The next day Nekhludoff awoke at nine o’clock. The young office clerk who attended on “the master” brought him his boots, shining as they had never shone before, and some cold, beautifully clear spring water, and informed him that the peasants were already assembling. Nekhludoff jumped out of bed, and collected his thoughts. Not a trace of yesterday’s regret at giving up and thus destroying his property remained now. He remembered this feeling of regret with surprise; he was now looking forward with joy to the task before him, and could not help being proud of it. He could see from the window the old tennis ground, overgrown with dandelions, on which the peasants were beginning to assemble. The frogs had not croaked in vain the night before; the day was dull. There was no wind; a soft warm rain had begun falling in the morning, and hung in drops on leaves, twigs, and grass. Besides the smell of the fresh vegetation, the smell of damp earth, asking for more rain, entered in at the window. While dressing, Nekhludoff several times looked out at the peasants gathered on the tennis ground. One by one they came, took off their hats or caps to one another, and took their places in a circle, leaning on their sticks. The steward, a stout, muscular, strong young man, dressed in a short pea-jacket, with a green stand-up collar, and enormous buttons, came to say that all had assembled, but that they might wait until Nekhludoff had finished his breakfast--tea and coffee, whichever he pleased; both were ready.
На другой день Нехлюдов проснулся в 9 часов утра. Молодой конторщик, прислуживавший барину, услыхав, что он шевелится, принес ему ботинки, такие блестящие, какими они никогда не были, и холодную чистейшую ключевую воду и объявил, что крестьяне собираются. Нехлюдов вскочил с постели, опоминаясь. Вчерашних чувств сожаления о том, что он отдает землю и уничтожает хозяйство, не было и следа. Он с удивлением вспоминал о них теперь. Теперь он радовался тому делу, которое предстояло ему, и невольно гордился им. Из окна его комнаты видна была поросшая цикорием площадка lawn-tennis’a, на которой, по указанию управляющего, собирались крестьяне. Лягушки недаром квакали с вечера. Погода была пасмурная. С утра шел тихий, без ветра, теплый дождичек, висевший капельками на листьях, на сучьях, на траве. В окне стоял, кроме запаха зелени, еще запах земли, просящей дождя. Нехлюдов несколько раз, одеваясь, выглядывал из окна и смотрел, как крестьяне собирались на площадку. Одни за другими они подходили, снимали друг перед другом шапки и картузы и становились кружком, опираясь на палки. Управляющий, налитой, мускулистый, сильный молодой человек, в коротком пиджаке с зеленым стоячим воротником и огромными пуговицами, пришел сказать Нехлюдову, что все собрались, но что они подождут, — пускай прежде Нехлюдов напьется кофею или чаю, и то и другое готово.
“No, I think I had better go and see them at once,” said Nekhludoff, with an unexpected feeling of shyness and shame at the thought of the conversation he was going to have with the peasants. He was going to fulfil a wish of the peasants, the fulfilment of which they did not even dare to hope for--to let the land to them at a low price, i.e., to confer a great boon; and yet he felt ashamed of something. When Nekhludoff came up to the peasants, and the fair, the curly, the bald, the grey heads were bared before him, he felt so confused that he could say nothing. The rain continued to come down in small drops, that remained on the hair, the beards, and the fluff of the men’s rough coats. The peasants looked at “the master,” waiting for him to speak, and he was so abashed that he could not speak. This confused silence was broken by the sedate, self-assured German steward, who considered himself a good judge of the Russian peasant, and who spoke Russian remarkably well. This strong, over-fed man, and Nekhludoff himself, presented a striking contrast to the peasants, with their thin, wrinkled faces and the shoulder blades protruding beneath their coarse coats.
— Нет, уж я лучше пойду к ним, — сказал Нехлюдов, испытывая совершенно неожиданно для себя чувство робости и стыда при мысли о предстоявшем разговоре с крестьянами. Он шел исполнить то желание крестьян, об исполнении которого они и не смели думать, — отдать им за дешевую цену землю, т. е. он шел сделать им благодеяние, а ему было чего-то совестно. Когда Нехлюдов подошел к собравшимся крестьянам, и обнажились русые, курчавые, плешивые, седые головы, он так смутился, что долго ничего не мог сказать. Дождичек мелкими капельками продолжал итти и оставался на волосах, бородах и на ворсе кафтанов крестьян. Крестьяне смотрели на барина и ждали, что он им скажет, а он так смутился, что ничего не мог сказать. Смущенное молчание разбил спокойный, самоуверенный немец-управляющий, считавший себя знатоком русского мужика и прекрасно, правильно говоривший по-русски. Сильный, перекормленный человек этот, так же как и сам Нехлюдов, представлял поразительный контраст с худыми, сморщенными лицами и выдающимися из-под кафтанов худыми лопатками мужиков.
“Here’s the Prince wanting to do you a favor, and to let the land to you; only you are not worthy of it,” said the steward.
— Вот князь хочет вам добро сделать — землю отдать, только вы того не стоите, — сказал управляющий.
“How are we not worthy of it, Vasili Karlovitch? Don’t we work for you? We were well satisfied with the deceased lady--God have mercy on her soul--and the young Prince will not desert us now. Our thanks to him,” said a redhaired, talkative peasant.
— Как не стоим, Василий Карлыч, разве мы тебе не работали? Мы много довольны барыней-покойницей, царство небесное, и молодой князь, спасибо, нас не бросает, — начал рыжеватый мужик-краснобай.
“Yes, that’s why I have called you together. I should like to let you have all the land, if you wish it.”
— Я затем и призвал вас, что хочу, если вы желаете этого, отдать вам всю землю, — проговорил Нехлюдов.
The peasants said nothing, as if they did not understand or did not believe it.
Мужики молчали, как бы не понимая или не веря.
“Let’s see. Let us have the land? What do you mean?” asked a middle-aged man.
— В каких, значит, смыслах землю отдать? — сказал один, средних лет, мужик в поддевке.
“To let it to you, that you might have the use of it, at a low rent.”
— Отдать вам внаймы, чтобы вы пользовались за невысокую плату.
“A very agreeable thing,” said an old man.
— Разлюбезное дело, — сказал один старик.
“If only the pay is such as we can afford,” said another.
— Только бы в силу платеж был, — сказал другой.
“There’s no reason why we should not rent the land.”
— Землю отчего не взять!
“We are accustomed to live by tilling the ground.”
— Нам дело привычное, — землей кормимся!
“And it’s quieter for you, too, that way. You’ll have to do nothing but receive the rent. Only think of all the sin and worry now!” several voices were heard saying.
— Вам же покойнее, только знай — получай денежки, а то греха сколько! — послышались голоса.
“The sin is all on your side,” the German remarked. “If only you did your work, and were orderly.”
— Грех от вас, — сказал немец, — если бы вы работали да порядок держали...
“That’s impossible for the likes of us,” said a sharp-nosed old man. “You say, ‘Why do you let the horse get into the corn?’ just as if I let it in. Why, I was swinging my scythe, or something of the kind, the livelong day, till the day seemed as long as a year, and so I fell asleep while watching the herd of horses at night, and it got into your oats, and now you’re skinning me.”
— Нельзя нашему брату, Василий Карлыч, — заговорил остроносый худой старик. — Ты говоришь, зачем лошадь пустил в хлеб, а кто ее пускал: я день-деньской, а день — что год, намахался косой, либо что заснул в ночном, а она у тебя в овсах, а ты с меня шкуру дерешь.
“And you should keep order.”
— А вы бы порядок вели.
“It’s easy for you to talk about order, but it’s more than our strength will bear,” answered a tall, dark, hairy middleaged man.
— Хорошо тебе говорить — порядок, сила наша не берет, — возразил высокий черноволосый, обросший весь волосами, нестарый мужик.
“Didn’t I tell you to put up a fence?”
— Ведь я говорил вам, обгородили бы.
“You give us the wood to make it of,” said a short, plain-looking peasant. “I was going to put up a fence last year, and you put me to feed vermin in prison for three months. That was the end of that fence.”
— А ты лесу дай, — сзади вступился маленький, невзрачный мужичок. — Я хотел летось загородить, так ты меня на три месяца затурил вшей кормить в зàмок. Вот и загородил.
“What is it he is saying?” asked Nekhludoff, turning to the steward.
— Это что же он говорит? — спросил Нехлюдов у управляющего.
“Der ersto Dieb im Dorfe,” [The greatest thief in the village] answered the steward in German. “He is caught stealing wood from the forest every year.” Then turning to the peasant, he added, “You must learn to respect other people’s property.”
— Der erste Dieb im Dorfe, — по-немецки сказал управляющий. — Каждый год в лесу попадался. А ты научись уважать чужую собственность, — сказал управляющий.
“Why, don’t we respect you?” said an old man. “We are obliged to respect you. Why, you could twist us into a rope; we are in your hands.”
— Да мы разве не уважаем тебя? — сказал старик. — Нам тебя нельзя не уважать, потому мы у тебя в руках; ты из нас веревки вьешь.
“Eh, my friend, it’s impossible to do you. It’s you who are ever ready to do us,” said the steward.
— Ну, брат, вас не обидишь; вы бы не обидели.
“Do you, indeed. Didn’t you smash my jaw for me, and I got nothing for it? No good going to law with the rich, it seems.”
— Как же, обидишь! Разбил мне летось морду, так и осталось. С богатым не судись, видно.
“You should keep to the law.”
— А ты делай по закону.
A tournament of words was apparently going on without those who took part in it knowing exactly what it was all about; but it was noticeable that there was bitterness on one side, restricted by fear, and on the other a consciousness of importance and power. It was very trying to Nekhludoff to listen to all this, so he returned to the question of arranging the amount and the terms of the rent.
Очевидно, шел словесный турнир, в котором участвующие не понимали хорошенько, зачем и что они говорят. Заметно было только с одной стороны сдерживаемое страхом озлобление, с другой — сознание своего превосходства и власти. Нехлюдову было тяжело слушать это, и он постарался вернуться к делу: установить цены и сроки платежей.
“Well, then, how about the land? Do you wish to take it, and what price will you pay if I let you have the whole of it?”
— Так как же насчет земли? Желаете ли вы? И какую цену назначите, если отдать всю землю?
“The property is yours: it is for you to fix the price.”
— Товар ваш, вы цену назначьте.
Nekhludoff named the price. Though it was far below that paid in the neighbourhood, the peasants declared it too high, and began bargaining, as is customary among them. Nekhludoff thought his offer would be accepted with pleasure, but no signs of pleasure were visible. One thing only showed Nekhludoff that his offer was a profitable one to the peasants. The question as to who would rent the land, the whole commune or a special society, was put, and a violent dispute arose among those peasants who were in favour of excluding the weak and those not likely to pay the rent regularly, and the peasants who would have to be excluded on that score. At last, thanks to the steward, the amount and the terms of the rent were fixed, and the peasants went down the hill towards their villages, talking noisily, while Nekhludoff and the steward went into the office to make up the agreement. Everything was settled in the way Nekhludoff wished and expected it to be. The peasants had their land 30 per cent. cheaper than they could have got it anywhere in the district, the revenue from the land was diminished by half, but was more than sufficient for Nekhludoff, especially as there would be money coming in for a forest he sold, as well as for the agricultural implements, which would be sold, too. Everything seemed excellently arranged, yet he felt ashamed of something. He could see that the peasants, though they spoke words of thanks, were not satisfied, and had expected something greater. So it turned out that he had deprived himself of a great deal, and yet not done what the peasants had expected.
Нехлюдов назначил цену. Как всегда, несмотря на то, что цена, назначенная Нехлюдовым, была много ниже той, которую платили кругом, мужики начали торговаться и находили цену высокой. Нехлюдов ожидал, что его предложение будет принято с радостью, но проявления удовольствия совсем не было заметно. Только потому Нехлюдов мог заключить, что предложение его им выгодно, что когда зашла речь о том, кто берет землю — всё ли общество или товарищество, то начались жестокие споры между теми крестьянами, которые хотели выключить слабосильных и плохих плательщиков из участия в земле, и теми, которых хотели выключить. Наконец, благодаря управляющему, установили цену и сроки платежей, и крестьяне, шумно разговаривая, пошли под гору, к деревне, а Нехлюдов пошел в контору составлять с управляющим проект условия. Всё устроилось так, как этого хотел и ожидал Нехлюдов: крестьяне получили землю процентов на 30 дешевле, чем отдавалась земля в округе; его доход с земли уменьшился почти на половину, но был с избытком достаточен для Нехлюдова, особенно с прибавлением суммы, которую он получил за проданный лес и которая должна была выручиться за продажу инвентаря. Всё казалось, было прекрасно, а Нехлюдову всё время, было чего-то совестно. Он видел, что крестьяне, несмотря на то, что некоторые из них говорили ему благодарственные слова были недовольны и ожидали чего-то большего. Выходило, что он лишил себя многого, а крестьянам не сделал того, чего они ожидали.
The next day the agreement was signed, and accompanied by several old peasants, who had been chosen as deputies, Nekhludoff went out, got into the steward’s elegant equipage (as the driver from the station had called it), said “good-bye” to the peasants, who stood shaking their heads in a dissatisfied and disappointed manner, and drove off to the station. Nekhludoff was dissatisfied with himself without knowing why, but all the time he felt sad and ashamed of something.
На другой день условие домашнее было подписано, и, провожаемый пришедшими выборными стариками, Нехлюдов с неприятным чувством чего-то недоделанного сел в шикарную, как говорил ямщик со станции, троечную коляску управляющего и уехал на станцию, простившись с мужиками, недоумевающе и недовольно покачивавшими головами. Нехлюдов был недоволен собой. Чем он был недоволен, он не знал, но ему все время чего-то было грустно и чего-то стыдно.