--- title: "Resurrection · Воскресение" author: "Leo Tolstoy" translator: "Louise Maude" title_ru: "Воскресение" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 44 of 129 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/44/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 44. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/44/" --- # Resurrection · Воскресение *Leo Tolstoy, tr. Louise Maude* Russian: Воскресение, Лев Толстой A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French. ## 44. Book One · Chapter XLIV Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/44/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/44/#p-N [¶0] Before the first interview, Nekhludoff thought that when she saw him and knew of his intention to serve her, Katusha would be pleased and touched, and would be Katusha again; but, to his horror, he found that Katusha existed no more, and there was Maslova in her place. This astonished and horrified him. > Russian: При первом свидании Нехлюдов ожидал, что, увидав его, узнав его намерение служить ей и его раскаяние, Катюша обрадуется и умилится и станет опять Катюшей, но, к ужасу своему, он увидал, что Катюши не было, а была одна Маслова. Это удивило и ужаснуло его. [¶1] What astonished him most was that Katusha was not ashamed of her position--not the position of a prisoner (she was ashamed of that), but her position as a prostitute. She seemed satisfied, even proud of it. And, yet, how could it be otherwise? Everybody, in order to be able to act, has to consider his occupation important and good. Therefore, in whatever position a person is, he is certain to form such a view of the life of men in general which will make his occupation seem important and good. > Russian: Преимущественно удивляло его то, что Маслова не только не стыдилась своего положения — не арестантки (этого она стыдилась), а своего положения проститутки, — но как будто даже была довольна, почти гордилась им. А между тем это и не могло быть иначе. Всякому человеку, для того чтобы действовать, необходимо считать свою деятельность важною и хорошею. И потому, каково бы ни было положение человека, он непременно составит себе такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему важною и хорошею. [¶2] It is usually imagined that a thief, a murderer, a spy, a prostitute, acknowledging his or her profession as evil, is ashamed of it. But the contrary is true. People whom fate and their sin-mistakes have placed in a certain position, however false that position may be, form a view of life in general which makes their position seem good and admissible. In order to keep up their view of life, these people instinctively keep to the circle of those people who share their views of life and their own place in it. This surprises us, where the persons concerned are thieves, bragging about their dexterity, prostitutes vaunting their depravity, or murderers boasting of their cruelty. This surprises us only because the circle, the atmosphere in which these people live, is limited, and we are outside it. But can we not observe the same phenomenon when the rich boast of their wealth, i.e., robbery; the commanders in the army pride themselves on victories, i.e., murder; and those in high places vaunt their power, i.e., violence? We do not see the perversion in the views of life held by these people, only because the circle formed by them is more extensive, and we ourselves are moving inside of it. > Russian: Обыкновенно думают, что вор, убийца, шпион, проститутка, признавая свою профессию дурною, должны стыдиться ее. Происходит же совершенно обратное. Люди, судьбою и своими грехами-ошибками наставленные в известное положение, как бы оно ни было неправильно, составляют себе такой взгляд на жизнь вообще, при котором их положение представляется им хорошим и уважительным. Для поддержания же такого взгляда люди инстинктивно держатся того крута людей, в котором признается составленное ими о жизни и о своем в ней месте понятие. Нас это удивляет, когда дело касается воров, хвастающихся своею ловкостью, проституток — своим развратом, убийц — своей жестокостью. Но удивляет это нас только потому, что кружок-атмосфера этих людей ограничена и, главное, что мы находимся вне ее. Но разве не то же явление происходит среди богачей, хвастающихся своим богатством, т. е. грабительством, военно-начальников, хвастающихся своими победами, т. е. убийством, властителей, хвастающихся своим могуществом, т. е. насильничеством? Мы не видим в этих людях извращения понятия о жизни, о добре и зле для оправдания своего положения только потому, что круг людей с такими извращенными понятиями больше, и мы сами принадлежим к нему. [¶3] And in this manner Maslova had formed her views of life and of her own position. She was a prostitute condemned to Siberia, and yet she had a conception of life which made it possible for her to be satisfied with herself, and even to pride herself on her position before others. > Russian: И такой взгляд на свою жизнь и свое место в мире составился у Масловой. Она была проститутка, приговоренная к каторге, и, несмотря на это, она составила себе такое мировоззрение, при котором могла одобрить себя и даже гордиться перед людьми своим положением. [¶4] According to this conception, the highest good for all men without exception--old, young, schoolboys, generals, educated and uneducated, was connected with the relation of the sexes; therefore, all men, even when they pretended to be occupied with other things, in reality took this view. She was an attractive woman, and therefore she was an important and necessary person. The whole of her former and present life was a confirmation of the correctness of this conception. > Russian: Мировоззрение это состояло в том, что главное благо всех мужчин, всех без исключения — старых, молодых, гимназистов, генералов, образованных, необразованных, — состоит в половом общении с привлекательными женщинами, и потому все мужчины, хотя и притворяются, что заняты другими делами, в сущности желают только одного этого. Она же — привлекательная женщина — может удовлетворять или же не удовлетворять это их желание, и потому она — важный и нужный человек. Вся ее прежняя и теперешняя жизнь была подтверждением справедливости этого взгляда. [¶5] With such a view of life, she was by no means the lowest, but a very important person. And Maslova prized this view of life more than anything; she could not but prize it, for, if she lost the importance that such a view of life gave her among men, she would lose the meaning of her life. And, in order not to lose the meaning of her life, she instinctively clung to the set that looked at life in the same way as she did. Feeling that Nekhludoff wanted to lead her out into another world, she resisted him, foreseeing that she would have to lose her place in life, with the self-possession and self-respect it gave her. For this reason she drove from her the recollections of her early youth and her first relations with Nekhludoff. These recollections did not correspond with her present conception of the world, and were therefore quite rubbed out of her mind, or, rather, lay somewhere buried and untouched, closed up and plastered over so that they should not escape, as when bees, in order to protect the result of their labour, will sometimes plaster a nest of worms. Therefore, the present Nekhludoff was not the man she had once loved with a pure love, but only a rich gentleman whom she could, and must, make use of, and with whom she could only have the same relations as with men in general. > Russian: В продолжение десяти лет она везде, где бы она ни была, начиная с Нехлюдова и старика-станового и кончая острожными надзирателями, видела, что все мужчины нуждаются в ней; она не видела и не замечала тех мужчин, которые не нуждались в ней. И потому весь мир представлялся ей собранием обуреваемых похотью людей, со всех сторон стороживших ее и всеми возможными средствами — обманом, насилием, куплей, хитростью — старающихся овладеть ею. Так понимала жизнь Маслова, и при таком понимании жизни она была не только не последний, а очень важный человек. И Маслова дорожила таким пониманием жизни больше всего на свете, не могла не дорожить им, потому что, изменив такое понимание жизни, она теряла то значение, которое такое понимание давало ей среди людей. И для того чтобы не терять своего значения в жизни, она инстинктивно держалась такого круга людей, которые смотрели на жизнь так же, как и она. Чуя же, что Нехлюдов хочет вывести ее в другой мир, она противилась ему, предвидя, что в том мире, в который он привлекал ее, она должна будет потерять это свое место в жизни, дававшее ей уверенность и самоуважение. По этой же причине она отгоняла от себя и воспоминания первой юности и первых отношений с Нехлюдовым. Воспоминания эти не сходились с ее теперешним миросозерцанием и потому были совершенно вычеркнуты из ее памяти или скорее где-то хранились в ее памяти нетронутыми, но были так заперты, замазаны, как пчелы замазывают гнезда клочней (червей), которые могут погубить всю пчелиную работу, чтобы к ним не было никакого доступа. И потому теперешний Нехлюдов был для нее не тот человек, которого она когда-то любила чистой любовью, а только богатый господин, которым можно и должно воспользоваться и с которым могли быть только такие отношения, как и со всеми мужчинами. [¶6] “No, I could not tell her the chief thing,” thought Nekhludoff, moving towards the front doors with the rest of the people. “I did not tell her that I would marry her; I did not tell her so, but I will,” he thought. > Russian: «Нет, не мог сказать главного, — думал Нехлюдов, направляясь вместе с народом к выходу. — Я не сказал ей, что женюсь на ней. Не сказал, а сделаю это», думал он. [¶7] The two warders at the door let out the visitors, counting them again, and touching each one with their hands, so that no extra person should go out, and none remain within. The slap on his shoulder did not offend Nekhludoff this time; he did not even notice it. > Russian: Надзиратели, стоя у дверей, опять, выпуская, в две руки считали посетителей, чтобы не вышел лишний и не остался в тюрьме. То, что его хлопали теперь по спине, не только не оскорбляла его, но он даже и не замечал этого.