---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 56 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/56/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 56. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/56/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 56. Book One · Chapter LVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/56/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/56/#p-N

[¶0] Their conversation was interrupted by the inspector, who said that the time was up, and the prisoners and their friends must part. Nekhludoff took leave of Vera Doukhova and went to the door, where he stopped to watch what was going on.

> Russian: Разговор их был прерван смотрителем, который поднялся и объявил, что время свидания кончилось, и надо расходиться. Нехлюдов встал, простился с Верой Ефремовной и отошел к двери, у которой остановился, наблюдая то, что происходило перед ним.

[¶1] The inspector’s order called forth only heightened animation among the prisoners in the room, but no one seemed to think of going. Some rose and continued to talk standing, some went on talking without rising. A few began crying and taking leave of each other. The mother and her consumptive son seemed especially pathetic. The young fellow kept twisting his bit of paper and his face seemed angry, so great were his efforts not to be infected by his mother’s emotion. The mother, hearing that it was time to part, put her head on his shoulder and sobbed and sniffed aloud. The girl with the prominent eyes--Nekhludoff could not help watching her--was standing opposite the sobbing mother, and was saying something to her in a soothing tone. The old man with the blue spectacles stood holding his daughter’s hand and nodding in answer to what she said. The young lovers rose, and, holding each other’s hands, looked silently into one another’s eyes.

> Russian: — Господа, пора, пора, — говорил смотритель, то вставая, то опять садясь. Требование смотрителя вызвало в находящихся в комнате и заключенных и посетителях только особенное оживление, но никто и не думал расходиться. Некоторые встали и говорили стоя. Некоторые продолжали сидеть и разговаривать. Некоторые стали прощаться и плакать. Особенно трогательна была мать с сыном чахоточным. Молодой человек всё вертел бумажку, и лицо его становилось всё более и более злым, — так велики были усилия, которые он делал, чтобы не заразиться чувством матери. Мать же, услыхав, что надо прощаться, легла ему на плечо и рыдала, сопя носом. Девушка с бараньими глазами — Нехлюдов невольно следил за ней — стояла перед рыдающей матерью и что-то успокоительно говорила ей. Старик в синих в очках, стоя, держал за руку свою дочь и кивал головой на то, чтò она говорила. Молодые влюбленные встали и держались за руки, молча глядя друг другу в глаза.

[¶2] “These are the only two who are merry,” said a young man with a short coat who stood by Nekhludoff’s side, also looking at those who were about to part, and pointed to the lovers. Feeling Nekhludoff’s and the young man’s eyes fixed on them, the lovers--the young man with the rubber coat and the pretty girl--stretched out their arms, and with their hands clasped in each other’s, danced round and round again. “To-night they are going to be married here in prison, and she will follow him to Siberia,” said the young man.

> Russian: — Вот этим одним весело, — сказал, указывая на влюбленную парочку, молодой человек в короткой жакетке, стоя подле Нехлюдова, так же как и он, глядя на прощающихся. Чувствуя на себе взгляды Нехлюдова и молодого человека, влюбленные — молодой человек в гуттаперчевой куртке и белокурая миловидная девушка — вытянули сцепленные руки, опрокинулись назад и, смеясь, начали кружиться. — Нынче вечером женятся здесь, в остроге, и она с ним идет в Сибирь, — сказал молодой человек.

[¶3] “What is he?”

> Russian: — Он что же?

[¶4] “A convict, condemned to penal servitude. Let those two at least have a little joy, or else it is too painful,” the young man added, listening to the sobs of the consumptive lad’s mother.

> Russian: — Каторжный. Хоть они повеселятся, а то уж слишком больно слушать, — прибавил молодой человек в жакетке, прислушиваясь к рыданьям матери чахоточного.

[¶5] “Now, my good people! Please, please do not oblige me to have recourse to severe measures,” the inspector said, repeating the same words several times over. “Do, please,” he went on in a weak, hesitating manner. “It is high time. What do you mean by it? This sort of thing is quite impossible. I am now asking you for the last time,” he repeated wearily, now putting out his cigarette and then lighting another.

> Russian: — Господа! Пожалуйста, пожалуйста! Не вынудьте меня принять меры строгости, — говорил смотритель, повторяя несколько раз одно и то же. — Пожалуйста, да ну, пожалуйста! — говорил он слабо и нерешительно. — Что ж это? Уж давно пора. Ведь этак невозможно. Я последний раз говорю, — повторял он уныло, то закуривая, то туша свою мариландскую папироску.

[¶6] It was evident that, artful, old, and common as were the devices enabling men to do evil to others without feeling responsible for it, the inspector could not but feel conscious that he was one of those who were guilty of causing the sorrow which manifested itself in this room. And it was apparent that this troubled him sorely. At length the prisoners and their visitors began to go--the first out of the inner, the latter out of the outer door. The man with the rubber jacket passed out among them, and the consumptive youth and the dishevelled man. Mary Pavlovna went out with the boy born in prison.

> Russian: Очевидно было, что, как ни искусны и ни стары и привычны были доводы, позволяющие людям делать зло другим, не чувствуя себя за него ответственными, смотритель не мог не сознавать, что он один из виновников того горя, которое проявлялось в этой комнате; и ему, очевидно, было ужасно тяжело. Наконец заключенные и посетители стали расходиться: одни во внутреннюю, другие в наружную дверь. Прошли мужчины — в гуттаперчевых куртках, и чахоточный и черный лохматый; ушла и Марья Павловна с мальчиком, родившимся в остроге.

[¶7] The visitors went out too. The old man with the blue spectacles, stepping heavily, went out, followed by Nekhludoff.

> Russian: Стали выходить и посетители. Пошел тяжелой походкой старик в синих очках, за ним пошел и Нехлюдов.

[¶8] “Yes, a strange state of things this,” said the talkative young man, as if continuing an interrupted conversation, as he descended the stairs side by side with Nekhludoff. “Yet we have reason to be grateful to the inspector who does not keep strictly to the rules, kind-hearted fellow. If they can get a talk it does relieve their hearts a bit, after all!”

> Russian: — Да-с, удивительные порядки, — как бы продолжал прерванный разговор словоохотливый молодой человек, спускаясь с Нехлюдовым вместе с лестницы. — Спасибо еще капитан — добрый человек, не держится правил. Всё поговорят — отведут душу.

[¶9] While talking to the young man, who introduced himself as Medinzeff, Nekhludoff reached the hall. There the inspector came up to them with weary step.

> Russian: — Разве в других тюрьмах нет таких свиданий? — И-и! ничего подобного. А не угодно ли по одиночке, да еще через решетку. Когда Нехлюдов, разговаривая с Медынцевым — так отрекомендовал себя словоохотливый молодой человек, — сошел в сени, к ним подошел с усталым видом смотритель.

[¶10] “If you wish to see Maslova,” he said, apparently desiring to be polite to Nekhludoff, “please come to-morrow.”

> Russian: — Так если хотите видеть Маслову, то пожалуйте завтра, — сказал он, очевидно желая быть любезным с Нехлюдовым.

[¶11] “Very well,” answered Nekhludoff, and hurried away, experiencing more than ever that sensation of moral nausea which he always felt on entering the prison.

> Russian: — Очень хорошо, — сказал Нехлюдов и поспешил выйти.

[¶12] The sufferings of the evidently innocent Menshoff seemed terrible, and not so much his physical suffering as the perplexity, the distrust in the good and in God which he must feel, seeing the cruelty of the people who tormented him without any reason. Terrible were the disgrace and sufferings cast on these hundreds of guiltless people simply because something was not written on paper as it should have been. Terrible were the brutalised jailers, whose occupation is to torment their brothers, and who were certain that they were fulfilling an important and useful duty; but most terrible of all seemed this sickly, elderly, kind-hearted inspector, who was obliged to part mother and son, father and daughter, who were just the same sort of people as he and his own children.

> Russian: Ужасны были, очевидно, невинные страдания Меньшова — и не столько его физические страдания, сколько то недоумение, то недоверие к добру и к Богу, которые он должен был испытывать, видя жестокость людей, беспричинно мучающих его; ужасно было опозорение и мучения, наложенные на эти сотни ни в чем неповинных людей только потому, что в бумаге не так написано; ужасны эти одурелые надзиратели, занятые мучительством своих братьев и уверенные, что они делают и хорошее и важное дело. Но ужаснее всего показался ему этот стареющийся и слабый здоровьем и добрый смотритель, который должен разлучать мать с сыном, отца с дочерью — точно таких же людей, как он сам и его дети.

[¶13] “What is it all for?” Nekhludoff asked himself, and could not find an answer.

> Russian: «Зачем это?» спрашивал Нехлюдов, испытывая теперь в высшей степени то чувство нравственной, переходящей в физическую, тошноты, которую он всегда испытывал в тюрьме, и не находил ответа.