---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 46 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/46/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 46. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/46/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 46. Book One · Chapter XLVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/46/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/46/#p-N

[¶0] At the usual time the jailer’s whistle sounded in the corridors of the prison, the iron doors of the cells rattled, bare feet pattered, heels clattered, and the prisoners who acted as scavengers passed along the corridors, filling the air with disgusting smells. The prisoners washed, dressed, and came out for revision, then went to get boiling water for their tea. The conversation at breakfast in all the cells was very lively. It was all about two prisoners who were to be flogged that day. One, Vasiliev, was a young man of some education, a clerk, who had killed his mistress in a fit of jealousy. His fellow-prisoners liked him because he was merry and generous and firm in his behaviour with the prison authorities. He knew the laws and insisted on their being carried out. Therefore he was disliked by the authorities. Three weeks before a jailer struck one of the scavengers who had spilt some soup over his new uniform. Vasiliev took the part of the scavenger, saying that it was not lawful to strike a prisoner. “I’ll teach you the law,” said the jailer, and gave Vasiliev a scolding. Vasiliev replied in like manner, and the jailer was going to hit him, but Vasiliev seized the jailer’s hands, held them fast for about three minutes, and, after giving the hands a twist, pushed the jailer out of the door. The jailer complained to the inspector, who ordered Vasiliev to be put into a solitary cell.

> Russian: В обычное время в остроге просвистели по коридорам свистки надзирателей; гремя железом, отворились двери коридоров и камер, зашлепали босые ноги и каблуки котов, по коридорам прошли парашечники, наполняя воздух отвратительною вонью; умылись, оделись арестанты и арестантки и вышли по коридорам на поверку, а после поверки пошли за кипятком для чая. За чаем в этот день по всем камерам острога шли оживленные разговоры о том, что в этот день должны были быть наказаны розгами два арестанта. Один из этих арестантов был хорошо грамотный молодой человек, приказчик Васильев, убивший свою любовницу в припадке ревности. Его любили товарищи по камере за его веселость, щедрость и твердость в отношениях с начальством. Он знал законы и требовал исполнения их. За это начальство не любило его. Три недели тому назад надзиратель ударил парашечника за то, что тот облил его новый мундир щами. Васильев вступился за парашечника, говоря, что нет закона бить арестантов. «Я тебе покажу закон», сказал надзиратель и изругал Васильева. Васильев ответил тем же. Надзиратель хотел ударить, но Васильев схватил его за руки, подержал так минуты три, повернул и вытолкнул из двери. Надзиратель пожаловался, и смотритель велел посадить Васильева в карцер.

[¶1] The solitary cells were a row of dark closets, locked from outside, and there were neither beds, nor chairs, nor tables in them, so that the inmates had to sit or lie on the dirty floor, while the rats, of which there were a great many in those cells, ran across them. The rats were so bold that they stole the bread from the prisoners, and even attacked them if they stopped moving. Vasiliev said he would not go into the solitary cell, because he had not done anything wrong; but they used force. Then he began struggling, and two other prisoners helped him to free himself from the jailers. All the jailers assembled, and among them was Petrov, who was distinguished for his strength. The prisoners got thrown down and pushed into the solitary cells. The governor was immediately informed that something very like a rebellion had taken place. And he sent back an order to flog the two chief offenders, Vasiliev and the tramp, Nepomnishy, giving each thirty strokes with a birch rod. The flogging was appointed to take place in the women’s interviewing-room.

> Russian: Карцеры были ряд темных чуланов, запиравшихся снаружи запорами. В темном, холодном карцере не было ни кровати, ни стола, ни стула, так что посаженный сидел или лежал на грязном полу, где через него и на него бегали крысы, которых в карцере было очень много и которые были так смелы, что в темноте нельзя было уберечь хлеба. Они съедали хлеб из-под рук у посаженных и даже нападали на самих посаженных, если они переставали шевелиться. Васильев сказал, что не пойдет в карцер, потому что не виноват. Его повели силой. Он стал отбиваться, и двое арестантов помогли ему вырваться от надзирателей. Собрались надзиратели и между прочим знаменитый своей силой Петров. Арестантов смяли и втолкнули в карцеры. Губернатору тотчас же было донесено о том, что случилось нечто похожее на бунт. Была получена бумага, в которой предписывалось дать главным двум виновникам — Васильеву и бродяге Непомнящему по 30 розог. Наказание должно было происходить в женской посетительской.

[¶2] All this was known in the prison since the evening, and it was being talked about with animation in all the cells.

> Russian: С вечера всё это было известно всем обитателям острога, и по камерам шли оживленные переговоры о предстоящем наказании.

[¶3] Korableva, Khoroshevka, Theodosia, and Maslova sat together in their corner, drinking tea, all of them flushed and animated by the vodka they had drunk, for Maslova, who now had a constant supply of vodka, freely treated her companions to it.

> Russian: Кораблева, Хорошавка, Федосья и Маслова сидели в своем углу и все красные и оживленные, выпив уже водки, которая теперь не переводилась у Масловой и которою она щедро угощала товарок, пили чай и говорили о том же.

[¶4] “He’s not been a-rioting, or anything,” Korableva said, referring to Vasiliev, as she bit tiny pieces off a lump of sugar with her strong teeth. “He only stuck up for a chum, because it’s not lawful to strike prisoners nowadays.”

> Russian: — Разве он буянил или что, — говорила Кораблева про Васильева, откусывая крошечные кусочки сахару всеми своими крепкими зубами. — Он только за товарища стал. Потому нынче драться не велят.

[¶5] “And he’s a fine fellow, I’ve heard say,” said Theodosia, who sat bareheaded, with her long plaits round her head, on a log of wood opposite the shelf bedstead on which the teapot stood.

> Russian: — Малый, говорят, хорош, — прибавила Федосья, простоволосая, с своими длинными косами, сидевшая на полене против нар, на которых был чайник.

[¶6] “There, now, if you were to ask _him_,” the watchman’s wife said to Maslova (by him she meant Nekhludoff).

> Russian: — Вот бы ему сказать, Михайловна, — обратилась сторожиха к Масловой, подразумевая под «ним» Нехлюдова.

[¶7] “I shall tell him. He’ll do anything for me,” Maslova said, tossing her head, and smiling.

> Russian: — Я скажу. Он для меня всё сделает, — улыбаясь и встряхивая головой, отвечала Маслова.

[¶8] “Yes, but when is he coming? and they’ve already gone to fetch them,” said Theodosia. “It is terrible,” she added, with a sigh.

> Russian: — Да ведь когда приедет, а они, говорят, сейчас пошли за ними, — сказала Федосья. — Страсть это, — прибавила она, вздыхая.

[¶9] “I once did see how they flogged a peasant in the village. Father-in-law, he sent me once to the village elder. Well, I went, and there . . . “ The watchman’s wife began her long story, which was interrupted by the sound of voices and steps in the corridor above them.

> Russian: — Я одновà видела, как в волостном мужика драли. Меня к старшине батюшка свекор послал, пришла я, а он, глядь...— начала сторожиха длинную историю. Рассказ сторожихи был прерван звуком голосов и шагов в верхнем коридоре.

[¶10] The women were silent, and sat listening.

> Russian: Женщины притихли, прислушиваясь.

[¶11] “There they are, hauling him along, the devils!” Khoroshavka said. “They’ll do him to death, they will. The jailers are so enraged with him because he never would give in to them.”

> Russian: — Поволокли, черти, — сказала Хорошавка. — Запорют они его теперь. Злы уж больно на него надзиратели, потому он им спуска не дает.

[¶12] All was quiet again upstairs, and the watchman’s wife finished her story of how she was that frightened when she went into the barn and saw them flogging a peasant, her inside turned at the sight, and so on. Khoroshevka related how Schegloff had been flogged, and never uttered a sound. Then Theodosia put away the tea things, and Korableva and the watchman’s wife took up their sewing. Maslova sat down on the bedstead, with her arms round her knees, dull and depressed. She was about to lie down and try to sleep, when the woman warder called her into the office to see a visitor.

> Russian: Наверху всё затихло, и сторожиха досказала свою историю, как она испужалась в волостном, когда там в сарае мужика секли, как у ней вся внутренность отскочила. Хорошавка же рассказала, как Щеглова плетьми драли, а он и голоса не дал. Потом Федосья убрала чай, и Кораблева и сторожиха взялись за шитье, а Маслова села, обняв коленки, на нары, тоскуя от скуки. Она собралась лечь заснуть, как надзирательница кликнула ее в контору к посетителю.

[¶13] “Now, mind, and don’t forget to tell him about us,” the old woman (Menshova) said, while Maslova was arranging the kerchief on her head before the dim looking-glass. “We did not set fire to the house, but he himself, the fiend, did it; his workman saw him do it, and will not damn his soul by denying it. You just tell to ask to see my Mitri. Mitri will tell him all about it, as plain as can be. Just think of our being locked up in prison when we never dreamt of any ill, while he, the fiend, is enjoying himself at the pub, with another man’s wife.”

> Russian: — Беспременно скажи про нас, — говорила ей старуха Меньшова, в то время как Маслова оправляла косынку перед зepкалом с облезшей наполовину ртутью, — не мы зажгли, а он сам, злодей, и работник видел; он души не убьет. Ты скажи ему, чтобы он Митрия вызвал. Митрий всё ему выложит, как на ладонке; а то что ж это, заперли в зàмок, а мы и духом не слыхали, а он, злодей, царствует с чужой женой, в кабаке сидит.

[¶14] “That’s not the law,” remarked Korableva.

> Russian: — Не закон это! — подтвердила Кораблиха.

[¶15] “I’ll tell him--I’ll tell him,” answered Maslova. “Suppose I have another drop, just to keep up courage,” she added, with a wink; and Korableva poured out half a cup of vodka, which Maslova drank. Then, having wiped her mouth and repeating the words “just to keep up courage,” tossing her head and smiling gaily, she followed the warder along the corridor.

> Russian: — Скажу, непременно скажу, — отвечала Маслова. — А то выпить еще для смелости, — прибавила она, подмигнув глазом. Кораблиха налила ей полчашки. Маслова выпила, утерлась и в самом веселом расположении духа, повторяя сказанные ею слова: «для смелости», покачивая головой и улыбаясь, пошла зa надзирательницей по коридору.