Nekhludoff did not go to bed, but went up and down his room for a long time. His business with Katusha was at an end. He was not wanted, and this made him sad and ashamed. His other business was not only unfinished, but troubled him more than ever and demanded his activity. All this horrible evil that he had seen and learned to know lately, and especially to-day in that awful prison, this evil, which had killed that dear Kryltzoff, ruled and was triumphant, and he could foreseen possibility of conquering or even knowing how to conquer it. Those hundreds and thousands of degraded human beings locked up in the noisome prisons by indifferent generals, procureurs, inspectors, rose up in his imagination; he remembered the strange, free old man accusing the officials, and therefore considered mad, and among the corpses the beautiful, waxen face of Kryltzoff, who had died in anger. And again the question as to whether he was mad or those who considered they were in their right minds while they committed all these deeds stood before him with renewed force and demanded an answer.
Не ложась спать, Нехлюдов долго ходил взад и вперед по номеру гостиницы. Дело его с Катюшей было кончено. Он был ненужен ей, и ему это было и грустно и стыдно. Но не это теперь мучало его. Другое его дело не только не было кончено, но сильнее, чем когда-нибудь, мучало его и требовало от него деятельности. Всё то страшное зло, которое он видел и узнал за это время и в особенности нынче, в этой ужасной тюрьме, всё это зло, погубившее и милого Крыльцова, торжествовало, царствовало, и не виделось никакой возможности не только победить его, но даже понять, как победить его. В воображении его восстали эти запертые в зараженном воздухе сотни и тысячи опозоренных людей, запираемые равнодушными генералами, прокурорами, смотрителями, вспоминался странный, обличающий начальство свободный старик, признаваемый сумасшедшим, и среди трупов прекрасное мертвое восковое лицо в озлоблении умершего Крыльцова. И прежний вопрос о том, он ли, Нехлюдов, сумасшедший или сумасшедшие люди, считающие себя разумными и делающие всё это, с новой силой восстал перед ним и требовал ответа.
Tired of pacing up and down, tired of thinking, he sat down on the sofa near the lamp and mechanically opened the Testament which the Englishman had given him as a remembrance, and which he had thrown on the table when he emptied his pockets on coming in.
Устав ходить и думать, он сел на диван перед лампой и машинально открыл данное ему на память англичанином Евангелие, которое он, выбирая то, что было в карманах, бросил на стол. «Говорят, там разрешение всего», — подумал он и, открыв Евангелие, начал читать там, где открылось. Матфея гл. XVIII.
“It is said one can find an answer to everything here,” he thought, and opened the Testament at random and began reading Matt. xviii. 1-4: “In that hour came the disciples unto Jesus, saying, Who then is greatest in the Kingdom of Heaven? And He called to Him a little child, and set him in the midst of them, and said, Verily I say unto you, Except ye turn and become as little children, ye shall in nowise enter into the Kingdom of Heaven. Whosoever therefore shall humble himself as this little child the same is the greatest in the Kingdom of Heaven.”
1. В то время ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? — читал он. 2. Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них 3. И сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное; 4. Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном;
“Yes, yes, that is true,” he said, remembering that he had known the peace and joy of life only when he had humbled himself.
«Да, да, это так», — подумал он, вспоминая, как он испытал успокоение и радость жизни только в той мере, в которой умалял себя.
“And whosoever shall receive one such little child in My name receiveth Me, but whoso shall cause one of these little ones to stumble, it is more profitable for him that a great millstone should be hanged about his neck and that he should be sunk in the depths of the sea.” (Matt. xviii. 5, 6.)
5. И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает; 6. А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской.
“What is this for, ‘Whosoever shall receive?’ Receive where? And what does ‘in my name’ mean?” he asked, feeling that these words did not tell him anything. “And why ‘the millstone round his neck and the depths of the sea?’ No, that is not it: it is not clear,” and he remembered how more than once in his life he had taken to reading the Gospels, and how want of clearness in these passages had repulsed him. He went on to read the seventh, eighth, ninth, and tenth verses about the occasions of stumbling, and that they must come, and about punishment by casting men into hell fire, and some kind of angels who see the face of the Father in Heaven. “What a pity that this is so incoherent,” he thought, “yet one feels that there is something good in it.” “For the Son of Man came to save that which was lost,” he continued to read. “How think ye? If any man have a hundred sheep and one of them go astray, doth he not leave the ninety and nine and go into the mountains and seek that which goeth astray? And if so be that he find it, verily I say unto you, he rejoiceth over it more than over the ninety and nine which have not gone astray.
«К чему тут: кто примет и куда примет? И что значит: во имя Мое? — спросил он себя, чувствуя, что слова эти ничего не говорят ему. — И к чему жернов на шею и пучина морская? Нет, это что-то не то: неточно, неясно», — подумал он, вспоминая, как он несколько раз в своей жизни принимался читать Евангелие, и как всегда неясность таких мест отталкивала его. Он прочел еще 7-й, 8-й, 9-й и 10-й стихи о соблазнах, о том, что они должны прийти в мир, о наказании посредством геенны огненной, в которую ввергнуты будут люди, и о каких-то ангелах детей, которые видят лицо Отца Небесного. «Как жалко, что это так нескладно, — думал он, — а чувствуется, что тут что-то хорошее». 11. Ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее, — продолжал он читать. 12. Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась; то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся? 13. И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяноста девяти не заблудившихся.
“Even so it is not the will of your Father which is in Heaven that one of these little ones should perish.”
14. Так нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих.
“Yes, it is not the will of the Father that they should perish, and here they are perishing by hundreds and thousands. And there is no possibility of saving them,” he thought.
«Да, не было воли Отца, чтобы они погибли, а вот они гибнут сотнями, тысячами. И нет средств спасти их», — подумал он.
“Then came Peter and said to him, How oft shall my brother offend me and I forgive him? Until seven times? Jesus saith unto him, I say not unto thee until seven times, but until seventy times seven.
21. Тогда Петр приступил к нему и сказал, — читал он дальше: — Господи! сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз? 22. Иисус говорит ему; не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз.
“Therefore is the Kingdom of Heaven likened unto a certain king which made a reckoning with his servants. And when he had begun to reckon, one was brought unto him which owed him ten thousand talents. But forasmuch as he had not wherewith to pay, his lord commanded him to be sold, and his wife and children, and all that he had, and payment to be made. The servant therefore fell down and worshipped him, saying, Lord, have patience with me; I will pay thee all. And the lord of that servant, being moved with compassion, released him and forgave him the debt. But that servant went out, and found one of his fellow-servants which owed him a hundred pence; and he laid hold on him and took him by the throat, saying, Pay what thou owest. So his fellow-servant fell down and besought him, saying, Have patience with me and I will pay thee. And he would not, but went and cast him into prison till he should pay that which was due. So when his fellow-servants saw what was done, they were exceeding sorry, and came and told unto their lord all that was done. Then his lord called him unto him and saith to him, Thou wicked servant, I forgave thee all that debt because thou besought me; shouldst not thou also have mercy on thy fellow-servant as I had mercy on thee?”
23. Посему Царство Небесное подобно царю, который захотел сосчитаться с рабами своими. 24. Когда начал он считаться, приведен был к нему некто, который должен был ему десять тысяч талантов; 25. А как он не имел чем заплатить, то государь его приказал продать его, и жену его, и детей, и всё, чтo он имел, и заплатить. 26. Тогда раб тот пал и, кланяясь ему, говорил: государь! потерпи на мне, и всё тебе заплачу. 27. Государь, умилосердившись над рабом тем, отпустил его и долг простил ему. 28. Раб же тот, вышед, нашел одного из товарищей своих, который должен был ему сто динариев, и, схватив его, душил, говоря: отдай мне, что должен. 29. Тогда товарищ его пал к ногам его, умолял его и говорил: потерпи на мне, и отдам тебе. 30. Но тот не захотел, а пошел и посадил его в темницу, пока не отдаст долга. 31. Товарищи его, видевши происшедшее, очень огорчились и, пришедши, рассказали государю своему всё бывшее. 32. Тогда государь его призывает его и говорит: злой раб! весь долг тот я простил тебе, потому что ты упросил меня. 33. Не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как я помиловал тебя?
“And is this all?” Nekhludoff suddenly exclaimed aloud, and the inner voice of the whole of his being said, “Yes, it is all.” And it happened to Nekhludoff, as it often happens to men who are living a spiritual life. The thought that seemed strange at first and paradoxical or even to be only a joke, being confirmed more and more often by life’s experience, suddenly appeared as the simplest, truest certainty. In this way the idea that the only certain means of salvation from the terrible evil from which men were suffering was that they should always acknowledge themselves to be sinning against God, and therefore unable to punish or correct others, because they were dear to Him. It became clear to him that all the dreadful evil he had been witnessing in prisons and jails and the quiet self-satisfaction of the perpetrators of this evil were the consequences of men trying to do what was impossible; trying to correct evil while being evil themselves; vicious men were trying to correct other vicious men, and thought they could do it by using mechanical means, and the only consequence of all this was that the needs and the cupidity of some men induced them to take up this so-called punishment and correction as a profession, and have themselves become utterly corrupt, and go on unceasingly depraving those whom they torment. Now he saw clearly what all the terrors he had seen came from, and what ought to be done to put a stop to them. The answer he could not find was the same that Christ gave to Peter. It was that we should forgive always an infinite number of times because there are no men who have not sinned themselves, and therefore none can punish or correct others.
— Да неужели только это? — вдруг вслух вскрикнул Нехлюдов, прочтя эти слова. И внутренний голос всего существа его говорил: «Да, только это». И с Нехлюдовым случилось то, что часто случается с людьми, живущими духовной жизнью. Случилось то, что мысль, представлявшаяся ему сначала как странность, как парадокс, даже как шутка, всё чаще и чаще находя себе подтверждение в жизни, вдруг предстала ему как самая простая, несомненная истина. Так выяснилась ему теперь мысль о том, что единственное и несомненное средство спасения от того ужасного зла, от которого страдают люди, состояло только в том, чтобы люди признавали себя всегда виноватыми перед Богом и потому неспособными ни наказывать ни исправлять других людей. Ему ясно стало теперь, что всё то страшное зло, которого он был свидетелем в тюрьмах и острогах, и спокойная самоуверенность тех, которые производили это зло, произошло только оттого, что люди хотели делать невозможное дело: будучи злы, исправлять зло. Порочные люди хотели исправлять порочных людей и думали достигнуть этого механическим путем. Но из всего этого вышло только то, что нуждающиеся и корыстные люди, сделав себе профессию из этого мнимого наказания и исправления людей, сами развратились до последней степени и не переставая развращают и тех, которых мучают. Теперь ему стало ясно, отчего весь тот ужас, который он видел, и чтò надо делать для того, чтобы уничтожить его. Ответ, которого он не мог найти, был тот самый, который дал Христос Петру: он состоял в том, чтобы прощать всегда, всех, бесконечное число раз прощать, потому что нет таких людей, которые бы сами не были виновны и потому могли бы наказывать или исправлять.
“But surely it cannot be so simple,” thought Nekhludoff, and yet he saw with certainty, strange as it had seemed at first, that it was not only a theoretical but also a practical solution of the question. The usual objection, “What is one to do with the evil doers? Surely not let them go unpunished?” no longer confused him. This objection might have a meaning if it were proved that punishment lessened crime, or improved the criminal, but when the contrary was proved, and it was evident that it was not in people’s power to correct each other, the only reasonable thing to do is to leave off doing the things which are not only useless, but harmful, immoral and cruel. For many centuries people who were considered criminals have been tortured. Well, and have they ceased to exist? No; their numbers have been increased not alone by the criminals corrupted by punishment but also by those lawful criminals, the judges, procureurs, magistrates and jailers, who judge and punish men. Nekhludoff now understood that society and order in general exists not because of these lawful criminals who judge and punish others, but because in spite of men being thus depraved, they still pity and love one another.
«Да не может быть, чтобы это было так просто», — говорил себе Нехлюдов, а между тем несомненно видел, что, как ни странно это показалось ему сначала, привыкшему к обратному, — что это было несомненное и не только теоретическое, но и самое практическое разрешение вопроса. Всегдашнее возражение о том, что делать с злодеями, — неужели так и оставить их безнаказанными? — уже не смущало его теперь. Возражение это имело бы значение, если бы было доказано, что наказание уменьшает преступления, исправляет преступников; но когда доказано совершенно обратное, и явно, что не во власти одних людей исправлять других, то единственное разумное, что вы можете сделать, это то, чтобы перестать делать то, что не только бесполезно, но вредно и, кроме того, безнравственно и жестоко. «Вы несколько столетий казните людей, которых признаете преступниками. Что же, перевелись они? Не перевелись, а количество их только увеличилось и теми преступниками, которые развращаются наказаниями, и еще теми преступниками-судьями, прокурорами, следователями, тюремщиками, которые сидят и наказывают людей». Нехлюдов понял теперь, что общество и порядок вообще существуют не потому, что есть эти узаконенные преступники, судящие и наказывающие других людей, а потому, что, несмотря на такое развращение, люди всё-таки жалеют и любят друг друга.
In hopes of finding a confirmation of this thought in the Gospel, Nekhludoff began reading it from the beginning. When he had read the Sermon on the Mount, which had always touched him, he saw in it for the first time to-day not beautiful abstract thoughts, setting forth for the most part exaggerated and impossible demands, but simple, clear, practical laws. If these laws were carried out in practice (and this was quite possible) they would establish perfectly new and surprising conditions of social life, in which the violence that filled Nekhludoff with such indignation would cease of itself. Not only this, but the greatest blessing that is obtainable to men, the Kingdom of Heaven on Earth would be established. There were five of these laws.
Надеясь найти подтверждение этой мысли в том же Евангелии, Нехлюдов с начала начал читать его. Прочтя нагорную проповедь, всегда трогавшую его, он нынче в первый раз увидал в этой проповеди не отвлеченные, прекрасные мысли и большею частью предъявляющие преувеличенные и неисполнимые требования, а простые, ясные и практически исполнимые заповеди, которые, в случае исполнения их (что было вполне возможно), устанавливали совершенно новое устройство человеческого общества, при котором не только само собой уничтожалось всё то насилие, которое так возмущало Нехлюдова, но достигалось высшее доступное человечеству благо — Царство Божие на земле. Заповедей этих было пять.
The first (Matt. v. 21-26), that man should not only do no murder, but not even be angry with his brother, should not consider any one worthless: “Raca,” and if he has quarrelled with any one he should make it up with him before bringing his gift to God--i.e., before praying.
Первая заповедь (Мф. V, 21 — 26) состояла в том, что человек не только не должен убивать, но не должен гневаться на брата, не должен никого считать ничтожным, «рака», а если поссорится с кем-либо, должен мириться, прежде чем приносить дар Богу, т. е. молиться.
The second (Matt. v. 27-32), that man should not only not commit adultery but should not even seek for enjoyment in a woman’s beauty, and if he has once come together with a woman he should never be faithless to her.
Вторая заповедь (Мф. V, 27 — 32) состояла в том, что человек не только не должен прелюбодействовать, но должен избегать наслаждения красотою женщины, должен, раз сойдясь с одною женщиной, никогда не изменять ей.
The third (Matt. 33-37), that man should never bind himself by oath.
Третья заповедь (Мф. V, 33 — 37) состояла в том, что человек не должен обещаться в чем-нибудь с клятвою.
The fourth (Matt. 38-42), that man should not only not demand an eye for an eye, but when struck on one cheek should hold out the other, should forgive an offence and bear it humbly, and never refuse the service others demand of him.
Четвертая заповедь (Мф. V, 38 — 42) состояла в том, что человек не только не должен воздавать око за око, но должен подставлять другую щеку, когда ударят по одной, должен прощать обиды и с смирением нести их и никому не отказывать в том, чего хотят от него люди.
The fifth (Matt. 43-48), that man should not only not hate his enemy and not fight him, but love him, help him, serve him.
Пятая заповедь (Мф. V, 43 — 48) состояла в том, что человек не только не должен ненавидеть врагов, не воевать с ними, но должен любить их, помогать, служить им.
Nekhludoff sat staring at the lamp and his heart stood still. Recalling the monstrous confusion of the life we lead, he distinctly saw what that life could be if men were brought up to obey these rules, and rapture such as he had long not felt filled his soul, just as if after long days of weariness and suffering he had suddenly found ease and freedom.
Нехлюдов уставился на свет горевшей лампы и замер. Вспомнив всё безобразие нашей жизни, он ясно представил себе, чем могла бы быть эта жизнь, если бы люди воспитывались на этих правилах, и давно не испытанный восторг охватил его душу. Точно он после долгого томления и страдания нашел вдруг успокоение и свободу.
He did not sleep all night, and as it happens to many and many a man who reads the Gospels he understood for the first time the full meaning of the words read so often before but passed by unnoticed. He imbibed all these necessary, important and joyful revelations as a sponge imbibes water. And all he read seemed so familiar and seemed to confirm, to form into a conception, what he had known long ago, but had never realised and never quite believed. Now he realised and believed it, and not only realised and believed that if men would obey these laws they would obtain the highest blessing they can attain to, he also realised and believed that the only duty of every man is to fulfil these laws; that in this lies the only reasonable meaning of life, that every stepping aside from these laws is a mistake which is immediately followed by retribution. This flowed from the whole of the teaching, and was most strongly and clearly illustrated in the parable of the vineyard. The husbandman imagined that the vineyard in which they were sent to work for their master was their own, that all that was in was made for them, and that their business was to enjoy life in this vineyard, forgetting the Master and killing all those who reminded them of his existence. “Are we not doing the same,” Nekhludoff thought, “when we imagine ourselves to be masters of our lives, and that life is given us for enjoyment? This evidently is an incongruity. We were sent here by some one’s will and for some reason. And we have concluded that we live only for our own joy, and of course we feel unhappy as labourers do when not fulfilling their Master’s orders. The Master’s will is expressed in these commandments. If men will only fulfil these laws, the Kingdom of Heaven will be established on earth, and men will receive the greatest good that they can attain to.
Он не спал всю ночь и, как это случается со многими и многими, читающими Евангелие, в первый раз, читая, понимал во всем их значении слова, много раз читанные и незамеченные. Как губка воду, он впитывал в себя то нужное, важное и радостное, что открывалось ему в этой книге. И всё, что он читал, казалось ему знакомо, казалось, подтверждало, приводило в сознание то, что он знал уже давно, прежде, но не сознавал вполне и не верил. Теперь же он сознавал и верил. Но мало того, что он сознавал и верил, что, исполняя эти заповеди, люди достигнут наивысшего доступного им блага, он сознавал и верил теперь, что всякому человеку больше нечего делать, как исполнять эти заповеди, что в этом — единственный разумный смысл человеческой жизни, что всякое отступление от этого есть ошибка, тотчас же влекущая за собою наказание. Это вытекало из всего учения и с особенной яркостью и силой было выражено в притче о виноградарях. Виноградари вообразили себе, что сад, в который они были посланы для работы на хозяина, был их собственностью; что всё, что было в саду, сделано для них, и что их дело только в том, чтобы наслаждаться в этом саду своею жизнью, забыв о хозяине и убивая тех, которые напоминали им о хозяине и об их обязанностях к нему. «То же самое делаем мы, — думал Нехлюдов, — живя в нелепой уверенности, что мы сами хозяева своей жизни, что она дана нам для нашего наслажденья. А ведь это, очевидно, нелепо. Ведь если мы посланы сюда, то по чьей-нибудь воле и для чего-нибудь. А мы решили, что живем только для своей радости, и ясно, что нам дурно, как будет дурно работнику, не исполняющему воли хозяина. Воля же хозяина выражена в этих заповедях. Только исполняй люди эти заповеди, и на земле установится Царствие Божие, и люди получат наибольшее благо, которое доступно им.
“‘Seek ye first the Kingdom and His righteousness, and all these things shall be added unto you.’
Ищите Царства Божия и правды Его, а остальное приложится вам. А мы ищем остального и, очевидно, не находим его.
“And so here it is, the business of my life. Scarcely have I finished one and another has commenced.” And a perfectly new life dawned that night for Nekhludoff, not because he had entered into new conditions of life, but because everything he did after that night had a new and quite different significance than before. How this new period of his life will end time alone will prove.
Так вот оно, дело моей жизни. Только кончилось одно, началось другое». С этой ночи началась для Нехлюдова совсем новая жизнь, не столько потому, что он вступил в новые условия жизни, а потому, что всё, что случилось с ним с этих пор, получало для него совсем иное, чем прежде, значение. Чем кончится этот новый период его жизни, покажет будущее.
[Transcriber’s Note: Corrected “Are we do not doing the same,” to “Are we not doing the same,” in third last paragraph.]
16 декабря 1899 года. Конец.