When he returned from church Nekhludoff broke the fast with his aunts and took a glass of spirits and some wine, having got into that habit while with his regiment, and when he reached his room fell asleep at once, dressed as he was. He was awakened by a knock at the door. He knew it was her knock, and got up, rubbing his eyes and stretching himself.
Вернувшись из церкви, Нехлюдов разговелся с тетушками и, чтобы подкрепиться, по взятой в полку привычке, выпил водки и вина и ушел в свою комнату и тотчас же заснул одетый. Разбудил его стук в дверь. По стуку узнав, что это была она, он поднялся, протирая глаза и потягиваясь.
“Katusha, is it you? Come in,” said he.
— Катюша, ты? Войди, — сказал он, вставая.
She opened the door.
Она приоткрыла дверь.
“Dinner is ready,” she said. She still had on the same white dress, but not the bow in her hair. She looked at him with a smile, as if she had communicated some very good news to him.
— Кушать зовут, — сказала она. Она была в том же белом платье, но без банта в волосах. Взглянув ему в глаза, она просияла, точно она объявила ему о чем-то необыкновенно радостном.
“I am coming,” he answered, as he rose, taking his comb to arrange his hair.
— Сейчас иду, — отвечал он, берясь за гребень, чтобы расчесать волосы.
She stood still for a minute, and he, noticing it, threw down his comb and made a step towards her, but at that very moment she turned suddenly and went with quick light steps along the strip of carpet in the middle of the passage.
Она постояла минутку лишнюю. Он заметил это и, бросив гребень, двинулся к ней. Но она в ту же минуту быстро повернулась и пошла своими обычно легкими и быстрыми шагами по полосушке коридора.
“Dear me, what a fool I am,” thought Nekhludoff. “Why did I not stop her?” What he wanted her for he did not know himself, but he felt that when she came into his room something should have been done, something that is generally done on such occasions, and that he had left it undone.
«Экий я дурак, — сказал себе Нехлюдов, — что же я не удержал ее?» И он бегом догнал ее в коридоре. Чего он хотел от нее, он сам не знал. Но ему казалось, что когда она вошла к нему в комнату, ему нужно было сделать что-то, что все при этом делают, а он не сделал этого.
“Katusha, wait,” he said.
— Катюша, постой, — сказал он.
“What do you want?” she said, stopping.
Она оглянулась. — Что вы? — сказала она, приостанавливаясь.
“Nothing, only--” and, with an effort, remembering how men in his position generally behave, he put his arm round her waist.
— Ничего, только... И, сделав усилие над собой и помня то, как в этих случаях поступают вообще все люди в его положении, он обнял Катюшу за талию.
She stood still and looked into his eyes.
Она остановилась и посмотрела ему в глаза.
“Don’t, Dmitri Ivanovitch, you must not,” she said, blushing to tears and pushing away his arm with her strong hard hand. Nekhludoff let her go, and for a moment he felt not only confused and ashamed but disgusted with himself. He should now have believed himself, and then he would have known that this confusion and shame were caused by the best feelings of his soul demanding to be set free; but he thought it was only his stupidity and that he ought to behave as every one else did. He caught her up and kissed her on the neck. This kiss was very different from that first thoughtless kiss behind the lilac bush, and very different to the kiss this morning in the churchyard. This was a dreadful kiss, and she felt it.
— Не надо, Дмитрий Иванович, не надо, — покраснев до слез, проговорила она и своей жесткой сильной рукой отвела обнимавшую ее руку. Нехлюдов пустил ее, и ему стало на мгновенье не только неловко и стыдно, но гадко на себя. Ему бы надо было поверить себе, но он не понял, что эта неловкость и стыд были самые добрые чувства его души, просившиеся наружу, а, напротив, ему показалось, что это говорит в нем его глупость, что надо делать, как все делают. Он догнал ее еще раз, опять обнял и поцеловал в шею. Этот поцелуй был совсем уже не такой, как те первых два поцелуя: один бессознательный за кустом сирени и другой нынче утром в церкви. Этот был страшен, и она почувствовала это.
“Oh, what are you doing?” she cried, in a tone as if he had irreparably broken something of priceless value, and ran quickly away.
— Что же это вы делаете? — вскрикнула она таким голосом, как будто он безвозвратно разбил что-то бесконечно драгоценное, и побежала от него рысью.
He came into the dining-room. His aunts, elegantly dressed, their family doctor, and a neighbour were already there. Everything seemed so very ordinary, but in Nekhludoff a storm was raging. He understood nothing of what was being said and gave wrong answers, thinking only of Katusha. The sound of her steps in the passage brought back the thrill of that last kiss and he could think of nothing else. When she came into the room he, without looking round, felt her presence with his whole being and had to force himself not to look at her.
Он пришел в столовую. Тетушки нарядные, доктор и соседка стояли у закуски. Всё было так обыкновенно, но в душе Нехлюдова была буря. Он не понимал ничего из того, что ему говорили, отвечал невпопад и думал только о Катюше, вспоминая ощущение этого последнего поцелуя, когда он догнал ее в коридоре. Он ни о чем другом не мог думать. Когда она входила в комнату, он, не глядя на нее, чувствовал всем существом своим ее присутствие и должен был делать усилие над собой, чтобы не смотреть на нее.
After dinner he at once went into his bedroom and for a long time walked up and down in great excitement, listening to every sound in the house and expecting to hear her steps. The animal man inside him had now not only lifted its head, but had succeeded in trampling under foot the spiritual man of the days of his first visit, and even of that every morning. That dreadful animal man alone now ruled over him. Though he was watching for her all day he could not manage to meet her alone. She was probably trying to evade him. In the evening, however, she was obliged to go into the room next to his. The doctor had been asked to stay the night, and she had to make his bed. When he heard her go in Nekhludoff followed her, treading softly and holding his breath as if he were going to commit a crime.
После обеда он тотчас же ушел в свою комнату и в сильном волнении долго ходил по ней, прислушиваясь к звукам в доме и ожидая ее шагов. Тот животный человек, который жил в нем, не только поднял теперь голову, но затоптал себе под ноги того духовного человека, которым он был в первый приезд свой и даже сегодня утром в церкви, и этот страшный животный человек теперь властвовал один в его душе. Несмотря на то, что он не переставал караулить ее, ему ни разу не удалось один на один встретить ее в этот день. Вероятно, она избегала его. Но к вечеру случилось так, что она должна была итти в комнату рядом с той, которую он занимал. Доктор остался ночевать, и Катюша должна была постлать постель гостю. Услыхав ее шаги, Нехлюдов, тихо ступая и сдерживая дыхание, как будто собираясь на преступление, вошел зa ней.
She was putting a clean pillow-case on the pillow, holding it by two of its corners with her arms inside the pillow-case. She turned round and smiled, not a happy, joyful smile as before, but in a frightened, piteous way. The smile seemed to tell him that what he was doing was wrong. He stopped for a moment. There was still the possibility of a struggle. The voice of his real love for her, though feebly, was still speaking of her, her feelings, her life. Another voice was saying, “Take care I don’t let the opportunity for your own happiness, your own enjoyment, slip by!” And this second voice completely stifled the first. He went up to her with determination and a terrible, ungovernable animal passion took possession of him.
Засунув обе руки в чистую наволочку и держа ими подушку за углы, она оглянулась на него и улыбнулась, но не веселой и радостной, как прежде, а испуганной, жалостной улыбкой. Улыбка эта как будто сказала ему, что то, что он делает, — дурно. На минуту он остановился. Тут еще была возможность борьбы. Хоть слабо, но еще слышен был голос истинной любви к ней, который говорил ему об ней, о ее чувствах, об ее жизни. Другой же голос говорил: смотри, пропустишь свое наслажденье, свое счастье. И этот второй голос заглушил первый. Он решительно подошел к ней. И страшное, неудержимое животное чувство овладело им.
With his arm round he made her sit down on the bed; and feeling that there was something more to be done he sat down beside her.
Не выпуская ее из своих объятий, Нехлюдов посадил ее на постель и, чувствуя, что еще что-то надо делать, сел рядом с нею.
“Dmitri Ivanovitch, dear! please let me go,” she said, with a piteous voice. “Matrona Pavlovna is coming,” she cried, tearing herself away. Some one was really coming to the door.
— Дмитрий Иванович, голубчик, пожалуйста, пустите, — говорила она жалобным голосом. — Матрена Павловна идет! — вскрикнула она, вырываясь, и действительно кто-то шел к двери.
“Well, then, I’ll come to you in the night,” he whispered. “You’ll be alone?”
— Так я приду к тебе ночью, – проговорил Нехлюдов. — Ты ведь одна?
“What are you thinking of? On no account. No, no!” she said, but only with her lips; the tremulous confusion of her whole being said something very different.
— Что вы? Ни зa что! Не надо, — говорила она только устами, но всё взволнованное, смущенное существо ее говорило другое.
It was Matrona Pavlovna who had come to the door. She came in with a blanket over her arm, looked reproachfully at Nekhludoff, and began scolding Katusha for having taken the wrong blanket.
Подошедшая к двери действительно была Матрена Павловна. Она вошла в комнату с одеялом на руке и, взглянув укорительно на Нехлюдова, сердито выговорила Катюше за то, что она взяла не то одеяло.
Nekhludoff went out in silence, but he did not even feel ashamed. He could see by Matrona Pavlovna’s face that she was blaming him, he knew that she was blaming him with reason and felt that he was doing wrong, but this novel, low animal excitement, having freed itself of all the old feelings of real love for Katusha, ruled supreme, leaving room for nothing else. He went about as if demented all the evening, now into his aunts’, then back into his own room, then out into the porch, thinking all the time how he could meet her alone; but she avoided him, and Matrona Pavlovna watched her closely.
Нехлюдов молча вышел. Ему даже не было стыдно. Он видел по выражению лица Матрены Павловны, что она осуждает его, и права, осуждая его, знал, что то, что он делает, — дурно, но животное чувство, выпроставшееся из-за прежнего чувства хорошей любви к ней, овладело им и царило одно, ничего другого не признавая. Он знал теперь, что надо делать для удовлетворения чувства, и отыскивал средство сделать это. Весь вечер он был сам не свой: то входил к тетушкам, то уходил от них к себе и на крыльцо и думал об одном, как бы одну увидать ее; но и она избегала его, и Матрена Павловна старалась не выпускать ее из вида.