Nekhludoff meant to rearrange the whole of his external life, to let his large house and move to an hotel, but Agraphena Petrovna pointed out that it was useless to change anything before the winter. No one would rent a town house for the summer; anyhow, he would have to live and keep his things somewhere. And so all his efforts to change his manner of life (he meant to live more simply: as the students live) led to nothing. Not only did everything remain as it was, but the house was suddenly filled with new activity. All that was made of wool or fur was taken out to be aired and beaten. The gate-keeper, the boy, the cook, and Corney himself took part in this activity. All sorts of strange furs, which no one ever used, and various uniforms were taken out and hung on a line, then the carpets and furniture were brought out, and the gate-keeper and the boy rolled their sleeves up their muscular arms and stood beating these things, keeping strict time, while the rooms were filled with the smell of naphthaline. When Nekhludoff crossed the yard or looked out of the window and saw all this going on, he was surprised at the great number of things there were, all quite useless. Their only use, Nekhludoff thought, was the providing of exercise for Agraphena Petrovna, Corney, the gate-keeper, the boy, and the cook.
Нехлюдову хотелось изменить свою внешнюю жизнь: сдать большую квартиру, распустить прислугу и переехать в гостиницу. Но Аграфена Петровна доказала ему, что не было никакого резона до зимы что-либо изменять в устройстве жизни; летом квартиры никто не возьмет, а жить и держать мебель и вещи где-нибудь да нужно. Так что все усилия Нехлюдова изменить свою внешнюю жизнь (ему хотелось устроиться просто, по-студенчески) не привели ни к чему. Мало того, что всё осталось по-прежнему, в доме началась усиленная работа: проветривания, развешивания и выбивания всяких шерстяных и меховых вещей, в которой принимали участие и дворник, и его помощник, и кухарка, и сам Корней. Сначала выносили и вывешивали на веревки какие-то мундиры и странные меховые вещи, которые никогда никем не употреблялись; потом стали выносить ковры и мебель, и дворник с помощником, засучив рукава мускулистых рук, усиленно в такт выколачивали эти вещи, и по всем комнатам распространялся запах нафталина. Проходя по двору и глядя из окон, Нехлюдов удивлялся на то, как ужасно много всего этого было, и как всё это было несомненно бесполезно. «Единственное употребление и назначение этих вещей, — думал Нехлюдов, — состояло в том, чтобы доставить случай делать упражнения Аграфене Петровне, Корнею, дворнику, его помощнику и кухарке».
“But it’s not worth while altering my manner of life now,” he thought, “while Maslova’s case is not decided. Besides, it is too difficult. It will alter of itself when she will be set free or exiled, and I follow her.”
«Не стоит изменять формы жизни теперь, когда дело Масловой не решено, — думал Нехлюдов. — Да и слишком трудно это. Всё равно само собой всё изменится, когда освободят или сошлют ее, и я поеду за ней».
On the appointed day Nekhludoff drove up to the advocate Fanarin’s own splendid house, which was decorated with huge palms and other plants, and wonderful curtains, in fact, with all the expensive luxury witnessing to the possession of much idle money, i.e., money acquired without labour, which only those possess who grow rich suddenly. In the waiting-room, just as in a doctor’s waiting-room, he found many dejected-looking people sitting round several tables, on which lay illustrated papers meant to amuse them, awaiting their turns to be admitted to the advocate. The advocate’s assistant sat in the room at a high desk, and having recognised Nekhludoff, he came up to him and said he would go and announce him at once. But the assistant had not reached the door before it opened and the sounds of loud, animated voices were heard; the voice of a middle-aged, sturdy merchant, with a red face and thick moustaches, and the voice of Fanarin himself. Fanarin was also a middle-aged man of medium height, with a worn look on his face. Both faces bore the expression which you see on the faces of those who have just concluded a profitable but not quite honest transaction.
В назначенный адвокатом Фанариным день Нехлюдов приехал к нему. Войдя в его великолепную квартиру собственного дома с огромными растениями и удивительными занавесками в окнах и вообще той дорогой обстановкой, свидетельствующей о дурашных, т. е. без труда полученных деньгах, которая бывает только у людей неожиданно разбогатевших, Нехлюдов застал в приемной дожидающихся очереди просителей, как у врачей, уныло сидящих около столов с долженствующими утешать их иллюстрированными журналами. Помощник адвоката, сидевший тут же, у высокой конторки, узнав Нехлюдова, подошел к нему, поздоровался и сказал, что он сейчас скажет принципалу. Но не успел помощник подойти к двери в кабинет, как она сама отворилась, и послышались громкие, оживленные голоса немолодого коренастого человека с красным лицом и с густыми усами, в совершенно новом платье, и самого Фанарина. На обоих лицах было то выражение, какое бывает на лицах людей, только что сделавших выгодное, но не совсем хорошее дело.
“Your own fault, you know, my dear sir,” Fanarin said, smiling.
— Сами виноваты, батюшка, — улыбаясь, говорил Фанарин.
“We’d all be in ‘eaven were it not for hour sins.”
— И рад бы в рай, да грехи не пущают.
“Oh, yes, yes; we all know that,” and both laughed un-naturally.
— Ну, ну, мы знаем. И оба ненатурально засмеялись.
“Oh, Prince Nekhludoff! Please to step in,” said Fanarin, seeing him, and, nodding once more to the merchant, he led Nekhludoff into his business cabinet, furnished in a severely correct style. “Won’t you smoke?” said the advocate, sitting down opposite Nekhludoff and trying to conceal a smile, apparently still excited by the success of the accomplished transaction.
— А, князь, пожалуйте, — сказал Фанарин, увидав Нехлюдова, и, кивнув еще раз удалявшемуся купцу, ввел Нехлюдова в свой строгого стиля деловой кабинет. — Пожалуйста, курите, — сказал адвокат, садясь против Нехлюдова и сдерживая улыбку, вызываемую успехом предшествующего дела.
“Thanks; I have come about Maslova’s case.”
— Благодарю, я о деле Масловой.
“Yes, yes; directly! But oh, what rogues these fat money bags are!” he said. “You saw this here fellow. Why, he has about twelve million roubles, and he cannot speak correctly; and if he can get a twenty-five rouble note out of you he’ll have it, if he’s to wrench it out with his teeth.” “He says ‘’eaven’ and ‘hour,’ and you say ‘this here fellow,’” Nekhludoff thought, with an insurmountable feeling of aversion towards this man who wished to show by his free and easy manner that he and Nekhludoff belonged to one and the same camp, while his other clients belonged to another.
— Да, да, сейчас. У, какие шельмы эти толстосумы! — сказал он. — Видели этого молодца? У него миллионов 12 капитала. А говорит: пущает. Ну, а если только может вытянуть у вас двадцатипятирублевый билет — зубами вырвет. «Он говорит «пущает», а ты говоришь «двадцатипятирублевый билет», думал между тем Нехлюдов, чувствуя непреодолимое отвращение к этому развязному человеку, тоном своим желающему показать, что он с ним, с Нехлюдовым, одного, а с пришедшими клиентами и остальными — другого, чуждого им лагеря.
“He has worried me to death--a fearful scoundrel. I felt I must relieve my feelings,” said the advocate, as if to excuse his speaking about things that had no reference to business. “Well, how about your case? I have read it attentively, but do not approve of it. I mean that greenhorn of an advocate has left no valid reason for an appeal.”
— Уж очень он меня измучал — ужасный негодяй. Хотелось душу отвести, — сказал адвокат, как бы оправдываясь в том, что говорит не о деле. — Ну-с, о вашем деле... Я его прочел внимательно и «содержания оной не одобрил», как говорится у Тургенева, т. е. адвокатишко был дрянной и все поводы кассации упустил.
“Well, then, what have you decided?”
— Так что же вы решили?
“One moment. Tell him,” he said to his assistant, who had just come in, “that I keep to what I have said. If he can, it’s all right; if not, no matter.”
— Сию минуту. Скажите ему, — обратился он к вошедшему помощнику, — что, как я сказал, так и будет; может — хорошо, не может — не надо.
“But he won’t agree.”
— Да он не согласен.
“Well, no matter,” and the advocate frowned.
— Ну, и не надо, — сказал адвокат, и лицо у него из радостного и добродушного вдруг сделалось мрачное и злое.
“There now, and it is said that we advocates get our money for nothing,” he remarked, after a pause. “I have freed one insolvent debtor from a totally false charge, and now they all flock to me. Yet every such case costs enormous labour. Why, don’t we, too, ‘lose bits of flesh in the inkstand?’ as some writer or other has said. Well, as to your case, or, rather, the case you are taking an interest in. It has been conducted abominably. There is no good reason for appealing. Still,” he continued, “we can but try to get the sentence revoked. This is what I have noted down.” He took up several sheets of paper covered with writing, and began to read rapidly, slurring over the uninteresting legal terms and laying particular stress on some sentences. “To the Court of Appeal, criminal department, etc., etc. According to the decisions, etc., the verdict, etc., So-and-so Maslova pronounced guilty of having caused the death through poison of the merchant Smelkoff, and has, according to Statute 1454 of the penal code, been sentenced to Siberia,” etc., etc. He stopped. Evidently, in spite of his being so used to it, he still felt pleasure in listening to his own productions. “This sentence is the direct result of the most glaring judicial perversion and error,” he continued, impressively, “and there are grounds for its revocation. Firstly, the reading of the medical report of the examination of Smelkoff’s intestines was interrupted by the president at the very beginning. This is point one.”
— Вот говорят, что адвокаты даром деньги берут, — сказал он, наводя на свое лицо опять прежнюю приятность. — Я выпростал одного несостоятельного должника из совершенно неправильного обвинения, и теперь они все ко мне лезут. А каждое такое дело стоит огромного труда. Ведь и мы тоже, как какой-то писатель говорит, оставляем кусочек мяса в чернильнице. Ну-с, так ваше дело или дело, которое интересует вас, — продолжал он, — ведено скверно, хороших поводов к кассации нет, но всё-таки попытаться кассировать можно, и я вот написал следующее. Он взял лист исписанной бумаги и, быстро проглатывая некоторые неинтересные формальные слова и особенно внушительно произнося другие, начал читать: «В Уголовный Кассационный Департамент и т. д., и т. д. такой-то и т. д. жалоба. Решением состоявшегося и т. д., и т. д. вердикта и т. д., признана такая-то Маслова виновною в лишении жизни посредством отравления купца Смелькова и на основании 1454 статьи Уложения приговорена к и т. д. каторжные работы и т. д.» Он остановился; очевидно, несмотря на большую привычку, он всё-таки с удовольствием слушал свое произведение. «Приговор этот является результатом столь важных процессуальных нарушений и ошибок, — продолжал он внушительно, — что подлежит отмене. Во-первых, чтение во время судебного следствия акта исследования внутренностей Смелькова было прервано в самом начале председателем» — раз.
“But it was the prosecuting side that demanded this reading,” Nekhludoff said, with surprise.
— Да ведь это обвинитель требовал чтения, — с удивлением сказал Нехлюдов.
“That does not matter. There might have been reasons for the defence to demand this reading, too.”
— Всё равно, защита могла иметь основания требовать того же самого.
“Oh, but there could have been no reason whatever for that.”
— Но ведь это уже совсем ни на что не нужно было.
“It is a ground for appeal, though. To continue: ‘Secondly,’ he went on reading, ‘when Maslova’s advocate, in his speech for the defence, wishing to characterise Maslova’s personality, referred to the causes of her fall, he was interrupted by the president calling him to order for the alleged deviation from the direct subject. Yet, as has been repeatedly pointed out by the Senate, the elucidation of the criminal’s characteristics and his or her moral standpoint in general has a significance of the first importance in criminal cases, even if only as a guide in the settling of the question of imputation.’ That’s point two,” he said, with a look at Nekhludoff.
— Всё-таки это повод. Далее: «Во-вторых, защитник Масловой, — продолжал он читать, — был остановлен во время речи председателем, когда, желая охарактеризовать личность Масловой, он коснулся внутренних причин ее падения, на том основании, что слова защитника якобы не относятся прямо к делу, а между тем в делах уголовных, как то было неоднократно указываемо Сенатом, выяснение характера и вообще нравственного облика подсудимого имеет первенствующее значение, хотя бы для правильного решения вопроса о вменении» — два, — сказал он, взглянув на Нехлюдова.
“But he spoke so badly that no one could make anything of it,” Nekhludoff said, still more astonished.
— Да ведь он очень плохо говорил, так что нельзя было ничего понять, — еще более удивляясь, сказал Нехлюдов.
“The fellow’s quite a fool, and of course could not be expected to say anything sensible,” Fanarin said, laughing; “but, all the same, it will do as a reason for appeal. Thirdly: ‘The president, in his summing up, contrary to the direct decree of section 1, statute 801, of the criminal code, omitted to inform the jury what the judicial points are that constitute guilt; and did not mention that having admitted the fact of Maslova having administered the poison to Smelkoff, the jury had a right not to impute the guilt of murder to her, since the proofs of wilful intent to deprive Smelkoff of life were absent, and only to pronounce her guilty of carelessness resulting in the death of the merchant, which she did not desire.’ This is the chief point.”
— Малый глупый совсем и, разумеется, ничего не мог сказать путного, — смеясь сказал Фанарин, — но всё-таки повод. Ну-с, потом. «В-третьих, в заключительном слове своем председатель, вопреки категорического требования 1 пункта 801 статьи Устава уголовного судопроизводства, не разъяснил присяжным заседателям, из каких юридических элементов слагается понятие о виновности и не сказал им, что они имеют право, признав доказанным факт дачи Масловою яду Смелькову, не вменить ей это деяние в вину за отсутствием у нее умысла на убийство и таким образом признать ее виновною не в уголовном преступлении, а лишь в проступке — неосторожности, последствием коей, неожиданным для Масловой, была смерть купца», Это вот главное.
“Yes; but we ought to have known that ourselves. It was our mistake.”
— Да мы и сами могли понять это. Это наша ошибка.
“And now the fourth point,” the advocate continued. “The form of the answer given by the jury contained an evident contradiction. Maslova is accused of wilfully poisoning Smelkoff, her one object being that of cupidity, the only motive to commit murder she could have had. The jury in their verdict acquit her of the intent to rob, or participation in the stealing of valuables, from which it follows that they intended also to acquit her of the intent to murder, and only through a misunderstanding, which arose from the incompleteness of the president’s summing up, omitted to express it in due form in their answer. Therefore an answer of this kind by the jury absolutely demanded the application of statutes 816 and 808 of the criminal code of procedure, i.e., an explanation by the president to the jury of the mistake made by them, and another debate on the question of the prisoner’s guilt.”
«И наконец, в-четвертых, — продолжал адвокат, — присяжными заседателями ответ на вопрос суда о виновности Масловой был дан в такой форме, которая заключала в себе явное противоречие. Маслова обвинялась в умышленном отравлении Смелькова с исключительно корыстною целью, каковая являлась единственным мотивом убийства, присяжные же в ответе своем отвергли цель ограбления и участие Масловой в похищении ценностей, из чего очевидно было, что они имели в виду отвергнуть и умысел подсудимой на убийство и лишь по недоразумению, вызванному неполнотою заключительного слова председателя, не выразили этого надлежащим образом в своем ответе, а потому такой ответ присяжных безусловно требовал применения 816 и 808 статей Устава уголовного судопроизводства, т. е. разъяснения присяжным со стороны председателя сделанной ими ошибки и возвращения к новому совещанию и новому ответу на вопрос о виновности подсудимой», — прочел Фанарин.
“Then why did the president not do it?”
— Так почему же председатель не сделал этого?
“I, too, should like to know why,” Fanarin said, laughing.
— Я бы тоже желал знать почему, — смеясь сказал Фанарин.
“Then the Senate will, of course, correct this error?”
— Стало быть, Сенат исправит ошибку?
“That will all depend on who will preside there at the time. Well, now, there it is. I have further said,” he continued, rapidly, “a verdict of this kind gave the Court no right to condemn Maslova to be punished as a criminal, and to apply section 3, statute 771 of the penal code to her case. This is a decided and gross violation of the basic principles of our criminal law. In view of the reasons stated, I have the honour of appealing to you, etc., etc., the refutation, according to 909, 910, and section 2, 912 and 928 statute of the criminal code, etc., etc. . . . to carry this case before another department of the same Court for a further examination. There; all that can be done is done, but, to be frank, I have little hope of success, though, of course, it all depends on what members will be present at the Senate. If you have any influence there you can but try.”
— Это смотря по тому, какие там в данный момент будут заседать богодулы. — Как богодулы? — Богодулы из богадельни. Ну, так вот-с. Дальше пишем: «Такой вердикт не давал суду права, — продолжал он быстро, — подвергнуть Маслову уголовному наказанию, и применение к ней 3 пункта 771 статьи Устава уголовного судопроизводства составляет резкое и крупное нарушение основных положений нашего уголовного процесса. По изложенным основаниям имею честь ходатайствовать и т. д. и т. д. об отмене согласно 909, 910, 2 пункта 912 и 928 статей Устава уголовного судопроизводства и т. д., и т. д. и о передаче дела сего в другое отделение того же суда для нового рассмотрения». Так вот-с, всё, что можно было сделать, сделано. Но буду откровенен, вероятия на успех мало. Впрочем, всё зависит от состава Департамента Сената. Если есть рука, похлопочите.
“I do know some.”
— Я кое-кого знаю.
“All right; only be quick about it. Else they’ll all go off for a change of air; then you may have to wait three months before they return. Then, in case of failure, we have still the possibility of appealing to His Majesty. This, too, depends on the private influence you can bring to work. In this case, too, I am at your service; I mean as to the working of the petition, not the influence.”
— Да и поскорее, а то они все уедут геморои лечить, и тогда три месяца надо ждать... Ну, а в случае неуспеха остается прошение на Высочайшее имя. Это тоже зависит от закулисной работы. И в этом случае готов служить, т. е. не в закулисной, а в составлении прошения.
“Thank you. Now as to your fees?”
— Благодарю вас, гонорар, стало быть...
“My assistant will hand you the petition and tell you.”
— Помощник передаст вам беловую жалобу и скажет.
“One thing more. The Procureur gave me a pass for visiting this person in prison, but they tell me I must also get a permission from the governor in order to get an interview at another time and in another place than those appointed. Is this necessary?”
— Еще я хотел спросить вас: прокурор дал мне пропуск в тюрьму к этому лицу, в тюрьме же мне сказали, что нужно еще разрешение губернатора для свиданий вне условных дней и места. Нужно ли это?
“Yes, I think so. But the governor is away at present; a vice-governor is in his place. And he is such an impenetrable fool that you’ll scarcely be able to do anything with him.”
— Да, я думаю. Но теперь губернатора нет, правит должностью виц. Но это такой дремучий дурак, что вы с ним едва ли что сделаете.
“Is it Meslennikoff?”
— Это Масленников?
“I know him,” said Nekhludoff, and got up to go. At this moment a horribly ugly, little, bony, snub-nosed, yellow-faced woman flew into the room. It was the advocate’s wife, who did not seem to be in the least bit troubled by her ugliness. She was attired in the most original manner; she seemed enveloped in something made of velvet and silk, something yellow and green, and her thin hair was crimped. She stepped out triumphantly into the ante-room, followed by a tall, smiling man, with a greenish complexion, dressed in a coat with silk facings, and a white tie. This was an author. Nekhludoff knew him by sight.
— Я знаю его, — сказал Нехлюдов и встал, чтобы уходить. В это время в комнату влетела быстрым шагом маленькая, страшно безобразная, курносая, костлявая, желтая женщина — жена адвоката, очевидно нисколько не унывавшая от своего безобразия. Она не только была необыкновенно оригинально нарядна, — что-то было на ней накручено и бархатное, и шелковое, и ярко желтое, и зеленое, — но и жидкие волосы ее были подвиты, и она победительно влетела в приемную, сопутствуемая длинным улыбающимся человеком с земляным цветом лица, в сюртуке с шелковыми отворотами и белом галстуке. Это был писатель; его знал по лицу Нехлюдов.
She opened the cabinet door and said, “Anatole, you must come to me. Here is Simeon Ivanovitch, who will read his poems, and you must absolutely come and read about Garshin.”
— Анатоль, — проговорила она, отворяя дверь, — пойдем ко мне. Вот Семен Иванович обещает прочесть свое стихотворение, а ты должен читать о Гаршине непременно.
Nekhludoff noticed that she whispered something to her husband, and, thinking it was something concerning him, wished to go away, but she caught him up and said: “I beg your pardon, Prince, I know you, and, thinking an introduction superfluous, I beg you to stay and take part in our literary matinee. It will be most interesting. M. Fanarin will read.”
Нехлюдов хотел уйти, но жена адвоката пошепталась с мужем и тотчас же обратилась к нему. — Пожалуйста, князь, — я вас знаю и считаю излишним представления, — посетите наше литературное утро. Очень будет интересно. Анатоль прелестно читает.
“You see what a lot I have to do,” said Fanarin, spreading out his hands and smilingly pointing to his wife, as if to show how impossible it was to resist so charming a creature.
— Видите, сколько у меня разнообразных дел, — сказал Анатоль, разводя руками, улыбаясь и указывая на жену, выражая этим невозможность противустоять такой обворожительной особе.
Nekhludoff thanked the advocate’s wife with extreme politeness for the honour she did him in inviting him, but refused the invitation with a sad and solemn look, and left the room.
С грустным и строгим лицом и с величайшею учтивостью поблагодарив жену адвоката за честь приглашения, Нехлюдов отказался за неимением возможности и вышел в приемную.
“What an affected fellow!” said the advocate’s wife, when he had gone out.
— Какой гримасник! — сказала про него жена адвоката, когда он вышел.
In the ante-room the assistant handed him a ready-written petition, and said that the fees, including the business with the Senate and the commission, would come to 1,000 roubles, and explained that M. Fanarin did not usually undertake this kind of business, but did it only to oblige Nekhludoff.
В приемной помощник передал Нехлюдову готовое прошение и на вопрос о гонораре сказал, что Анатолий Петрович назначил 1000 рублей, объяснив при этом, что собственно таких дел Анатолий Петрович не берет, но делает это для него.
“And about this petition. Who is to sign it?”
— Как же подписать прошение, кто должен? — спросил Нехлюдов.
“The prisoner may do it herself, or if this is inconvenient, M. Fanarin can, if he gets a power of attorney from her.” “Oh, no. I shall take the petition to her and get her to sign it,” said Nekhludoff, glad of the opportunity of seeing her before the appointed day.
— Может сама подсудимая, а если затруднительно, то и Анатолий Петрович, взяв от нее доверенность. — Нет, я съезжу и возьму ее подпись, — сказал Нехлюдов, радуясь случаю увидать ее раньше назначенного дня.