The office consisted of two rooms. The first room, with a large, dilapidated stove and two dirty windows, had a black measure for measuring the prisoners in one corner, and in another corner hung a large image of Christ, as is usual in places where they torture people. In this room stood several jailers. In the next room sat about twenty persons, men and women in groups and in pairs, talking in low voices. There was a writing table by the window.
Контора состояла из двух комнат. В первой комнате, с большой выступающей облезлой печью и двумя грязными окнами, стояла в одном углу черная мерка для измерения роста арестантов, в другом углу висел, — всегдашняя принадлежность всех мест мучительства, как бы в насмешку над его учением, — большой образ Христа. В этой первой комнате стояло несколько надзирателей. В другой же комнате сидели по стенам и отдельными группами или парочками человек двадцать мужчин и женщин и негромко разговаривали. У окна стоял письменный стол.
The inspector sat down by the table, and offered Nekhludoff a chair beside him. Nekhludoff sat down, and looked at the people in the room.
Смотритель сел у письменного стола и предложил Нехлюдову стул, стоявший тут же. Нехлюдов сел и стал рассматривать людей, бывших в комнате.
The first who drew his attention was a young man with a pleasant face, dressed in a short jacket, standing in front of a middle-aged woman with dark eyebrows, and he was eagerly telling her something and gesticulating with his hands. Beside them sat an old man, with blue spectacles, holding the hand of a young woman in prisoner’s clothes, who was telling him something. A schoolboy, with a fixed, frightened look on his face, was gazing at the old man. In one corner sat a pair of lovers. She was quite young and pretty, and had short, fair hair, looked energetic, and was elegantly dressed; he had fine features, wavy hair, and wore a rubber jacket. They sat in their corner and seemed stupefied with love. Nearest to the table sat a grey-haired woman dressed in black, evidently the mother of a young, consumptive-looking fellow, in the same kind of jacket. Her head lay on his shoulder. She was trying to say something, but the tears prevented her from speaking; she began several times, but had to stop. The young man held a paper in his hand, and, apparently not knowing what to do, kept folding and pressing it with an angry look on his face. Beside them was a short-haired, stout, rosy girl, with very prominent eyes, dressed in a grey dress and a cape; she sat beside the weeping mother, tenderly stroking her. Everything about this girl was beautiful; her large, white hands, her short, wavy hair, her firm nose and lips, but the chief charm of her face lay in her kind, truthful hazel eyes. The beautiful eyes turned away from the mother for a moment when Nekhludoff came in, and met his look. But she turned back at once and said something to the mother. Not far from the lovers a dark, dishevelled man, with a gloomy face, sat angrily talking to a beardless visitor, who looked as if he belonged to the Scoptsy sect. At the very door stood a young man in a rubber jacket, who seemed more concerned about the impression he produced on the onlooker than about what he was saying. Nekhludoff, sitting by the inspector’s side, looked round with strained curiosity. A little boy with closely-cropped hair came up to him and addressed him in a thin little voice.
Прежде всех обратил его внимание молодой человек в короткой жакетке, с приятным лицом, который, стоя перед немолодой уже чернобровой женщиной, что-то горячо и с жестами рук говорил ей. Рядом сидел старый человек в синих очках и неподвижно слушал, держа за руку молодую женщину в арестантской одежде, что-то рассказывавшую ему. Мальчик-реалист с остановившимся испуганным выражением лица, не спуская глаз, смотрел на старика. Недалеко от них, в углу, сидела парочка влюбленных: она была с короткими волосами и с энергическим лицом, белокурая, миловидная, совсем молоденькая девушка в модном платье; он — с тонкими очертаниями лица и волнистыми волосами красивый юноша в гуттаперчевой куртке. Они сидели в уголку и шептались, очевидно млея от любви. Ближе же всех к столу сидела седая в черном платье женщина, очевидно мать. Она глядела во все глаза на чахоточного вида молодого человека в такой же куртке и хотела что-то сказать, но не могла выговорить от слез: и начинала и останавливалась. Молодой человек держал в руках бумажку, и, очевидно, не зная, что ему делать, c сердитым лицом перегибал и мял ее. Подле них сидела полная, румяная, красивая девушка с очень выпуклыми глазами, в сером платье и пелеринке. Она сидела рядом с плачущей матерью и нежно гладила ее по плечу. Всё было красиво в этой девушке: и большие белые руки, и волнистые остриженные волосы, и крепкие нос и губы; но главную прелесть ее лица составляли карие, бараньи, добрые, правдивые глаза. Красивые глаза ее оторвались от лица матери в ту минуту, как вошел Нехлюдов, и встретились с его взглядом. Но тотчас же она отвернулась и что-то стала говорить матери. Недалеко от влюбленной парочки сидел черный лохматый человек с мрачным лицом и сердито говорил что-то безбородому посетителю, похожему на скопца. Нехлюдов сел рядом с смотрителем и с напряженным любопытством глядел вокруг себя. Его развлек подошедший к нему гладко стриженый ребенок-мальчик и тоненьким голоском обратился к нему с вопросом:
“And whom are you waiting for?”
— А вы кого ждете?
Nekhludoff was surprised at the question, but looking at the boy, and seeing the serious little face with its bright, attentive eyes fixed on him, answered him seriously that he was waiting for a woman of his acquaintance.
Нехлюдов удивился вопросу, но, взглянув на мальчика и увидав серьезное, осмысленное лицо с внимательными, живыми глазами, серьезно ответил ему, что ждет знакомую женщину.
“Is she, then, your sister?” the boy asked.
— Что же, она вам сестра? — спросил мальчик.
“No, not my sister,” Nekhludoff answered in surprise. “And with whom are you here?” he inquired of the boy.
— Нет, не сестра, — ответил удивленно Нехлюдов. — А ты с кем здесь? — спросил он мальчика.
“I? With mamma; she is a political one,” he replied.
— Я с мамой. Она политическая, — гордо сказал мальчик.
“Mary Pavlovna, take Kolia!” said the inspector, evidently considering Nekhludoff’s conversation with the boy illegal.
— Марья Павловна, возьмите Колю, — сказал смотритель, нашедший, вероятно, противозаконным разговор Нехлюдова с мальчиком.
Mary Pavlovna, the beautiful girl who had attracted Nekhludoff’s attention, rose tall and erect, and with firm, almost manly steps, approached Nekhludoff and the boy.
Марья Павловна, та самая красивая девушка с бараньими глазами, которая обратила внимание Нехлюдова, встала во весь свой высокий рост и сильной, широкой, почти мужской походкой подошла к Нехлюдову и мальчику.
“What is he asking you? Who you are?” she inquired with a slight smile, and looking straight into his face with a trustful look in her kind, prominent eyes, and as simply as if there could be no doubt whatever that she was and must be on sisterly terms with everybody. “He likes to know everything,” she said, looking at the boy with so sweet and kind a smile that both the boy and Nekhludoff were obliged to smile back.
— Что он у вас спрашивает, кто вы? — спросила она у Нехлюдова, слегка улыбаясь и доверчиво глядя ему в глаза так просто, как будто не могло быть сомнения о том, что она со всеми была, есть и должна быть в простых, ласковых, братских отношениях. — Ему всё нужно знать, — сказала она и совсем улыбнулась в лицо мальчику такой доброй, милой улыбкой, что и мальчик и Нехлюдов — оба невольно улыбнулись на ее улыбку.
“He was asking me whom I have come to see.”
— Да, спрашивал меня, к кому я.
“Mary Pavlovna, it is against the rules to speak to strangers. You know it is,” said the inspector.
— Марья Павловна, нельзя разговаривать с посторонними. Ведь вы знаете, — сказал смотритель.
“All right, all right,” she said, and went back to the consumptive lad’s mother, holding Kolia’s little hand in her large, white one, while he continued gazing up into her face.
— Хорошо, хорошо, — сказала она и, взяв своей большой белой рукой за ручку не спускавшего с нее глаз Колю, вернулась к матери чахоточного.
“Whose is this little boy?” Nekhludoff asked of the inspector.
— Чей же это мальчик? — спросил Нехлюдов уже у смотрителя.
“His mother is a political prisoner, and he was born in prison,” said the inspector, in a pleased tone, as if glad to point out how exceptional his establishment was.
— Политической одной, он в тюрьме и родился, — сказал смотритель с некоторым удовольствием, как бы показывая редкость своего заведения.
“Is it possible?”
— Неужели?
“Yes, and now he is going to Siberia with her.”
— Да, вот теперь едет в Сибирь с матерью.
“And that young girl?”
— А эта девушка?
“I cannot answer your question,” said the inspector, shrugging his shoulders. “Besides, here is Doukhova.”
— Не могу вам отвечать, — сказал смотритель, пожимая плечами. — А вот и Богодуховская.