Princess Sophia Vasilievna, Missy’s mother, had finished her very elaborate and nourishing dinner. (She had it always alone, that no one should see her performing this unpoetical function.) By her couch stood a small table with her coffee, and she was smoking a pachitos. Princess Sophia Vasilievna was a long, thin woman, with dark hair, large black eyes and long teeth, and still pretended to be young.
Княгиня Софья Васильевна кончила свой обед, очень утонченный и очень питательный, который она съедала всегда одна, чтобы никто не видал ее в этом непоэтическом отправлении. У кушетки ее стоял столик с кофе, и она курила пахитоску. Княгиня Софья Васильевна была худая, длинная, всё еще молодящаяся брюнетка с длинными зубами и большими черными глазами.
Her intimacy with the doctor was being talked about. Nekhludoff had known that for some time; but when he saw the doctor sitting by her couch, his oily, glistening beard parted in the middle, he not only remembered the rumours about them, but felt greatly disgusted. By the table, on a low, soft, easy chair, next to Sophia Vasilievna, sat Kolosoff, stirring his coffee. A glass of liqueur stood on the table. Missy came in with Nekhludoff, but did not remain in the room.
Говорили дурное про ее отношения с доктором. Нехлюдов прежде забывал это, но нынче он не только вспомнил, но, когда он увидал у ее кресла доктора с его намасленной, лоснящейся раздвоенной бородой, ему стало ужасно противно. Рядом с Софьей Васильевной на низком мягком кресле сидел Колосов у столика и помешивал кофе. На столике стояла рюмка ликера. Мисси вошла вместе с Нехлюдовым к матери, но не осталась в комнате.
“When mamma gets tired of you and drives you away, then come to me,” she said, turning to Kolosoff and Nekhludoff, speaking as if nothing had occurred; then she went away, smiling merrily and stepping noiselessly on the thick carpet. “How do you do, dear friend? Sit down and talk,” said Princess Sophia Vasilievna, with her affected but very naturally-acted smile, showing her fine, long teeth--a splendid imitation of what her own had once been. “I hear that you have come from the Law Courts very much depressed. I think it must be very trying to a person with a heart,” she added in French.
— Когда мама устанет и прогонит вас, приходите ко мне, — сказала она, обращаясь к Колосову и Нехлюдову таким тоном, как будто ничего не произошло между ними, и, весело улыбнувшись, неслышно шагая по толстому ковру, вышла из комнаты. — Ну, здравствуйте, мой друг, садитесь и рассказывайте, — сказала княгиня Софья Васильевна с своей искусной, притворной, совершенно похожей на натуральную, улыбкой, открывавшей прекрасные длинные зубы, чрезвычайно искусно сделанные, совершенно такие же, какими были настоящие. — Мне говорят, что вы приехали из суда в очень мрачном настроении. Я думаю, что это очень тяжело для людей с сердцем, — сказала она по-французски.
“Yes, that is so,” said Nekhludoff. “One often feels one’s own de--one feels one has no right to judge.”
— Да, это правда, — сказал Нехлюдов, — часто чувствуешь свою не... чувствуешь, что не имеешь права судить...
“Comme, c’est vrai,” she cried, as if struck by the truth of this remark. She was in the habit of artfully flattering all those with whom she conversed. “Well, and what of your picture? It does interest me so. If I were not such a sad invalid I should have been to see it long ago,” she said.
— Comme c’est vrai, — как будто пораженная истинностью его замечания, воскликнула она, как всегда, искусно льстя своему собеседнику. — Ну, а что же ваша картина, она очень интересует меня, — прибавила она. — Если бы не моя немощь, уж я давно бы была у вас.
“I have quite given it up,” Nekhludoff replied drily. The falseness of her flattery seemed as evident to him to-day as her age, which she was trying to conceal, and he could not put himself into the right state to behave politely.
— Я совсем оставил ее, — сухо отвечал Нехлюдов, которому нынче неправдивость ее лести была так же очевидна, как и скрываемая ею старость. Он никак не мог настроить себя, чтобы быть любезным.
“Oh, that is a pity! Why, he has a real talent for art; I have it from Repin’s own lips,” she added, turning to Kolosoff.
— Напрасно! Вы знаете, мне сказал сам Репин, что у него положительный талант, — сказала она, обращаясь к Колосову.
“Why is it she is not ashamed of lying so?” Nekhludoff thought, and frowned.
«Как ей не совестно так врать», хмурясь, думал Нехлюдов.
When she had convinced herself that Nekhludoff was in a bad temper and that one could not get him into an agreeable and clever conversation, Sophia Vasilievna turned to Kolosoff, asking his opinion of a new play. She asked it in a tone as if Kolosoff’s opinion would decide all doubts, and each word of this opinion be worthy of being immortalised. Kolosoff found fault both with the play and its author, and that led him to express his views on art. Princess Sophia Vasilievna, while trying at the same time to defend the play, seemed impressed by the truth of his arguments, either giving in at once, or at least modifying her opinion. Nekhludoff looked and listened, but neither saw nor heard what was going on before him.
Убедившись, что Нехлюдов не в духе, и нельзя его вовлечь в приятный и умный разговор, Софья Васильевна обратилась к Колосову с вопросом об его мнении о новой драме таким тоном, как будто это мнение Колосова должно было решить всякие сомнения, и каждое слово этого мнения должно быть увековечено. Колосов осуждал драму и высказывал по этому случаю свои суждения об искусстве. Княгиня Софья Васильевна поражалась верностью его суждений, пыталась защищать автора драмы, но тотчас же или сдавалась или находила среднее. Нехлюдов смотрел и слушал и видел и слышал совсем не то, что было перед ним.
Listening now to Sophia Vasilievna, now to Kolosoff, Nekhludoff noticed that neither he nor she cared anything about the play or each other, and that if they talked it was only to gratify the physical desire to move the muscles of the throat and tongue after having eaten; and that Kolosoff, having drunk vodka, wine and liqueur, was a little tipsy. Not tipsy like the peasants who drink seldom, but like people to whom drinking wine has become a habit. He did not reel about or talk nonsense, but he was in a state that was not normal; excited and self-satisfied. Nekhludoff also noticed that during the conversation Princess Sophia Vasilievna kept glancing uneasily at the window, through which a slanting ray of sunshine, which might vividly light up her aged face, was beginning to creep up.
Слушая то Софью Васильевну, то Колосова, Нехлюдов видел, во-первых, что ни Софье Васильевне ни Колосову нет никакого дела ни до драмы ни друг до друга, а что если они говорят, то только для удовлетворения физиологической потребности после еды пошевелить мускулами языка и горла; во-вторых, то, что Колосов, выпив водки, вина, ликера, был немного пьян, не так пьян, как бывают пьяны редко пьющие мужики, но так, как бывают пьяны люди, сделавшие себе из вина привычку. Он не шатался, не говорил глупостей, но был в ненормальном, возбужденно-довольном собою состоянии; в-третьих, Нехлюдов видел то, что княгиня Софья Васильевна среди разговора с беспокойством смотрела на окно, через которое до нее начинал доходить косой луч солнца, который мог слишком ярко осветить ее старость.
“How true,” she said in reference to some remark of Kolosoff’s, touching the button of an electric bell by the side of her couch. The doctor rose, and, like one who is at home, left the room without saying anything. Sophia Vasilievna followed him with her eyes and continued the conversation.
— Как это верно, — сказала она про какое-то замечание Колосова и пожала в стене у кушетки пуговку звонка. В это время доктор встал и, как домашний человек, ничего не говоря, вышел из комнаты. Софья Васильевна проводила его глазами, продолжая разговор.
“Please, Philip, draw these curtains,” she said, pointing to the window, when the handsome footman came in answer to the bell. “No; whatever you may say, there is some mysticism in him; without mysticism there can be no poetry,” she said, with one of her black eyes angrily following the footman’s movements as he was drawing the curtains. “Without poetry, mysticism is superstition; without mysticism, poetry is--prose,” she continued, with a sorrowful smile, still not losing sight of the footman and the curtains. “Philip, not that curtain; the one on the large window,” she exclaimed, in a suffering tone. Sophia Vasilievna was evidently pitying herself for having to make the effort of saying these words; and, to soothe her feelings, she raised to her lips a scented, smoking cigarette with her jewel-bedecked fingers.
— Пожалуйста, Филипп, опустите эту гардину, — сказала она, указывая глазами на гардину окна, когда на звонок ее вошел красавец лакей. — Нет, как ни говорите, в нем есть мистическое, а без мистического нет поэзии, — говорила она, одним черным глазом сердито следя за движениями лакея, который опускал гардину. — Мистицизм без поэзии — суеверие, а поэзия без мистицизма — проза, — сказала она, печально улыбаясь и не спуская взгляда с лакея, который расправлял гардину. — Филипп, вы не ту гардину, — у большого окна, — страдальчески проговорила Софья Васильевна, очевидно жалевшая себя за те усилия, которые ей нужно было сделать, чтобы выговорить эти слова, и тотчас же для успокоения поднося ко рту рукой, покрытой перстнями, пахучую дымящуюся пахитоску.
The broad-chested, muscular, handsome Philip bowed slightly, as if begging pardon; and stepping lightly across the carpet with his broad-calved, strong, legs, obediently and silently went to the other window, and, looking at the princess, carefully began to arrange the curtain so that not a single ray dared fall on her. But again he did not satisfy her, and again she had to interrupt the conversation about mysticism, and correct in a martyred tone the unintelligent Philip, who was tormenting her so pitilessly. For a moment a light flashed in Philip’s eyes.
Широкогрудый, мускулистый красавец Филипп слегка поклонился, как бы извиняясь, и, слегка ступая по ковру своими сильными, с выдающимися икрами ногами, покорно и молча перешел к другому окну и, старательно взглядывая на княгиню, стал так расправлять гардину, чтобы ни один луч не смел падать на нее. Но и тут он сделал не то, и опять измученная Софья Васильевна должна была прервать свою речь о мистицизме и поправить непонятливого и безжалостно тревожащего ее Филиппа. На мгновение в глазах Филиппа вспыхнул огонек.
“‘The devil take you! What do you want?’ was probably what he said to himself,” thought Nekhludoff, who had been observing all this scene. But the strong, handsome Philip at once managed to conceal the signs of his impatience, and went on quietly carrying out the orders of the worn, weak, false Sophia Vasilievna.
«А чорт тебя разберет, что тебе нужно, — вероятно, внутренно проговорил он», подумал Нехлюдов, наблюдая всю эту игру. Но красавец и силач Филипп тотчас же скрыл свое движение нетерпения и стал покойно делать то, что приказывала ему изможденная, бессильная, вся фальшивая княгиня Софья Васильевна.
“Of course, there is a good deal of truth in Lombroso’s teaching,” said Kolosoff, lolling back in the low chair and looking at Sophia Vasilievna with sleepy eyes; “but he over-stepped the mark. Oh, yes.”
— Разумеется, есть большая доля правды в учении Дарвина, — говорил Колосов, развалясь на низком кресле, сонными глазами глядя на княгиню Софью Васильевну, — но он переходит границы. — Да.
“And you? Do you believe in heredity?” asked Sophia Vasilievna, turning to Nekhludoff, whose silence annoyed her. “In heredity?” he asked. “No, I don’t.” At this moment his whole mind was taken up by strange images that in some unaccountable way rose up in his imagination. By the side of this strong and handsome Philip he seemed at this minute to see the nude figure of Kolosoff as an artist’s model; with his stomach like a melon, his bald head, and his arms without muscle, like pestles. In the same dim way the limbs of Sophia Vasilievna, now covered with silks and velvets, rose up in his mind as they must be in reality; but this mental picture was too horrid and he tried to drive it away.
— А вы верите в наследственность? — спросила княгиня Софья Васильевна Нехлюдова, тяготясь его молчанием. — В наследственность? — переспросил Нехлюдов. — Нет, не верю, — сказал он, весь поглощенный в эту минуту теми странными образами, которые почему-то возникли в его воображении. Рядом с силачом, красавцем Филиппом, которого он вообразил себе натурщиком, он представил себе Колосова нагим, с его животом в виде арбуза, плешивой головой и безмускульными, как плети, руками. Так же смутно представлялись ему и закрытые теперь шелком и бархатом плечи Софьи Васильевны, какими они должны быть в действительности, но представление это было слишком страшно, и он постарался отогнать его. Софья Васильевна смерила его глазами.
“Well, you know Missy is waiting for you,” she said. “Go and find her. She wants to play a new piece by Grieg to you; it is most interesting.”
— Однако Мисси вас ждет, — сказала она. — Подите к ней, она хотела вам сыграть новую вещь Шумана... Очень интересно.
“She did not mean to play anything; the woman is simply lying, for some reason or other,” thought Nekhludoff, rising and pressing Sophia Vasilievna’s transparent and bony, ringed hand.
«Ничего она не хотела играть. Всё это она для чего-то врет», подумал Нехлюдов, вставая и пожимая прозрачную, костлявую, покрытую перстнями руку Софьи Васильевны.
Katerina Alexeevna met him in the drawing-room, and at once began, in French, as usual:
В гостиной его встретила Катерина Алексеевна и тотчас же заговорила:
“I see the duties of a juryman act depressingly upon you.”
— Однако я вижу, что на вас обязанности присяжного действуют угнетающе, — сказала она, как всегда, по-французски.
“Yes; pardon me, I am in low spirits to-day, and have no right to weary others by my presence,” said Nekhludoff.
— Да, простите меня, я нынче не в духе и не имею права на других наводить тоску, — сказал Нехлюдов.
“Why are you in low spirits?”
— Отчего вы не в духе?
“Allow me not to speak about that,” he said, looking round for his hat.
— Позвольте мне не говорить отчего, — сказал он, отыскивая свою шляпу.
“Don’t you remember how you used to say that we must always tell the truth? And what cruel truths you used to tell us all! Why do you not wish to speak out now? Don’t you remember, Missy?” she said, turning to Missy, who had just come in.
— А помните, как вы говорили, что надо всегда говорить правду, и как вы тогда всем нам говорили такие жестокие правды. Отчего же теперь вы не хотите сказать? Помнишь, Мисси? — обратилась Катерина Алексеевна к вышедшей к ним Мисси.
“We were playing a game then,” said Nekhludoff, seriously; “one may tell the truth in a game, but in reality we are so bad--I mean I am so bad--that I, at least, cannot tell the truth.”
— Оттого, что то была игра, — ответил Нехлюдов серьезно. — В игре можно. А в действительности мы так дурны, т. е. я так дурен, что мне, по крайней мере, говорить правды нельзя.
“Oh, do not correct yourself, but rather tell us why we are so bad,” said Katerina Alexeevna, playing with her words and pretending not to notice how serious Nekhludoff was.
— Не поправляйтесь, а лучше скажите, чем же мы так дурны, — сказала Катерина Алексеевна, играя словами и как бы не замечая серьезности Нехлюдова.
“Nothing is worse than to confess to being in low spirits,” said Missy. “I never do it, and therefore am always in good spirits.” Nekhludoff felt as a horse must feel when it is being caressed to make it submit to having the bit put in its mouth and be harnessed, and to-day he felt less than ever inclined to draw. “Well, are you coming into my room? We will try to cheer you up.”
— Нет ничего хуже, как признавать себя не в духе, — сказала Мисси. — Я никогда не признаюсь в этом себе и от этого всегда бываю в духе. Что ж, пойдемте ко мне. Мы постараемся разогнать вашу mauvaise humeur.
He excused himself, saying he had to be at home, and began taking leave. Missy kept his hand longer than usual.
Нехлюдов испытал чувство подобное тому, которое должна испытывать лошадь, когда ее оглаживают, чтобы надеть узду и вести запрягать. А ему нынче больше, чем когда-нибудь, было неприятно возить. Он извинился, что ему надо домой, и стал прощаться. Мисси дольше обыкновенного удержала его руку.
“Remember that what is important to you is important to your friends,” she said. “Are you coming tomorrow?”
— Помните, что то, что важно для вас, важно и для ваших друзей, — сказала она. — Завтра приедете?
“I hardly expect to,” said Nekhludoff; and feeling ashamed, without knowing whether for her or for himself, he blushed and went away.
— Едва ли, — сказал Нехлюдов и, чувствуя стыд, он сам не знал, за себя или за нее, он покраснел и поспешно вышел.
“What is it? Comme cela m’intrigue,” said Katerina Alexeevna. “I must find it out. I suppose it is some affaire d’amour propre; il est tres susceptible, notre cher Mitia.”
— Что такое? Comme cela m’intrigue, — говорила Катерина Алексеевна, когда Нехлюдов ушел. — Я непременно узнаю. Какая нибудь affaire d’amour-propre: il est très susceptible, notre cher Митя.
“Plutot une affaire d’amour sale,” Missy was going to say, but stopped and looked down with a face from which all the light had gone--a very different face from the one with which she had looked at him. She would not mention to Katerina Alexeevna even, so vulgar a pun, but only said, “We all have our good and our bad days.”
«Plutôt une affaire d’amour sale», хотела сказать и не сказала Мисси, глядя перед собой с совершенно другим, потухшим лицом, чем то, с каким она смотрела на него, но она не сказала даже Катерине Алексеевне этого каламбура дурного тона, а сказала только. — У всех нас бывают и дурные и хорошие дни.
“Is it possible that he, too, will deceive?” she thought; “after all that has happened it would be very bad of him.”
«Неужели и этот обманет, — подумала она. — После всего, что было, это было бы очень дурно с его стороны».
If Missy had had to explain what she meant by “after all that has happened,” she could have said nothing definite, and yet she knew that he had not only excited her hopes but had almost given her a promise. No definite words had passed between them--only looks and smiles and hints; and yet she considered him as her own, and to lose him would be very hard.
Если бы Мисси должна была объяснить, что она разумеет под словами: «после всего, что было», она не могла бы ничего сказать определенного, а между тем она несомненно знала, что он не только вызвал в ней надежду, но почти обещал ей. Всё это были не определенные слова, но взгляды, улыбки, намеки, умолчания. Но она всё-таки считала его своим, и лишиться его было для нее очень тяжело.