---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 64 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/64/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 64. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/64/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 64. Book Two · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/64/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/64/#p-N

[¶0] Nekhludoff felt more at ease with the boys than with the grown-up people, and he began talking to them as they went along. The little one with the pink shirt stopped laughing, and spoke as sensibly and as exactly as the elder one.

> Russian: Нехлюдову было легче с мальчиками, чем с большими, и он дорогой разговорился с ними. Маленький в розовой рубашке перестал смеяться и говорил так же умно и обстоятельно, как и старший.

[¶1] “Can you tell me who are the poorest people you have got here?” asked Nekhludoff.

> Russian: — Ну, а кто у вас самый бедный? — спросил Нехлюдов.

[¶2] “The poorest? Michael is poor, Simon Makhroff, and Martha, she is very poor.”

> Russian: — Кто бедный? Михайла бедный, Семен Макаров, еще Марфа дюже бедная.

[¶3] “And Anisia, she is still poorer; she’s not even got a cow. They go begging,” said little Fedka.

> Russian: — А Анисья — та еще бедней. У Анисьи и коровы нет — побираются, — сказал маленький Федька.

[¶4] “She’s not got a cow, but they are only three persons, and Martha’s family are five,” objected the elder boy.

> Russian: — У ней коровы нет, да зато их всего трое, а Марфа сама пята, — возражал старший мальчик.

[¶5] “But the other’s a widow,” the pink boy said, standing up for Anisia.

> Russian: — Всё-таки та вдова, — отстаивал розовый мальчик Анисью.

[¶6] “You say Anisia is a widow, and Martha is no better than a widow,” said the elder boy; “she’s also no husband.” “And where is her husband?” Nekhludoff asked.

> Russian: — Ты говоришь, Анисья вдова, а Марфа всё равно что вдова, — продолжал старший мальчик. — Всё равно — мужа нет. — Где же муж? — спросил Нехлюдов.

[¶7] “Feeding vermin in prison,” said the elder boy, using this expression, common among the peasants.

> Russian: — В остроге вшей кормит, — употребляя обычное выражение, сказал старший мальчик.

[¶8] “A year ago he cut down two birch trees in the land-lord’s forest,” the little pink boy hurried to say, “so he was locked up; now he’s sitting the sixth month there, and the wife goes begging. There are three children and a sick grandmother,” he went on with his detailed account.

> Russian: — Летось в господском лесу две березки срезал, его и посадили, — поторопился сказать маленький розовый мальчик. — Теперь шестой месяц сидит, а баба побирается, трое ребят да старуха убогая, — обстоятельно говорил он.

[¶9] “And where does she live?” Nekhludoff asked.

> Russian: — Где она живет? — сказал Нехлюдов.

[¶10] “In this very house,” answered the boy, pointing to a hut, in front of which, on the footpath along which Nekhludoff was walking, a tiny, flaxen-headed infant stood balancing himself with difficulty on his rickety legs. “Vaska! Where’s the little scamp got to?” shouted a woman, with a dirty grey blouse, and a frightened look, as she ran out of the house, and, rushing forward, seized the baby before Nekhludoff came up to it, and carried it in, just as if she were afraid that Nekhludoff would hurt her child.

> Russian: — А вот этот самый двор, — сказал мальчик, указывая на дом, против которого крошечный белоголовый ребенок, насилу державшийся на кривых, выгнутых наружу в коленях ногах, качаясь, стоял на самой тропинке, по которой шел Нехлюдов. — Васька, куда, постреленок, убежал? — закричала выбежавшая из избы в грязной, серой, как бы засыпанной золой рубахе баба и с испуганным лицом бросилась вперед Нехлюдова, подхватила ребенка и унесла в избу, точно она боялась, что Нехлюдов сделает что-нибудь над ее дитей.

[¶11] This was the woman whose husband was imprisoned for Nekhludoff’s birch trees.

> Russian: Это была та самая женщина, муж которой за березки из леса Нехлюдова сидел в остроге.

[¶12] “Well, and this Matrona, is she also poor?” Nekhludoff asked, as they came up to Matrona’s house.

> Russian: — Ну, а Матрена — эта бедная? — спросил Нехлюдов, когда они уже подходили к избушке Матрены.

[¶13] “She poor? No. Why, she sells spirits,” the thin, pink little boy answered decidedly.

> Russian: — Какая она бедная: она вином торгует, — решительно ответил розовый худенький мальчик.

[¶14] When they reached the house Nekhludoff left the boys outside and went through the passage into the hut. The hut was 14 feet long. The bed that stood behind the big stove was not long enough for a tall person to stretch out on. “And on this very bed,” Nekhludoff thought, “Katusha bore her baby and lay ill afterwards.” The greater part of the hut was taken up by a loom, on which the old woman and her eldest granddaughter were arranging the warp when Nekhludoff came in, striking his forehead against the low doorway. Two other grandchildren came rushing in after Nekhludoff, and stopped, holding on to the lintels of the door.

> Russian: Дойдя до избушки Матрены, Нехлюдов отпустил мальчиков и вошел в сени и потом в избу. Хатка старухи Матрены была шести аршин, так что на кровати, которая была за печью, нельзя было вытянуться большому человеку. «На этой самой кровати, — подумал он, — рожала и болела потом Катюша». Почти вся хата была занята станом, который, в то время как вошел Нехлюдов, стукнувшись головой в низкую дверь, старуха только что улаживала с своей старшей внучкой. Еще двое внучат вслед за барином стремглав вбежали в избу и остановились за ним в дверях, ухватившись за притолки руками.

[¶15] “Whom do you want?” asked the old woman, crossly. She was in a bad temper because she could not manage to get the warp right, and, besides, carrying on an illicit trade in spirits, she was always afraid when any stranger came in.

> Russian: — Кого надо? — сердито спросила старуха, находившаяся в дурном расположении духа от неладившегося стана. Кроме того, тайно торгуя вином, она боялась всяких незнакомых людей.

[¶16] “I am--the owner of the neighbouring estates, and should like to speak to you.”

> Russian: — Я помещик. Мне поговорить хотелось бы с вами.

[¶17] “Dear me; why, it’s you, my honey; and I, fool, thought it was just some passer-by. Dear me, you--it’s you, my precious,” said the old woman, with simulated tenderness in her voice. “I should like to speak to you alone,” said Nekhludoff, with a glance towards the door, where the children were standing, and behind them a woman holding a wasted, pale baby, with a sickly smile on its face, who had a little cap made of different bits of stuff on its head. “What are you staring at? I’ll give it you. Just hand me my crutch,” the old woman shouted to those at the door. “Shut the door, will you!” The children went away, and the woman closed the door.

> Russian: Старуха помолчала, пристально вглядываясь, потом вдруг вся преобразилась. — Ах ты, касатик, а я-то, дура, не вознала: думаю, какой прохожий, — притворно-ласковым голосом заговорила она. — Ах, ты, сокол ты мой ясный... — Как бы поговорить без народа, — сказал Нехлюдов, глядя на отворенную дверь, в которой стояли ребята, а за ребятами худая женщина с исчахшим, но всё улыбавшимся, от болезни бледным ребеночком в скуфеечке из лоскутиков. — Чего не видали, я вам дам, подай-ка мне сюда костыль! — крикнула старуха на стоявших в двери. — Затвори, что ли! Ребята отошли, баба с ребенком затворила дверь.

[¶18] “And I was thinking, who’s that? And it’s ‘the master’ himself. My jewel, my treasure. Just think,” said the old woman, “where he has deigned to come. Sit down here, your honour,” she said, wiping the seat with her apron. “And I was thinking what devil is it coming in, and it’s your honour, ‘the master’ himself, the good gentleman, our benefactor. Forgive me, old fool that I am; I’m getting blind.”

> Russian: — Я-то думаю: кто пришел? А это сам барин, золотой ты мой, красавчик ненаглядный! — говорила старуха. — Куда зашел, не побрезговал. Ах ты, брильянтовый! Сюда садись, ваше сиятельство, вот сюда на коник, — говорила она, вытирая коник занавеской. — А я думаю, какой чорт лезет, ан это сам ваше сиятельство, барин хороший, благодетель, кормилец наш. Прости ты меня, старую дуру, — слепа стала.

[¶19] Nekhludoff sat down, and the old woman stood in front of him, leaning her cheek on her right hand, while the left held up the sharp elbow of her right arm.

> Russian: Нехлюдов сел, старуха стала перед ним, подперла правой рукой щеку, подхватив левой рукой вострый локоть правой, и заговорила певучим голосом:

[¶20] “Dear me, you have grown old, your honour; and you used to be as fresh as a daisy. And now! Cares also, I expect?”

> Russian: — И старый же ты стал, ваше сиятельство; то как репей хороший был, а теперь что! Тоже забота, видно.

[¶21] “This is what I have come about: Do you remember Katusha Maslova?”

> Russian: — Я вот что пришел спросить: помнишь ли ты Катюшу Маслову?

[¶22] “Katerina? I should think so. Why, she is my niece. How could I help remembering; and the tears I have shed because of her. Why, I know all about it. Eh, sir, who has not sinned before God? who has not offended against the Tsar? We know what youth is. You used to be drinking tea and coffee, so the devil got hold of you. He is strong at times. What’s to be done? Now, if you had chucked her; but no, just see how you rewarded her, gave her a hundred roubles. And she? What has she done? Had she but listened to me she might have lived all right. I must say the truth, though she is my niece: that girl’s no good. What a good place I found her! She would not submit, but abused her master. Is it for the likes of us to scold gentlefolk? Well, she was sent away. And then at the forester’s. She might have lived there; but no, she would not.”

> Russian: — Катерину-то? Как же не помнить — она мне племенница... Как не помнить; и слез-то, слез я по ней пролила. Ведь я всё знаю. Кто, батюшка, Богу не грешен, царю не виноват? Дело молодое, тоже чай-кофей пили, ну и попутал нечистый, ведь он силен тоже. Что ж делать! Кабы ты ее бросил, а ты как ее наградил: сто рублей отвалил. А она что сделала. Не могла в разум взять. Кабы она меня слушала, она бы жить могла. Да хоть и племенница мне, а прямо скажу — девка непутевая. Я ведь ее после к какому месту хорошему приставила; не хотела покориться, обругала барина. Разве нам можно господ ругать? Ну, ее и разочли. А потом опять же у лесничего жить можно было, да вот не захотела.

[¶23] “I want to know about the child. She was confined at your house, was she not? Where’s the child?”

> Russian: — Я спросить хотел про ребенка. Ведь она у вас родила? Где ребенок?

[¶24] “As to the child, I considered that well at the time. She was so bad I never thought she would get up again. Well, so I christened the baby quite properly, and we sent it to the Foundlings’. Why should one let an innocent soul languish when the mother is dying? Others do like this: they just leave the baby, don’t feed it, and it wastes away. But, thinks I, no; I’d rather take some trouble, and send it to the Foundlings’. There was money enough, so I sent it off.”

> Russian: — Ребеночка, батюшка мой, я тогда хорошо обдумала. Она дюже трудна была, не чаяла ей подняться. Я и окрестила мальчика, как должно, и в воспитательный представила. Ну, ангельскую душку что ж томить, когда мать помирает. Другие так делают, что оставят младенца, не кормят, — он и сгаснет; но я думаю: что ж так, лучше потружусь, пошлю в воспитательный. Деньги были, ну и свезли.

[¶25] “Did you not get its registration number from the Foundlings’ Hospital?”

> Russian: — А номер был?

[¶26] “Yes, there was a number, but the baby died,” she said. “It died as soon as she brought it there.”

> Russian: — Номер был, да помер он тогда же. Она сказывала: как привезли, а он и кончился.

[¶27] “Who is she?”

> Russian: — Кто она?

[¶28] “That same woman who used to live in Skorodno. She made a business of it. Her name was Malania. She’s dead now. She was a wise woman. What do you think she used to do? They’d bring her a baby, and she’d keep it and feed it; and she’d feed it until she had enough of them to take to the Foundlings’. When she had three or four, she’d take them all at once. She had such a clever arrangement, a sort of big cradle--a double one she could put them in one way or the other. It had a handle. So she’d put four of them in, feet to feet and the heads apart, so that they should not knock against each other. And so she took four at once. She’d put some pap in a rag into their mouths to keep ‘em silent, the pets.”

> Russian: — А самая, эта женщина, в Скородном жила. Она этим займалася. Маланьей звали, померла она теперь. Умная была женщина, — ведь она как делала! Бывало, принесут ей ребеночка, она возьмет и держит его у себя в доме, прикармливает. И прикармливает, батюшка ты мой, пока на отправку соберет. А как соберет троих или четверых, сразу и везет. Так у ней было умно изделано: такая люлька большая, в роде двуспальная, и туда и сюда класть. И ручка приделана. Вот она их положит четверых, головками врозь, чтоб не бились, ножками вместе, так и везет сразу четверых. Сосочки им в ротики посует, они и молчат, сердечные.

[¶29] “Well, go on.”

> Russian: — Ну, так что же?

[¶30] “Well, she took Katerina’s baby in the same way, after keeping it a fortnight, I believe. It was in her house it began to sicken.”

> Russian: — Ну, так и Катерининого ребенка повезла. Да никак недели две у себя держала. Он и зачиврел у ней еще дома.

[¶31] “And was it a fine baby?” Nekhludoff asked.

> Russian: — А хороший был ребенок? — спросил Нехлюдов.

[¶32] “Such a baby, that if you wanted a finer you could not find one. Your very image,” the old woman added, with a wink.

> Russian: — Такой ребеночек, что надо было лучше, да некуда. Как есть в тебя, — прибавила старуха, подмигивая старым глазом.

[¶33] “Why did it sicken? Was the food bad?”

> Russian: — Отчего же он ослабел? Верно, дурно кормили?

[¶34] “Eh, what food? Only just a pretence of food. Naturally, when it’s not one’s own child. Only enough to get it there alive. She said she just managed to get it to Moscow, and there it died. She brought a certificate--all in order. She was such a wise woman.”

> Russian: — Какой уж корм! Только пример один. Известное дело, не свое детище. Абы довезть живым. Сказывала, довезла только до Москвы, так в ту же пору и сгас. Она и свидетельство привезла, — всё как должно. Умная женщина была.

[¶35] That was all Nekhludoff could find out concerning his child.

> Russian: Только и мог узнать Нехлюдов о своем ребенке.