособие. — Вторую неделю глаз не казал, — сказал голос. Смотритель не отвечал и повел в следующую камеру. Опять отперли двери, и опять все встали и затихли, и опять англичанин раздавал Евангелия; то же было и в пятой, и в шестой, и направо, и налево, и по обе стороны. От каторжных перешли к пересыльным, от пересыльных к общественникам и к добровольно следующим. Везде было то же самое: везде те же холодные, голодные, праздные, зараженные болезнями, опозоренные, запертые люди показывались, как дикие звери. Англичанин, раздав положенное число Евангелий, уже больше не раздавал и даже не говорил речей. Тяжелое зрелище и, главное, удушливый воздух, очевидно, подавили и его энергию, и он шел по камерам, только приговаривая «all right» на донесения смотрителя, какие были арестанты в каждой камере. Нехлюдов шел как во сне, не имея силы отказаться и уйти, испытывая всё ту же усталость и безнадёжность.