--- title: "Resurrection · Воскресение" author: "Leo Tolstoy" translator: "Louise Maude" title_ru: "Воскресение" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 63 of 129 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/63/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 63. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/63/" --- # Resurrection · Воскресение *Leo Tolstoy, tr. Louise Maude* Russian: Воскресение, Лев Толстой A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French. ## 63. Book Two · Chapter IV Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/63/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/63/#p-N [¶0] When Nekhludoff came out of the gate he met the girl with the long earrings on the well-trodden path that lay across the pasture ground, overgrown with dock and plantain leaves. She had a long, brightly-coloured apron on, and was quickly swinging her left arm in front of herself as she stepped briskly with her fat, bare feet. With her right arm she was pressing a fowl to her stomach. The fowl, with red comb shaking, seemed perfectly calm; he only rolled up his eyes and stretched out and drew in one black leg, clawing the girl’s apron. When the girl came nearer to “the master,” she began moving more slowly, and her run changed into a walk. When she came up to him she stopped, and, after a backward jerk with her head, bowed to him; and only when he had passed did she recommence to run homeward with the cock. As he went down towards the well, he met an old woman, who had a coarse dirty blouse on, carrying two pails full of water, that hung on a yoke across her bent back. The old woman carefully put down the pails and bowed, with the same backward jerk of her head. > Russian: Выйдя за ворота, Нехлюдов встретил на твердо убитой тропинке, по поросшему подорожником и клоповником выгону, быстро перебиравшую толстыми босыми ногами крестьянскую девушку в пестрой занавеске с пушками на ушах. Возвращаясь уже назад, она быстро махала одной левой рукой поперек своего хода, правой же крепко прижимала к животу красного петуха. Петух с своим качающимся красным гребнем казался совершенно спокойным и только закатывал глаза, то вытягивал, то поднимал одну черную ногу, цепляя когтями за занавеску девушки. Когда девушка стала подходить к барину, она сначала умерила ход и перешла с бега на шаг, поровнявшись же с ним, остановилась и, размахнувшись назад головой, поклонилась ему, и только когда он прошел, пошла с петухом дальше. Спускаясь к колодцу, Нехлюдов встретил еще старуху, несшую на сгорбленной спине грязной суровой рубахи тяжелые полные ведра. Старуха осторожно поставила ведра и точно так же, с размахом назад, поклонилась ему. [¶1] After passing the well Nekhludoff entered the village. It was a bright, hot day, and oppressive, though only ten o’clock. At intervals the sun was hidden by the gathering clouds. An unpleasant, sharp smell of manure filled the air in the street. It came from carts going up the hillside, but chiefly from the disturbed manure heaps in the yards of the huts, by the open gates of which Nekhludoff had to pass. The peasants, barefooted, their shirts and trousers soiled with manure, turned to look at the tall, stout gentleman with the glossy silk ribbon on his grey hat who was walking up the village street, touching the ground every other step with a shiny, bright-knobbed walking-stick. The peasants returning from the fields at a trot and jotting in their empty carts, took off their hats, and, in their surprise, followed with their eyes the extraordinary man who was walking up their street. The women came out of the gates or stood in the porches of their huts, pointing him out to each other and gazing at him as he passed. > Russian: За колодцем начиналась деревня. Был ясный жаркий день, и в 10 часов уже парило, собиравшиеся облака изредка закрывали солнце. По всей улице стоял резкий, едкий и не неприятный запах навоза, шедший и от тянувшихся в гору по глянцовито укатанной дороге телег и, главное, из раскопанного навоза дворов, мимо отворенных ворот которых проходил Нехлюдов. Шедшие за возами в гору мужики, босые, в измазанных навозной жижей портках и рубахах, оглядывались на высокого толстого барина, который в серой шляпе, блестевшей на солнце своей шелковой лентой, шел вверх по деревне, через шаг дотрагиваясь до земли глянцовитой коленчатой палкой с блестящим набалдашником. Возвращавшиеся с поля мужики, трясясь рысью на облучках пустых телег, снимая шапки, с удивлением следили зa необыкновенным человеком, шедшим по их улице; бабы выходили за ворота и на крыльца и показывали его друг другу, провожая глазами. [¶2] When Nekhludoff was passing the fourth gate, he was stopped by a cart that was coming out, its wheels creaking, loaded high with manure, which was pressed down, and was covered with a mat to sit on. A six-year-old boy, excited by the prospect of a drive, followed the cart. A young peasant, with shoes plaited out of bark on his feet, led the horse out of the yard. A long-legged colt jumped out of the gate; but, seeing Nekhludoff, pressed close to the cart, and scraping its legs against the wheels, jumped forward, past its excited, gently-neighing mother, as she was dragging the heavy load through the gateway. The next horse was led out by a barefooted old man, with protruding shoulder-blades, in a dirty shirt and striped trousers. > Russian: У четвертых ворот, мимо которых проходил Нехлюдов, его остановили со скрипом выезжающие из ворот телеги, высоко наложенные ушлепанным навозом с наложенной на него рогожкой для сидения. Шестилетний мальчик, взволнованный ожиданием катанья, шел за возом. Молодой мужик в лаптях, широко шагая, выгонял лошадь за ворота. Длинноногий голубой жеребенок выскочил из ворот, но, испугавшись Нехлюдова, нажался на телегу и, обивая ноги о колеса, проскочил вперед вывозившей из ворот тяжелый воз, беспокоившейся и слегка заржавшей матки. Следующую лошадь выводил худой бодрый старик, тоже босиком, в полосатых портках и длинной грязной рубахе, с выдающимися на спине худыми кострецами. [¶3] When the horses got out on to the hard road, strewn over with bits of dry, grey manure, the old man returned to the gate, and bowed to Nekhludoff. > Russian: Когда лошади выбрались на накатанную дорогу, усыпанную серыми, как бы сожженными клоками навозу, старик вернулся к воротам и поклонился Нехлюдову. [¶4] “You are our ladies’ nephew, aren’t you?” > Russian: — Барышень наших племянничек будешь? [¶5] “Yes, I am their nephew.” > Russian: — Да, я племянник их. [¶6] “You’ve kindly come to look us up, eh?” said the garrulous old man. > Russian: — С приездом. Что же, приехал нас проведать? — словоохотливо заговорил старик. [¶7] “Yes, I have. Well, how are you getting on?” > Russian: — Да, да. Что ж, как вы живете? — сказал Нехлюдов, не зная, что сказать. [¶8] “How do we get on? We get on very badly,” the old man drawled, as if it gave him pleasure. > Russian: — Какая наша жизнь! Самая плохая наша жизнь, — как будто с удовольствием, нараспев протянул словоохотливый старик. [¶9] “Why so badly?” Nekhludoff asked, stepping inside the gate. > Russian: — Отчего плохая? — сказал Нехлюдов, входя под ворота. [¶10] “What is our life but the very worst life?” said the old man, following Nekhludoff into that part of the yard which was roofed over. > Russian: — Да какая же жизнь? Самая плохая жизнь, — сказал старик, следуя за Нехлюдовым на вычищенную до земли часть под навесом. [¶11] Nekhludoff stopped under the roof. > Russian: Нехлюдов вошел за ним под навес. [¶12] “I have got 12 of them there,” continued the old man, pointing to two women on the remainder of the manure heap, who stood perspiring with forks in their hands, the kerchiefs tumbling off their heads, with their skirts tucked up, showing the calves of their dirty, bare legs. “Not a month passes but I have to buy six poods [a pood is 36 English pounds] of corn, and where’s the money to come from?” > Russian: — У меня вон они 12 душ, — продолжал старик, указывая на двух женщин, которые с сбившимися платками, потные, подоткнувшись, с голыми, до половины испачканными навозной жижей икрами стояли с вилами на уступе невычищенного еще навоза. — Что ни месяц, то купи 6 пудов, а где их взять? [¶13] “Have you not got enough corn of your own?” > Russian: — А своего разве недостает? [¶14] “My own?” repeated the old man, with a smile of contempt; “why I have only got land for three, and last year we had not enough to last till Christmas.” > Russian: — Своего?! — с презрительной усмешкой сказал старик. — У меня земли на 3 души, а нынче всего 8 копен собрали, — до Рожества не хватило. [¶15] “What do you do then?” > Russian: — Да как же вы делаете? [¶16] “What do we do? Why, I hire out as a labourer; and then I borrowed some money from your honour. We spent it all before Lent, and the tax is not paid yet.” > Russian: — Так и делаем; вот одного в работники отдал, да у вашей милости деньжонок взял. Еще до заговенья всё забрали, а подати не плачены. [¶17] “And how much is the tax?” > Russian: — А сколько податей? [¶18] “Why, it’s 17 roubles for my household. Oh, Lord, such a life! One hardly knows one’s self how one manages to live it.” > Russian: — Да с моего двора рублей 17 в треть сходит. Ох, не дай Бог, житье, и сам не знаешь, как оборачиваешься! [¶19] “May I go into your hut?” asked Nekhludoff, stepping across the yard over the yellow-brown layers of manure that had been raked up by the forks, and were giving off a strong smell. “Why not? Come in,” said the old man, and stepping quickly with his bare feet over the manure, the liquid oozing between his toes, he passed Nekhludoff and opened the door of the hut. > Russian: — А можно к вам пройти в избу? — сказал Нехлюдов, подвигаясь вперед по дворику и с очищенного места входя на нетронутые еще и развороченные вилами желто-шафранные сильно пахучие слои навоза. — Отчего же, заходи, — сказал старик и быстрыми шагами босых ног, выдавливавших жижу между пальцами, обогнав Нехлюдова, отворил ему дверь в избу. [¶20] The women arranged the kerchiefs on their heads and let down their skirts, and stood looking with surprise at the clean gentleman with gold studs to his sleeves who was entering their house. Two little girls, with nothing on but coarse chemises, rushed out of the hut. Nekhludoff took off his hat, and, stooping to get through the low door, entered, through a passage into the dirty, narrow hut, that smelt of sour food, and where much space was taken up by two weaving looms. In the hut an old woman was standing by the stove, with the sleeves rolled up over her thin, sinewy brown arms. > Russian: Бабы, оправив на головах платки и спустив поневы, с любопытным ужасом смотрели на чистого барина с золотыми застежками на рукавах, входившего в их дом. Из избы выскочили в рубашонках две девочки. Пригнувшись и сняв шляпу, Нехлюдов вошел в сени и в пахнувшую кислой едой грязную и тесную, занятую двумя станами избу. В избе у печи стояла старуха с засученными рукавами худых жилистых загорелых рук. [¶21] “Here is our master come to see us,” said the old man. > Russian: — Вот барин наш к нам в гости зашел, — сказал старик. [¶22] “I’m sure he’s very welcome,” said the old woman, kindly. > Russian: — Что ж, милости просим, — ласково сказала старуха, отворачивая засученные рукава. [¶23] “I would like to see how you live.” > Russian: — Хотел посмотреть, как вы живете, — сказал Нехлюдов. [¶24] “Well, you see how we live. The hut is coming down, and might kill one any day; but my old man he says it’s good enough, and so we live like kings,” said the brisk old woman, nervously jerking her head. “I’m getting the dinner; going to feed the workers.” > Russian: — Да так живем, вот, как видишь. Изба завалиться хочет, того гляди убьет кого. А старик говорит — и эта хороша. Вот и живем — царствуем, — говорила бойкая старуха, нервно подергиваясь головой. — Вот сейчас обедать соберу. Рабочий народ кормить стану. [¶25] “And what are you going to have for dinner?” “Our food is very good. First course, bread and kvas; [kvas is a kind of sour, non-intoxicant beer made of rye] second course, kvas and bread,” said the old woman, showing her teeth, which were half worn away. > Russian: — А что вы обедать будете? — Что обедать? Пищея наша хорошая. Первая перемена хлеб с квасом, а другая — квас с хлебом, — сказала старуха, оскаливая свои съеденные до половины зубы. [¶26] “No,” seriously; “let me see what you are going to eat.” > Russian: — Нет, без шуток, покажите мне, что вы будете кушать нынче. [¶27] “To eat?” said the old man, laughing. “Ours is not a very cunning meal. You just show him, wife.” > Russian: — Кушать? — смеясь сказал старик. — Кушанье наше не хитрое. Покажь ему, старуха. [¶28] “Want to see our peasant food? Well, you are an inquisitive gentleman, now I come to look at you. He wants to know everything. Did I not tell you bread and kvas and then we’ll have soup. A woman brought us some fish, and that’s what the soup is made of, and after that, potatoes.” > Russian: Старуха покачала головой. — Захотелось нашу мужицкую еду посмотреть? Дотошный ты, барин, посмотрю я на тебя. Всё ему знать надо. Сказывала — хлеб с квасом, а еще щи, снытки бабы вчера принесли; вот и щи, апосля того — картошки. [¶29] “Nothing more?” > Russian: — И больше ничего? [¶30] “What more do you want? We’ll also have a little milk,” said the old woman, looking towards the door. The door stood open, and the passage outside was full of people--boys, girls, women with babies--thronged together to look at the strange gentleman who wanted to see the peasants’ food. The old woman seemed to pride herself on the way she behaved with a gentleman. > Russian: — Чего ж еще, забелим молочком, — сказала старуха, посмеиваясь и глядя на дверь. Дверь была отворена, и сени были полны народом; и ребята, девочки, бабы с грудными детьми жались в дверях, глядя на чудного барина, рассматривавшего мужицкую еду. Старуха, очевидно, гордилась своим уменьем обойтись с барином. [¶31] “Yes, it’s a miserable life, ours; that goes without saying, sir,” said the old man. “What are you doing there?” he shouted to those in the passage. “Well, good-bye,” said Nekhludoff, feeling ashamed and uneasy, though unable to account for the feeling. > Russian: — Да, плохая, плохая, барин, жизнь наша, что говорить, — сказал старик. — Куда лезете! — закричал он на стоявших в дверях. — Ну, прощайте, — сказал Нехлюдов, чувствуя неловкость и стыд, в причине которых он не давал себе отчета. [¶32] “Thank you kindly for having looked us up,” said the old man. > Russian: — Благодарим покорно, что проведал нас, — сказал старик. [¶33] The people in the passage pressed closer together to let Nekhludoff pass, and he went out and continued his way up the street. Two barefooted boys followed him out of the passage the elder in a shirt that had once been white, the other in a worn and faded pink one. Nekhludoff looked back at them. > Russian: В сенях народ, нажавшись друг на друга, пропустил его, и он вышел на улицу и пошел вверх по ней. Следом зa ним из сеней вышли два мальчика босиком: один, постарше, — в грязной, бывшей белой рубахе, а другой — в худенькой слинявшей розовой. Нехлюдов оглянулся на них. [¶34] “And where are you going now?” asked the boy with the white shirt. Nekhludoff answered: “To Matrona Kharina. Do you know her?” The boy with the pink shirt began laughing at something; but the elder asked, seriously: > Russian: — А теперь куда пойдешь? — сказал мальчик в белой рубашке. — К Матрене Хариной, — сказал он. — Знаете? Маленький мальчик в розовой рубашке чему-то засмеялся, старший же серьезно переспросил: [¶35] “What Matrona is that? Is she old?” > Russian: — Какая Матрена? Старая она? [¶36] “Yes, she is old.” > Russian: — Да, старая. [¶37] “Oh--oh,” he drawled; “that one; she’s at the other end of the village; we’ll show you. Yes, Fedka, we’ll go with him. Shall we?” > Russian: — О-о, — протянул он. — Это Семениха, эта на конце деревни. Мы тебя проводим. Айда, Федька, проводим его. [¶38] “Yes, but the horses?” > Russian: — А лошади-то? [¶39] “They’ll be all right, I dare say.” > Russian: — Авось, ничего! [¶40] Fedka agreed, and all three went up the street. > Russian: Федька согласился, и они втроем пошли вверх по деревне.