Nekhludoff had to wait in the hall for a long time. When he had arrived at the prison and rung at the entrance door, he handed the permission of the Procureur to the jailer on duty who met him.
Нехлюдов уже давно дожидался в сенях. Приехав в острог, он позвонил у входной двери и подал дежурному надзирателю разрешение прокурора. — Вам кого?
“No, no,” the jailer on duty said hurriedly, “the inspector is engaged.”
— Видеть арестантку Маслову. — Нельзя теперь: смотритель занят.
“In the office?” asked Nekhludoff.
— В конторе? — спросил Нехлюдов.
“No, here in the interviewing-room.”.
— Нет, здесь, в посетительской, — отвечал смущенно, как показалось Нехлюдову, надзиратель.
“Why, is it a visiting day to-day?”
— Разве нынче принимают?
“No; it’s special business.”
— Нет, особенное дело, — сказал он.
“I should like to see him. What am I to do?” said Nekhludoff. “When the inspector comes out you’ll tell him--wait a bit,” said the jailer.
— Как же его увидать? — Вот выйдут, тогда скажете. Обождите.
At this moment a sergeant-major, with a smooth, shiny face and moustaches impregnated with tobacco smoke, came out of a side door, with the gold cords of his uniform glistening, and addressed the jailer in a severe tone.
В это время из боковой двери вышел с блестящими галунами и сияющим, глянцовитым лицом, с пропитанными табачным дымом усами фельдфебель и строго обратился к надзирателю:
“What do you mean by letting any one in here? The office. . . .”
— Зачем сюда пустили?.. В контору...
“I was told the inspector was here,” said Nekhludoff, surprised at the agitation he noticed in the sergeant-major’s manner.
— Мне сказали, что смотритель здесь, — сказал Нехлюдов, удивляясь на то беспокойство, которое заметно было и в фельдфебеле.
At this moment the inner door opened, and Petrov came out, heated and perspiring.
В это время внутренняя дверь отворилась, и вышел запотевший, разгоряченный Петров.
“He’ll remember it,” he muttered, turning to the sergeant major. The latter pointed at Nekhludoff by a look, and Petrov knitted his brows and went out through a door at the back.
— Будет помнить, — проговорил он, обращаясь к фельдфебелю. Фельдфебель указал глазами на Нехлюдова, и Петров замолчал, нахмурился и прошел в заднюю дверь.
“Who will remember it? Why do they all seem so confused? Why did the sergeant-major make a sign to him?” Nekhludoff thought.
«Кто будет помнить? Отчего они все так смущены? Отчего фельдфебель сделал ему какой-то знак?» думал Нехлюдов.
The sergeant-major, again addressing Nekhludoff, said: “You cannot meet here; please step across to the office.” And Nekhludoff was about to comply when the inspector came out of the door at the back, looking even more confused than his subordinates, and sighing continually. When he saw Nekhludoff he turned to the jailer.
— Нельзя здесь дожидаться, пожалуйте в контору, — опять обратился фельдфебель к Нехлюдову, и Нехлюдов уже хотел уходить, когда из задней двери вышел смотритель, еще более смущенный, чем его подчиненные. Он не переставая вздыхал. Увидав Нехлюдова, он обратился к надзирателю.
“Fedotoff, have Maslova, cell 5, women’s ward, taken to the office.”
— Федотов, Маслову из пятой женской в контору, — сказал он.
“Will you come this way, please,” he said, turning to Nekhludoff. They ascended a steep staircase and entered a little room with one window, a writing-table, and a few chairs in it. The inspector sat down.
— Пожалуйте, — обратился он к Нехлюдову. Они прошли по крутой лестнице в маленькую комнатку с одним окном, письменным столом и несколькими стульями. Смотритель сел.
“Mine are heavy, heavy duties,” he remarked, again addressing Nekhludoff, and took out a cigarette.
— Тяжелые, тяжелые обязанности, — сказал он, обращаясь к Нехлюдову и доставая толстую папиросу.
“You are tired, evidently,” said Nekhludoff.
— Вы, видно, устали, — сказал Нехлюдов.
“Tired of the whole of the service--the duties are very trying. One tries to lighten their lot and only makes it worse; my only thought is how to get away. Heavy, heavy duties!”
— Устал от всей службы, очень трудные обязанности. Хочешь облегчить участь, а выходит хуже; только и думаю, как уйти; тяжелые, тяжелые обязанности.
Nekhludoff did not know what the inspector’s particular difficulties were, but he saw that to-day he was in a peculiarly dejected and hopeless condition, calling for pity.
Нехлюдов не знал, в чем особенно была для смотрителя трудность, но нынче он видел в нем какое-то особенное, возбуждающее жалость, унылое и безнадежное настроение.
“Yes, I should think the duties were heavy for a kind-hearted man,” he said. “Why do you serve in this capacity?”
— Да, я думаю, что очень тяжелые, — сказал он. — Зачем же вы исполняете эту обязанность?
“I have a family.”
— Средств не имею, семья.
“But, if it is so hard--”
— Но если вам тяжело...
“Well, still you know it is possible to be of use in some measure; I soften down all I can. Another in my place would conduct the affairs quite differently. Why, we have more than 2,000 persons here. And what persons! One must know how to manage them. It is easier said than done, you know. After all, they are also men; one cannot help pitying them.” The inspector began telling Nekhludoff of a fight that had lately taken place among the convicts, which had ended by one man being killed.
— Ну, всё-таки я вам скажу, по мере сил приносить пользу, всё-таки, что могу, смягчаю. Кто другой на моем месте совсем бы не так повел. Ведь это легко сказать: 2000 с лишним человек, да каких. Надо знать, как обойтись. Тоже люди, жалеешь их. А распустить тоже нельзя. Смотритель стал рассказывать недавний случай драки между арестантами, кончившейся убийством.
The story was interrupted by the entrance of Maslova, who was accompanied by a jailer.
Рассказ его был прерван входом Масловой, предшествуемой надзирателем.
Nekhludoff saw her through the doorway before she had noticed the inspector. She was following the warder briskly, smiling and tossing her head. When she saw the inspector she suddenly changed, and gazed at him with a frightened look; but, quickly recovering, she addressed Nekhludoff boldly and gaily.
Нехлюдов увидал ее в дверях, когда она еще не видала смотрителя. Лицо ее было красно. Она бойко шла за надзирателем и не переставая улыбалась, покачивая головой. Увидав смотрителя, она с испуганным лицом уставилась на него, но тотчас же оправилась и бойко и весело обратилась к Нехлюдову.
“How d’you do?” she said, drawling out her words, and smilingly took his hand and shook it vigorously, not like the first time.
— Здравствуйте, — сказала она нараспев и улыбаясь и сильно, не так, как тот раз, встряхнув его руку.
“Here, I’ve brought you a petition to sign,” said Nekhludoff, rather surprised by the boldness with which she greeted him to-day. “The advocate has written out a petition which you will have to sign, and then we shall send it to Petersburg.”
— Я вот привез вам подписать прошение, — сказал Нехлюдов, немного удивляясь на тот бойкий вид, с которым она нынче встретила его. — Адвокат составил прошение, и надо подписать, и мы пошлем в Петербург.
“All right! That can be done. Anything you like,” she said, with a wink and a smile.
— Что же, можно и подписать. Всё можно, — сказала она, щуря один глаз и улыбаясь.
And Nekhludoff drew a folded paper from his pocket and went up to the table.
Нехлюдов достал из кармана сложенный лист и подошел к столу.
“May she sign it here?” asked Nekhludoff, turning to the inspector.
— Можно здесь подписать? — спросил Нехлюдов у смотрителя.
“It’s all right, it’s all right! Sit down. Here’s a pen; you can write?” said the inspector.
— Иди сюда, садись, — сказал смотритель, — вот тебе и перо. Умеешь грамоте?
“I could at one time,” she said; and, after arranging her skirt and the sleeves of her jacket, she sat down at the table, smiled awkwardly, took the pen with her small, energetic hand, and glanced at Nekhludoff with a laugh.
— Когда-то знала, — сказала она и, улыбаясь, оправив юбку и рукав кофты, села за стол, неловко взяла своей маленькой энергической рукой перо и, засмеявшись, оглянулась на Нехлюдова.
Nekhludoff told her what to write and pointed out the place where to sign.
Он указал ей, что и где написать.
Sighing deeply as she dipped her pen into the ink, and carefully shaking some drops off the pen, she wrote her name.
Старательно макая и отряхивая перо, она написала свое имя.
“Is it all?” she asked, looking from Nekhludoff to the inspector, and putting the pen now on the inkstand, now on the papers.
— Больше ничего не нужно? — спросила она, глядя то на Нехлюдова, то на смотрителя и укладывая перо то на чернильницу, то на бумаги.
“I have a few words to tell you,” Nekhludoff said, taking the pen from her.
— Мне нужно кое-что сказать вам, — сказал Нехлюдов, взяв у нее из рук перо.
“All right; tell me,” she said. And suddenly, as if remembering something, or feeling sleepy, she grew serious.
— Что же, скажите, — сказала она и вдруг, как будто о чем-то задумалась или захотела спать, стала серьезной.
The inspector rose and left the room, and Nekhludoff remained with her.
Смотритель встал и вышел, и Нехлюдов остался с ней с глазу на глаз.