“May I look in?” asked Nekhludoff.
— Можно поглядеть? — спросил Нехлюдов.
“Oh, certainly,” answered the assistant, smiling, and turned to the jailer with some question. Nekhludoff looked into one of the little holes, and saw a tall young man pacing up and down the cell. When the man heard some one at the door he looked up with a frown, but continued walking up and down.
— Сделайте одолжение, — с приятной улыбкой сказал помощник и стал что-то спрашивать у надзирателя. Нехлюдов заглянул в одно отверстие: там высокий молодой человек в одном белье, с маленькой черной бородкой, быстро ходил взад и вперед; услыхав шорох у двери, он взглянул, нахмурился и продолжал ходить.
Nekhludoff looked into another hole. His eye met another large eye looking out of the hole at him, and he quickly stepped aside. In the third cell he saw a very small man asleep on the bed, covered, head and all, with his prison cloak. In the fourth a broad-faced man was sitting with his elbows on his knees and his head low down. At the sound of footsteps this man raised his head and looked up. His face, especially his large eyes, bore the expression of hopeless dejection. One could see that it did not even interest him to know who was looking into his cell. Whoever it might be, he evidently hoped for nothing good from him. Nekhludoff was seized with dread, and went to Menshoff’s cell, No. 21, without stopping to look through any more holes. The jailer unlocked the door and opened it. A young man, with long neck, well-developed muscles, a small head, and kind, round eyes, stood by the bed, hastily putting on his cloak, and looking at the newcomers with a frightened face. Nekhludoff was specially struck by the kind, round eyes that were throwing frightened and inquiring glances in turns at him, at the jailer, and at the assistant, and back again.
Нехлюдов заглянул в другое отверстие: глаз его встретился с другим испуганным большим глазом, смотревшим в дырочку; он поспешно отстранился. Заглянув в третье отверстие, он увидал на кровати спящего очень маленького роста свернувшегося человечка, с головою укрытого халатом. В четвертой камере сидел широколицый бледный человек, низко опустив голову и облокотившись локтями на колени. Услыхав шаги, человек этот поднял голову и поглядел. Во всем лице, в особенности в больших глазах, было выражение безнадежной тоски. Его, очевидно, не интересовало узнать, кто глядит к нему в камеру. Кто бы ни глядел, он, очевидно, не ждал ни от кого ничего доброго. Нехлюдову стало страшно; он перестал заглядывать и подошел к 21-ой камере Меньшова. Надзиратель отпер замок и отворил дверь. Молодой с длинной шеей мускулистый человек с добрыми круглыми глазами и маленькой бородкой стоял подле койки и с испуганным лицом, поспешно надевая халат, смотрел на входивших. Особенно поразили Нехлюдова добрые, круглые глаза, вопросительно и испуганно перебегающие с него на надзрателя, на помощника и обратно.
“Here’s a gentleman wants to inquire into your affair.”
— Вот господин хочет про твое дело расспросить.
“Thank you kindly.”
— Покорно благодарим.
“Yes, I was told about you,” Nekhludoff said, going through the cell up to the dirty grated window, “and I should like to hear all about it from yourself.”
— Да, мне рассказывали про ваше дело, — сказал Нехлюдов, проходя в глубь камеры и становясь у решетчатого и грязного окна, — и хотелось бы от вас самих услышать.
Menshoff also came up to the window, and at once started telling his story, at first looking shyly at the inspector’s assistant, but growing gradually bolder. When the assistant left the cell and went into the corridor to give some order the man grew quite bold. The story was told with the accent and in the manner common to a most ordinary good peasant lad. To hear it told by a prisoner dressed in this degrading clothing, and inside a prison, seemed very strange to Nekhludoff. Nekhludoff listened, and at the same time kept looking around him--at the low bedstead with its straw mattress, the window and the dirty, damp wall, and the piteous face and form of this unfortunate, disfigured peasant in his prison cloak and shoes, and he felt sadder and sadder, and would have liked not to believe what this good-natured fellow was saying. It seemed too dreadful to think that men could do such a thing as to take a man, dress him in convict clothes, and put him in this horrible place without any reason only because he himself had been injured. And yet the thought that this seemingly true story, told with such a good-natured expression on the face, might be an invention and a lie was still more dreadful. This was the story: The village public-house keeper had enticed the young fellow’s wife. He tried to get justice by all sorts of means. But everywhere the public-house keeper managed to bribe the officials, and was acquitted. Once, he took his wife back by force, but she ran away next day. Then he came to demand her back, but, though he saw her when he came in, the public-house keeper told him she was not there, and ordered him to go away. He would not go, so the public-house keeper and his servant beat him so that they drew blood. The next day a fire broke out in the public-house, and the young man and his mother were accused of having set the house on fire. He had not set it on fire, but was visiting a friend at the time.
Меньшов подошел тоже к окну и тотчас же начал рассказывать, сначала робко поглядывая на смотрителя, потом всё смелее и смелее; когда же смотритель совсем ушел из камеры в коридор, отдавая там какие-то приказания, он совсем осмелел. Рассказ этот по языку и манерам был рассказ самого простого, хорошего мужицкого парня, и Нехлюдову было особенно странно слышать этот рассказ из уст арестанта в позорной одежде и в тюрьме. Нехлюдов слушал и вместе с тем оглядывал и низкую койку с соломенным тюфяком, и окно с толстой железной решеткой, и грязные отсыревшие и замазанные стены, и жалкое лицо и фигуру несчастного, изуродованного мужика в котах и халате, и ему всё становилось грустнее и грустнее; не хотелось верить, чтобы было правда то, что рассказывал этот добродушный человек, — так было ужасно думать, что могли люди ни за что, только за то, что его же обидели, схватить человека и, одев его в арестантскую одежду, посадить в это ужасное место. А между тем еще ужаснее было думать, чтобы этот правдивый рассказ, с этим добродушным лицом, был бы обман и выдумка. Рассказ состоял в том, что целовальник вскоре после женитьбы отбил у него жену. Он искал закона везде. Везде целовальник закупал начальство, и его оправдывали. Раз он силой увел жену, она убежала на другой день. Тогда он пришел требовать свою жену. Целовальник сказал, что жены его нет (а он видел ее, входя), и велел ему уходить. Он не пошел. Целовальник с работником избили его в кровь, а на другой день загорелся у целовальника двор. Его обвинили с матерью, а он не зажигал, а был у кума.
“And it is true that you did not set it on fire?”
— И действительно ты не поджигал?
“It never entered my head to do it, sir. It must be my enemy that did it himself. They say he had only just insured it. Then they said it was mother and I that did it, and that we had threatened him. It is true I once did go for him, my heart couldn’t stand it any longer.”
— И в мыслях, барин, не было. А он, злодей мой, должно, сам поджег. Сказывали, он только застраховал. А на нас с матерью сказали, что мы были, стращали его. Оно точно, я в тот раз обругал его, не стерпело сердце. А поджигать не поджигал. И не был там, как пожар начался. А это он нарочно подогнал к тому дню, что с матушкой были. Сам зажег для страховки, а на нас сказал.
“Can this be true?”
— Да неужели?
“God is my witness it is true. Oh, sir, be so good--” and Nekhludoff had some difficulty to prevent him from bowing down to the ground. “You see I am perishing without any reason.” His face quivered and he turned up the sleeve of his cloak and began to cry, wiping the tears with the sleeve of his dirty shirt.
— Верно, перед Богом говорю, барин. Будьте отцом родным! — Он хотел кланяться в землю, и Нехлюдов насилу удержал его. — Вызвольте, ни за что пропадаю, — продолжал он. И вдруг щеки его задергались, и он заплакал и, засучив рукав халата, стал утирать глаза рукавом грязной рубахи.
“Are you ready?” asked the assistant.
— Кончили? — спросил смотритель.
“Yes. Well, cheer up. We will consult a good lawyer, and will do what we can,” said Nekhludoff, and went out. Menshoff stood close to the door, so that the jailer knocked him in shutting it, and while the jailer was locking it he remained looking out through the little hole.
— Да. Так не унывайте; сделаем, что можно, — сказал Нехлюдов и вышел. Меньшов стоял в двери, так что надзиратель толкнул его дверью, когда затворял ее. Пока надзиратель запирал замок на двери, Меньшов смотрел в дырку в двери.