---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 26 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/26/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 26. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/26/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 26. Book One · Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/26/#p-N

[¶0] “Please to walk in, your excellency,” said the friendly, fat doorkeeper of the Korchagins’ big house, opening the door, which moved noiselessly on its patent English hinges; “you are expected. They are at dinner. My orders were to admit only you.” The doorkeeper went as far as the staircase and rang.

> Russian: — Пожалуйте, ваше сиятельство, ожидают, — сказал ласковый жирный швейцар большого дома Корчагиных, отворяя бесшумно двигавшуюся на английских петлях дубовую дверь подъезда. — Кушают, только вас велено просить. Швейцар подошел к лестнице и позвонил наверх.

[¶1] “Are there any strangers?” asked Nekhludoff, taking off his overcoat.

> Russian: — Кто-нибудь есть? — спросил Нехлюдов, раздеваясь.

[¶2] “Mr. Kolosoff and Michael Sergeivitch only, besides the family.”

> Russian: — Г. Колосов да Михаил Сергеевич; а то все свои, — отвечал швейцар.

[¶3] A very handsome footman with whiskers, in a swallow-tail coat and white gloves, looked down from the landing.

> Russian: С лестницы выглянул красавец лакей во фраке и белых перчатках.

[¶4] “Please to walk up, your excellency,” he said. “You are expected.”

> Russian: — Пожалуйте, ваше сиятельство, — сказал он. — Приказано просить.

[¶5] Nekhludoff went up and passed through the splendid large dancing-room, which he knew so well, into the dining-room. There the whole Korchagin family--except the mother, Sophia Vasilievna, who never left her cabinet--were sitting round the table. At the head of the table sat old Korchagin; on his left the doctor, and on his right, a visitor, Ivan Ivanovitch Kolosoff, a former Marechal de Noblesse, now a bank director, Korchagin’s friend and a Liberal. Next on the left side sat Miss Rayner, the governess of Missy’s little sister, and the four-year-old girl herself. Opposite them, Missy’s brother, Petia, the only son of the Korchagins, a public-school boy of the Sixth Class. It was because of his examinations that the whole family were still in town. Next to him sat a University student who was coaching him, and Missy’s cousin, Michael Sergeivitch Telegin, generally called Misha; opposite him, Katerina Alexeevna, a 40-year-old maiden lady, a Slavophil; and at the foot of the table sat Missy herself, with an empty place by her side.

> Russian: Нехлюдов вошел на лестницу и по знакомой великолепной и просторной зале прошел в столовую. В столовой за столом сидело всё семейство, зa исключением матери, княгини Софьи Васильевны, никогда не выходившей из своего кабинета. Вверху стола сидел старик Корчагин; рядом с ним, с левой стороны, доктор, с другой — гость Иван Иванович Колосов, бывший губернский предводитель, теперь член правления банка, либеральный товарищ Корчагина; потом с левой стороны — miss Редер, гувернантка маленькой сестры Мисси, и сама четырехлетняя девочка; с правой, напротив — брат Мисси, единственный сын Корчагиных, гимназист VI класса, Петя, для которого вся семья, ожидая его экзаменов, оставалась в городе, еще студент-репетитор; потом слева — Катерина Алексеевна, сорокалетняя девица-славянофилка; напротив — Михаил Сергеевич или Миша Телегин, двоюродный брат Мисси, и внизу стола сама Мисси и подле нее нетронутый прибор.

[¶6] “Ah! that’s right! Sit down. We are still at the fish,” said old Korchagin with difficulty, chewing carefully with his false teeth, and lifting his bloodshot eyes (which had no visible lids to them) to Nekhludoff. “Stephen!” he said, with his mouth full, addressing the stout, dignified butler, and pointing with his eyes to the empty place. Though Nekhludoff knew Korchagin very well, and had often seen him at dinner, to-day this red face with the sensual smacking lips, the fat neck above the napkin stuck into his waistcoat, and the whole over-fed military figure, struck him very disagreeably. Then Nekhludoff remembered, without wishing to, what he knew of the cruelty of this man, who, when in command, used to have men flogged, and even hanged, without rhyme or reason, simply because he was rich and had no need to curry favour.

> Russian: — Ну вот и прекрасно. Садитесь, мы еще только за рыбой, — с трудом и осторожно жуя вставными зубами, проговорил старик Корчагин, поднимая на Нехлюдова налитые кровью без видимых век глаза. — Степан, — обратился он с полным ртом к толстому величественному буфетчику, указывая глазами на пустой прибор. Хотя Нехлюдов хорошо знал и много paз и за обедом видал старого Корчагина, нынче как-то особенно неприятно поразило его это красное лицо с чувственными смакующими губами над заложенной за жилет салфеткой и жирная шея, главное — вся эта упитанная генеральская фигура. Нехлюдов невольно вспомнил то, что знал о жестокости этого человека, который, Бог знает для чего, — так как он был богат и знатен, и ему не нужно было выслуживаться, — сек и даже вешал людей, когда был начальником края.

[¶7] “Immediately, your excellency,” said Stephen, getting a large soup ladle out of the sideboard, which was decorated with a number of silver vases. He made a sign with his head to the handsome footman, who began at once to arrange the untouched knives and forks and the napkin, elaborately folded with the embroidered family crest uppermost, in front of the empty place next to Missy. Nekhludoff went round shaking hands with every one, and all, except old Korchagin and the ladies, rose when he approached. And this walk round the table, this shaking the hands of people, with many of whom he never talked, seemed unpleasant and odd. He excused himself for being late, and was about to sit down between Missy and Katerina Alexeevna, but old Korchagin insisted that if he would not take a glass of vodka he should at least take a bit of something to whet his appetite, at the side table, on which stood small dishes of lobster, caviare, cheese, and salt herrings. Nekhludoff did not know how hungry he was until he began to eat, and then, having taken some bread and cheese, he went on eating eagerly.

> Russian: — Сию минуту подадут, ваше сиятельство, — сказал Степан, доставая из буфета, уставленного серебряными вазами, большую разливательную ложку и кивая красавцу-лакею с бакенбардами, который сейчас же стал оправлять рядом с Мисси нетронутый прибор, покрытый искусно сложенной крахмаленной с торчащим гербом салфеткой. Нехлюдов обошел весь стол, всем пожимая руки. Все, кроме старого Корчагина и дам, вставали, когда он подходил к ним. И это обхождение стола и пожимание рук всем присутствующим, хотя с большинством из них он никогда не разговаривал, показалось ему нынче особенно неприятным и смешным. Он извинился зa то, что опоздал, и хотел сесть на пустое место на конце стола между Мисси и Катериной Алексеевной, но старик Корчагин потребовал, чтобы он, если уже не пьет водки, то всё-таки закусил бы у стола, на котором были омары, икра, сыры, селедки. Нехлюдов не ожидал того, что он так голоден, но, начавши есть хлеб с сыром, не мог остановиться и жадно ел.

[¶8] “Well, have you succeeded in undermining the basis of society?” asked Kolosoff, ironically quoting an expression used by a retrograde newspaper in attacking trial by jury. “Acquitted the culprits and condemned the innocent, have you?”

> Russian: — Ну, что же, подрывали основы? — сказал Колосов, иронически употребляя выражение ретроградной газеты, восстававшей против суда присяжных. — Оправдали виноватых, обвинили невинных, да?

[¶9] “Undermining the basis--undermining the basis,” repeated Prince Korchagin, laughing. He had a firm faith in the wisdom and learning of his chosen friend and companion.

> Russian: — Подрывали основы... Подрывали основы... — повторил, смеясь, князь, питавший неограниченное доверие к уму и учености своего либерального товарища и друга.

[¶10] At the risk of seeming rude, Nekhludoff left Kolosoff’s question unanswered, and sitting down to his steaming soup, went on eating.

> Russian: Нехлюдов, рискуя быть неучтивым, ничего не ответил Колосову и, сев за поданный дымящийся суп, продолжал жевать.

[¶11] “Do let him eat,” said Missy, with a smile. The pronoun him she used as a reminder of her intimacy with Nekhludoff. Kolosoff went on in a loud voice and lively manner to give the contents of the article against trial by jury which had aroused his indignation. Missy’s cousin, Michael Sergeivitch, endorsed all his statements, and related the contents of another article in the same paper. Missy was, as usual, very distinguee, and well, unobtrusively well, dressed.

> Russian: — Дайте же ему поесть, — улыбаясь, сказала Мисси, этим местоимением «ему» напоминая свою с ним близость. Колосов между тем бойко и громко рассказывал содержание возмутившей его статьи против суда присяжных. Ему поддакивал Михаил Сергеевич, племянник, и рассказал содержание другой статьи той же газеты. Мисси, как всегда, была очень distinguée и хорошо, незаметно хорошо одета.

[¶12] “You must be terribly tired,” she said, after waiting until Nekhludoff had swallowed what was in his mouth.

> Russian: — Вы, должно быть, страшно устали, голодны, — сказала она Нехлюдову, дождавшись, чтоб он прожевал.

[¶13] “Not particularly. And you? Have you been to look at the pictures?” he asked.

> Russian: — Нет, не особенно. А вы? ездили смотреть картины? — спросил он.

[¶14] “No, we put that off. We have been playing tennis at the Salamatoffs’. It is quite true, Mr. Crooks plays remarkably well.”

> Russian: — Нет, мы отложили. А мы были на lawn tennis’e у Саламатовых. И действительно, мистер Крукс удивительно играет.

[¶15] Nekhludoff had come here in order to distract his thoughts, for he used to like being in this house, both because its refined luxury had a pleasant effect on him and because of the atmosphere of tender flattery that unobtrusively surrounded him. But to-day everything in the house was repulsive to him--everything: beginning with the doorkeeper, the broad staircase, the flowers, the footman, the table decorations, up to Missy herself, who to-day seemed unattractive and affected. Kolosoff’s self-assured, trivial tone of liberalism was unpleasant, as was also the sensual, self-satisfied, bull-like appearance of old Korchagin, and the French phrases of Katerina Alexeevna, the Slavophil. The constrained looks of the governess and the student were unpleasant, too, but most unpleasant of all was the pronoun _him_ that Missy had used. Nekhludoff had long been wavering between two ways of regarding Missy; sometimes he looked at her as if by moonlight, and could see in her nothing but what was beautiful, fresh, pretty, clever and natural; then suddenly, as if the bright sun shone on her, he saw her defects and could not help seeing them. This was such a day for him. To-day he saw all the wrinkles of her face, knew which of her teeth were false, saw the way her hair was crimped, the sharpness of her elbows, and, above all, how large her thumb-nail was and how like her father’s.

> Russian: Нехлюдов приехал сюда, чтобы развлечься, и всегда ему в этом доме бывало приятно, не только вследствие того хорошего тона роскоши, которая приятно действовала на его чувства, но и вследствие той атмосферы льстивой ласки, которая незаметно окружала его. Нынче же, удивительное дело, всё в этом доме было противно ему — всё, начиная от швейцара, широкой лестницы, цветов, лакеев, убранства стола до самой Мисси, которая нынче казалась ему непривлекательной и ненатуральной. Ему неприятен был и этот самоуверенный, пошлый, либеральный тон Колосова, неприятна была бычачья, самоуверенная, чувственная фигура старика Корчагина, неприятны были французские фразы славянофилки Катерины Алексеевны, неприятны были стесненные лица гувернантки и репетитора, особенно неприятно было местоимение «ему», сказанное о нем... Нехлюдов всегда колебался между двумя отношениями к Мисси: то он, как бы прищуриваясь или как бы при лунном свете, видел в ней всё прекрасное: она казалась ему и свежа, и красива, и умна, и естественна... А то вдруг он, как бы при ярком солнечном свете, видел, не мог не видеть того, чего недоставало ей. Нынче был для него такой день. Он видел нынче все морщинки на ее лице, знал, видел, как взбиты волосы, видел остроту локтей и, главное, видел широкий ноготь большого пальца, напоминавший такой же ноготь отца.

[¶16] “Tennis is a dull game,” said Kolosoff; “we used to play lapta when we were children. That was much more amusing.”

> Russian: — Прескучная игра, — сказал Колосов о тэннисе: — гораздо веселее была лапта, как мы играли в детстве.

[¶17] “Oh, no, you never tried it; it’s awfully interesting,” said Missy, laying, it seemed to Nekhludoff, a very affected stress on the word “awfully.” Then a dispute arose in which Michael Sergeivitch, Katerina Alexeevna and all the others took part, except the governess, the student and the children, who sat silent and wearied.

> Russian: — Нет, вы не испытали. Это страшно увлекательно, — возразила Мисси, особенно ненатурально произнося слово «страшно», как показалось Нехлюдову. И начался спор, в котором приняли участие и Михаил Сергеевич и Катерина Алексеевна. Только гувернантка, репетитор и дети молчали и, видимо, скучали.

[¶18] “Oh, these everlasting disputes!” said old Korchagin, laughing, and he pulled the napkin out of his waistcoat, noisily pushed back his chair, which the footman instantly caught hold of, and left the table. Everybody rose after him, and went up to another table on which stood glasses of scented water. They rinsed their mouths, then resumed the conversation, interesting to no one.

> Russian: — Вечно спорят! — громко хохоча, проговорил старик Корчагин, вынимая салфетку из-за жилета, и, гремя стулом, который тотчас же подхватил лакей, встал из-за стола. За ним встали и все остальные и подошли к столику, где стояли полоскательницы, и налита была теплая душистая вода, и, выполаскивая рты, продолжали никому неинтересный разговор.

[¶19] “Don’t you think so?” said Missy to Nekhludoff, calling for a confirmation of the statement that nothing shows up a man’s character like a game. She noticed that preoccupied and, as it seemed to her, dissatisfied look which she feared, and she wanted to find out what had caused it.

> Russian: — Не правда ли? — обратилась Мисси к Нехлюдову, вызывая его на подтверждение своего мнения о том, что ни в чем так не виден характер людей, как в игре. Она видела на его лице то сосредоточенное и, как ей казалось, осудительное выражение, которого она боялась в нем, и хотела узнать, чем оно вызвано.

[¶20] “Really, I can’t tell; I have never thought about it,” Nekhludoff answered.

> Russian: — Право, не знаю, я никогда не думал об этом, — отвечал Нехлюдов.

[¶21] “Will you come to mamma?” asked Missy.

> Russian: — Пойдете к мама? — спросила Мисси.

[¶22] “Yes, yes,” he said, in a tone which plainly proved that he did not want to go, and took out a cigarette.

> Russian: — Да, да, — сказал он, доставая папироску, и таким тоном, который явно говорил, что ему не хотелось бы итти.

[¶23] She looked at him in silence, with a questioning look, and he felt ashamed. “To come into a house and give the people the dumps,” he thought about himself; then, trying to be amiable, said that he would go with pleasure if the princess would admit him.

> Russian: Она молча, вопросительно посмотрела на него, и ему стало совестно. «В самом деле, приехать к людям для того, чтобы наводить на них скуку», подумал он о себе и, стараясь быть любезным, сказал, что с удовольствием пойдет, если княгиня примет.

[¶24] “Oh, yes! Mamma will be pleased. You may smoke there; and Ivan Ivanovitch is also there.”

> Russian: — Да, да, мама будет рада. Курить и там можете. И Иван Иванович там.

[¶25] The mistress of the house, Princess Sophia Vasilievna, was a recumbent lady. It was the eighth year that, when visitors were present, she lay in lace and ribbons, surrounded with velvet, gilding, ivory, bronze, lacquer and flowers, never going out, and only, as she put it, receiving intimate friends, i.e., those who according to her idea stood out from the common herd. Nekhludoff was admitted into the number of these friends because he was considered clever, because his mother had been an intimate friend of the family, and because it was desirable that Missy should marry him.

> Russian: Хозяйка дома, княгиня Софья Васильевна, была лежачая дама. Она восьмой год при гостях лежала, в кружевах и лентах, среди бархата, позолоты, слоновой кости, бронзы, лака и цветов и никуда не ездила и принимала, как она говорила, только «своих друзей», т. е. всё то, что, по ее мнению, чем-нибудь выделялось из толпы. Нехлюдов был принимаем в числе этих друзей и потому, что он считался умным молодым человеком, и потому, что его мать была близким другом семьи, и потому, что хорошо бы было, если бы Мисси вышла за него.

[¶26] Sophia Vasilievna’s room lay beyond the large and the small drawing-rooms. In the large drawing-room, Missy, who was in front of Nekhludoff, stopped resolutely, and taking hold of the back of a small green chair, faced him.

> Russian: Комната княгини Софьи Васильевны была за большою и маленькой гостиными. В большой гостиной Мисси, шедшая впереди Нехлюдова, решительно остановилась и, взявшись за спинку золоченого стульчика, посмотрела на него.

[¶27] Missy was very anxious to get married, and as he was a suitable match and she also liked him, she had accustomed herself to the thought that he should be hers (not she his). To lose him would be very mortifying. She now began talking to him in order to get him to explain his intentions.

> Russian: Мисси очень хотела выйти замуж, и Нехлюдов был хорошая партия. Кроме того, он нравился ей, и она приучила себя к мысли, что он будет ее (не она будет его, а он ее), и она с бессознательной, но упорной хитростью, такою, какая бывает у душевно больных, достигала своей цели. Она заговорила с ним теперь, чтобы вызвать его на объяснение.

[¶28] “I see something has happened,” she said. “Tell me, what is the matter with you?”

> Russian: — Я вижу, что с вами случилось что-то, — сказала она. — Что с вами?

[¶29] He remembered the meeting in the law court, and frowned and blushed.

> Russian: Он вспомнил про свою встречу в суде, нахмурился и покраснел.

[¶30] “Yes, something has happened,” he said, wishing to be truthful; “a very unusual and serious event.”

> Russian: — Да, случилось, — сказал он, желая быть правдивым, — и странное, необыкновенное и важное событие.

[¶31] “What is it, then? Can you not tell me what it is?” She was pursuing her aim with that unconscious yet obstinate cunning often observable in the mentally diseased.

> Russian: — Что же? Вы не можете сказать что?

[¶32] “Not now. Please do not ask me to tell you. I have not yet had time fully to consider it,” and he blushed still more.

> Russian: — Не могу теперь. Позвольте не говорить. Случилось то, чтò я еще не успел вполне обдумать, — сказал он и покраснел еще более.

[¶33] “And so you will not tell me?” A muscle twitched in her face and she pushed back the chair she was holding. “Well then, come!” She shook her head as if to expel useless thoughts, and, faster than usual, went on in front of him.

> Russian: — И вы не скажете мне? — Мускул на лице ее дрогнул, и она двинула стульчиком, за который держалась. — Нет, не могу, — отвечал он, чувствуя, что, отвечая ей так, он отвечал себе, признавая, что действительно с ним случилось что-то очень важное. — Ну, так пойдемте. Она тряхнула головой, как бы отгоняя ненужные мысли, и пошла вперед более быстрым, чем обыкновенно, шагом.

[¶34] He fancied that her mouth was unnaturally compressed in order to keep back the tears. He was ashamed of having hurt her, and yet he knew that the least weakness on his part would mean disaster, i.e., would bind him to her. And to-day he feared this more than anything, and silently followed her to the princess’s cabinet.

> Russian: Ему показалось, что она неестественно сжала рот, чтобы удержать слезы. Ему стало совестно и больно, что он огорчил ее, но он знал, что малейшая слабость погубит его, т. е. свяжет. А он нынче боялся этого больше всего, и он молча дошел с ней до кабинета княгини.