The corridors of the Court were already full of activity. The attendants hurried, out of breath, dragging their feet along the ground without lifting them, backwards and forwards, with all sorts of messages and papers. Ushers, advocates, and law officers passed hither and thither. Plaintiffs, and those of the accused who were not guarded, wandered sadly along the walls or sat waiting.
В коридорах суда уже шло усиленное движение, когда Нехлюдов вошел в него. Сторожа то быстро ходили, то рысью даже, не поднимая ног от пола, но шмыгая ими, запыхавшись бегали взад и вперед с поручениями и бумагами. Пристава, адвокаты и судейские проходили то туда, то сюда, просители или подсудимые не под стражей уныло бродили у стен или сидели, дожидаясь.
“Where is the Law Court?” Nekhludoff asked of an attendant.
— Где окружный суд? — спросил Нехлюдов у одного из сторожей.
“Which? There is the Civil Court and the Criminal Court.”
— Какой вам? Есть гражданское отделение, есть судебная палата.
“I am on the jury.”
— Я присяжный.
“The Criminal Court you should have said. Here to the right, then to the left--the second door.”
— Уголовное отделение. Так бы и сказали. Сюда направо, потом налево и вторая дверь.
Nekhludoff followed the direction. Meanwhile some of the Criminal Court jurymen who were late had hurriedly passed into a separate room. At the door mentioned two men stood waiting. One, a tall, fat merchant, a kind-hearted fellow, had evidently partaken of some refreshments and a glass of something, and was in most pleasant spirits. The other was a shopman of Jewish extraction. They were talking about the price of wool when Nekhludoff came up and asked them if this was the jurymen’s room.
Нехлюдов пошел по указанию. У указанной двери стояли два человека, дожидаясь: один был высокий, толстый купец, добродушный человек, который, очевидно, выпил и закусил и был в самом веселом расположении духа; другой был приказчик еврейского происхождения. Они разговаривали о цене шерсти, когда к ним подошел Нехлюдов и спросил, здесь ли комната присяжных.
“Yes, my dear sir, this is it. One of us? On the jury, are you?” asked the merchant, with a merry wink. “Ah, well, we shall have a go at the work together,” he continued, after Nekhludoff had answered in the affirmative. “My name is Baklasheff, merchant of the Second Guild,” he said, putting out his broad, soft, flexible hand. “With whom have I the honour?”
— Здесь, сударь, здесь. Тоже наш брат, присяжный? — весело подмигивая, спросил добродушный купец. — Ну что же, вместе потрудимся, — продолжал он на утвердительный ответ Нехлюдова, — 2-й гильдии Баклашов, — сказал он, подавая мягкую широкую несжимающуюся руку, — потрудиться надо. С кем имею удовольствие?
Nekhludoff gave his name and passed into the jurymen’s room.
Нехлюдов назвался и прошел в комнату присяжных.
Inside the room were about ten persons of all sorts. They had come but a short while ago, and some were sitting, others walking up and down, looking at each other, and making each other’s acquaintance. There was a retired colonel in uniform; some were in frock coats, others in morning coats, and only one wore a peasant’s dress.
В небольшой комнате присяжных было человек десять разного сорта людей. Все только пришли, и некоторые сидели, другие ходили, разглядывая друг друга и знакомясь. Был один отставной в мундире, другие в сюртуках, в пиджаках, один только был в поддевке.
Their faces all had a certain look of satisfaction at the prospect of fulfilling a public duty, although many of them had had to leave their businesses, and most were complaining of it.
На всех был, — несмотря на то, что многих это оторвало от дела и что они говорили, что тяготятся этим, — на всех был отпечаток некоторого удовольствия сознания совершения общественного важного дела.
The jurymen talked among themselves about the weather, the early spring, and the business before them, some having been introduced, others just guessing who was who. Those who were not acquainted with Nekhludoff made haste to get introduced, evidently looking upon this as an honour, and he taking it as his due, as he always did when among strangers. Had he been asked why he considered himself above the majority of people, he could not have given an answer; the life he had been living of late was not particularly meritorious. The fact of his speaking English, French, and German with a good accent, and of his wearing the best linen, clothes, ties, and studs, bought from the most expensive dealers in these goods, he quite knew would not serve as a reason for claiming superiority. At the same time he did claim superiority, and accepted the respect paid him as his due, and was hurt if he did not get it. In the jurymen’s room his feelings were hurt by disrespectful treatment. Among the jury there happened to be a man whom he knew, a former teacher of his sister’s children, Peter Gerasimovitch. Nekhludoff never knew his surname, and even bragged a bit about this. This man was now a master at a public school. Nekhludoff could not stand his familiarity, his self-satisfied laughter, his vulgarity, in short.
Присяжные, кто познакомившись, а кто так, только догадываясь, кто — кто, разговаривали между собой о погоде, о ранней весне, о предстоящих делах. Те, кто не были знакомы, поспешили познакомиться с Нехлюдовым, очевидно считая это за особую честь. И Нехлюдов, как и всегда, среди незнакомых людей, принимал это как должное. Если бы его спросили, почему он считает себя выше большинства людей, он не мог бы ответить, так как вся его жизнь не являла никаких особенных достоинств. То же, что он выговаривал хорошо по-английски, по-французски и по-немецки, что на нем было белье, одежда, галстук и запонки от самых первых поставщиков этих товаров, никак не могло служить — он сам понимал — причиной признания своего превосходства. А между тем он несомненно признавал это свое превосходство и принимал выказываемые ему знаки уважения как должное и оскорблялся, когда этого не было. В комнате присяжных ему как-раз пришлось испытать это неприятное чувства от выказанного ему неуважения. В числе присяжных нашелся знакомый Нехлюдова. Это был Петр Герасимович (Нехлюдов никогда и не знал и даже немного хвастал тем, что не знает его фамилии), бывший учитель детей его сестры. Петр Герасимович этот кончил курс и был теперь учителем гимназии. Он всегда был невыносим Нехлюдову своей фамильярностью, своим самодовольным хохотом, вообще своей «коммунностью», как говорила сестра Нехлюдова.
“Ah ha! You’re also trapped.” These were the words, accompanied with boisterous laughter, with which Peter Gerasimovitch greeted Nekhludoff. “Have you not managed to get out of it?”
— А, и вы попали, — с громким хохотом встретил Петр Герасимович Нехлюдова. — Не отвертелись?
“I never meant to get out of it,” replied Nekhludoff, gloomily, and in a tone of severity.
— Я и не думал отвертываться, — строго и уныло сказал Нехлюдов.
“Well, I call this being public spirited. But just wait until you get hungry or sleepy; you’ll sing to another tune then.”
— Ну, это гражданская доблесть. Погодите, как проголодаетесь да спать не дадут, не то запоете! — еще громче хохоча, заговорил Петр Герасимович.
“This son of a priest will be saying ‘thou’ [in Russian, as in many other languages, ‘thou’ is used generally among people very familiar with each other, or by superiors to inferiors] to me next,” thought Nekhludoff, and walked away, with such a look of sadness on his face, as might have been natural if he had just heard of the death of all his relations. He came up to a group that had formed itself round a clean-shaven, tall, dignified man, who was recounting something with great animation. This man was talking about the trial going on in the Civil Court as of a case well known to himself, mentioning the judges and a celebrated advocate by name. He was saying that it seemed wonderful how the celebrated advocate had managed to give such a clever turn to the affair that an old lady, though she had the right on her side, would have to pay a large sum to her opponent. “The advocate is a genius,” he said.
«Этот протоиереев сын сейчас станет мне «ты» говорить», подумал Нехлюдов и, выразив на своем лице такую печаль, которая была бы естественна только, если бы он сейчас узнал о смерти всех родных, отошел от него и приблизился к группе, образовавшейся около бритого высокого, представительного господина, что-то оживленно рассказывавшего. Господин этот говорил о процессе, который шел теперь в гражданском отделении, как о хорошо знакомом ему деле, называя судей и знаменитых адвокатов по имени и отчеству. Он рассказывал про тот удивительный оборот, который умел дать делу знаменитый адвокат и по которому одна из сторон, старая барыня, несмотря на то, что она была совершенно права, должна будет ни за что заплатить большие деньги противной стороне. — Гениальный адвокат! — говорил он.
The listeners heard it all with respectful attention, and several of them tried to put in a word, but the man interrupted them, as if he alone knew all about it.
Его слушали с уважением, и некоторые старались вставить свои замечания, но он всех обрывал, как будто он один мог знать всё по-настоящему.
Though Nekhludoff had arrived late, he had to wait a long time. One of the members of the Court had not yet come, and everybody was kept waiting.
Несмотря на то, что Нехлюдов приехал поздно, пришлось долго дожидаться. Задерживал дело до сих пор неприехавший один из членов суда.