---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 68 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/68/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 68. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/68/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 68. Book Two · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/68/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/68/#p-N

[¶0] It was morning before Nekhludoff could fall asleep, and therefore he woke up late. At noon seven men, chosen from among the peasants at the foreman’s invitation, came into the orchard, where the foreman had arranged a table and benches by digging posts into the ground, and fixing boards on the top, under the apple trees. It took some time before the peasants could be persuaded to put on their caps and to sit down on the benches. Especially firm was the ex-soldier, who to-day had bark shoes on. He stood erect, holding his cap as they do at funerals, according to military regulation. When one of them, a respectable-looking, broad-shouldered old man, with a curly, grizzly beard like that of Michael Angelo’s “Moses,” and grey hair that curled round the brown, bald forehead, put on his big cap, and, wrapping his coat round him, got in behind the table and sat down, the rest followed his example. When all had taken their places Nekhludoff sat down opposite them, and leaning on the table over the paper on which he had drawn up his project, he began explaining it.

> Russian: К утру только Нехлюдов заснул и потому на другой день проснулся поздно. В полдень семь выбранных мужиков, приглашенных приказчиком, пришли в яблочный сад под яблони, где у приказчика был устроен на столбиках, вбитых в землю, столик и лавочки. Довольно долго крестьян уговаривали надеть шапки и сесть на лавки. Особенно упорно держал перед собой, по правилу, как держат «на погребенье», свою разорванную шапку бывший солдат, обутый нынче в чистые онучи и лапти. Когда же один из них, почтенного вида широкий старец, с завитками полуседой бороды, как у Моисея Микель-Анджело, и седыми густыми вьющимися волосами вокруг загорелого и оголившегося коричневого лба, надел свою большую шапку и, запахивая новый домодельный кафтан, пролез на лавку и сел, остальные последовали его примеру. Когда все разместились, Нехлюдов сел против них и, облокотившись на стол над бумагой, в которой у него был написан конспект проекта, начал излагать его.

[¶1] Whether it was that there were fewer present, or that he was occupied with the business in hand and not with himself, anyhow, this time Nekhludoff felt no confusion. He involuntarily addressed the broad-shouldered old man with white ringlets in his grizzly beard, expecting approbation or objections from him. But Nekhludoff’s conjecture was wrong. The respectable-looking old patriarch, though he nodded his handsome head approvingly or shook it, and frowned when the others raised an objection, evidently understood with great difficulty, and only when the others repeated what Nekhludoff had said in their own words. A little, almost beardless old fellow, blind in one eye, who sat by the side of the patriarch, and had a patched nankeen coat and old boots on, and, as Nekhludoff found out later, was an oven-builder, understood much better. This man moved his brows quickly, attending to Nekhludoff’s words with an effort, and at once repeated them in his own way. An old, thick-set man with a white beard and intelligent eyes understood as quickly, and took every opportunity to put in an ironical joke, clearly wishing to show off. The ex-soldier seemed also to understand matters, but got mixed, being used to senseless soldiers’ talk. A tall man with a small beard, a long nose, and a bass voice, who wore clean, home-made clothes and new bark-plaited shoes, seemed to be the one most seriously interested. This man spoke only when there was need of it. The two other old men, the same toothless one who had shouted a distinct refusal at the meeting the day before to every proposal of Nekhludoff’s, and a tall, white lame old man with a kind face, his thin legs tightly wrapped round with strips of linen, said little, though they listened attentively. First of all Nekhludoff explained his views in regard to personal property in land. “The land, according to my idea, can neither be bought nor sold, because if it could be, he who has got the money could buy it all, and exact anything he liked for the use of the land from those who have none.”

> Russian: Потому ли, что крестьян было меньше, или потому, что он был занят не собой, а делом, Нехлюдов в этот раз не чувствовал никакого смущения. Невольно он обращался преимущественно к широкому старцу с белыми завитками бороды, ожидая от него одобрения или возражения. Но представление, составленное о нем Нехлюдовым, было ошибочное. Благообразный старец, хотя и кивал одобрительно своей красивой патриархальной головой или встряхивал ею, хмурясь, когда другие возражали, очевидно, с большим трудом понимал то, что говорил Нехлюдов, и то только тогда, когда это же пересказывали на своем языке другие крестьяне. Гораздо более понимал слова Нехлюдова сидевший рядом с патриархальным старцем маленький, кривой на один глаз, одетый в платанную нанковую поддевку и старые, сбитые на сторону, сапоги, почти безбородый старичок — печник, как узнал потом Нехлюдов. Человек этот быстро водил бровями, делая усилия внимания, и тотчас же пересказывал по-своему то, что говорил Нехлюдов. Так же быстро понимал и невысокий коренастый старик с белой бородой и блестящими умными глазами, который пользовался всяким случаем, чтобы вставлять шутливые, иронические замечания на слова Нехлюдова, и, очевидно, щеголял этим. Бывший солдат тоже, казалось, мог бы понимать дело, если бы не был одурен солдатством и не путался в привычках бессмысленной солдатской речи. Серьезнее всех относился к делу говоривший густым басом длинноносый с маленькой бородкой высокий человек, одетый в чистое домодельное платье и в новые лапти. Человек этот всё понимал и говорил только тогда, когда это нужно было. Остальные два старика, один — тот самый беззубый, который вчера на сходке кричал решительный отказ на все предложения Нехлюдова, и другой — высокий, белый, хромой старик с добродушным лицом, в бахилках и туго умотанных белыми онучами худых ногах, оба почти всё время молчали, хотя и внимательно слушали. Нехлюдов прежде всего высказал свой взгляд на земельную собственность. — Землю, по-моему, — сказал он, — нельзя ни продавать ни покупать, потому что если можно продавать ее, то те, у кого есть деньги, скупят ее всю и тогда будут брать с тех, у кого нет земли, что хотят, за право пользоваться землею. Будут брать деньги за то, чтобы стоять на земле, — прибавил он, пользуясь аргументом Спенсера. — Одно средство — крылья подвязать — летать, — сказал старик с смеющимися глазами и белой бородой.

[¶2] “That’s true,” said the long-nosed man, in a deep bass.

> Russian: — Это верно, — сказал густым басом длинноносый.

[¶3] “Just so,” said the ex-soldier.

> Russian: — Так точно, — сказал бывший солдат.

[¶4] “A woman gathers a little grass for her cow; she’s caught and imprisoned,” said the white-bearded old man.

> Russian: — Бабенка травы коровенке нарвала: поймали — в острог, — сказал хромой добродушный старик.

[¶5] “Our own land is five versts away, and as to renting any it’s impossible; the price is raised so high that it won’t pay,” added the cross, toothless old man. “They twist us into ropes, worse than during serfdom.”

> Russian: — Земли свои за пять верст, а нанять — приступу нет, взнесли цену так, что не оправдаешь, — прибавил беззубый сердитый старик, — веревки вьют из нас как хотят, хуже барщины.

[¶6] “I think as you do, and I count it a sin to possess land, so I wish to give it away,” said Nekhludoff.

> Russian: — Я так же думаю, как и вы, — сказал Нехлюдов, — и считаю грехом владеть землею. И вот хочу отдать ее.

[¶7] “Well, that’s a good thing,” said the old man, with curls like Angelo’s “Moses,” evidently thinking that Nekhludoff meant to let the land.

> Russian: — Что ж, дело доброе, — сказал старец с моисеевыми завитками, очевидно подразумевая то, что Нехлюдов хочет отдать ее внаймы.

[¶8] “I have come here because I no longer wish to possess any land, and now we must consider the best way of dividing it.”

> Russian: — Я затем и приехал: я не хочу больше владеть землею; да вот надо обдумать, как с нею разделаться.

[¶9] “Just give it to the peasants, that’s all,” said the cross, toothless old man.

> Russian: — Да отдай мужикам, вот и всё, — сказал беззубый сердитый старик.

[¶10] Nekhludoff was abashed for a moment, feeling a suspicion of his not being honest in these words, but he instantly recovered, and made use of the remark, in order to express what was in his mind, in reply.

> Russian: Нехлюдов смутился в первую минуту, почувствовав в этих словах сомнение в искренности своего намерения. Но он тотчас же оправился и воспользовался этим замечанием, чтобы высказать то, что имел сказать.

[¶11] “I should be glad to give it them,” he said, “but to whom, and how? To which of the peasants? Why, to your commune, and not to that of Deminsk.” (That was the name of a neighbouring village with very little land.) All were silent. Then the ex-soldier said, “Just so.”

> Russian: — И рад бы отдать, — сказал он, — да кому и как? Каким мужикам? Почему вашему обществу, а не Деминскому? (Это было соседнее село с нищенским наделом.) Все молчали. Только бывший солдат сказал: — Так точно.

[¶12] “Now, then, tell me how would you divide the land among the peasants if you had to do it?” said Nekhludoff.

> Russian: — Ну, вот, — сказал Нехлюдов, — вы мне скажите, если бы царь сказал, чтобы землю отобрать от помещиков и раздать крестьянам... — А разве слушок есть? — спросил тот же старик. — Нет, от царя ничего нет. Я просто от себя говорю: что если бы царь сказал: отобрать от помещиков землю и отдать мужикам, — как бы вы сделали?

[¶13] “We should divide it up equally, so much for every man,” said the oven-builder, quickly raising and lowering his brows.

> Russian: — Как сделали? Разделили бы всю по-душам всем поровну, что мужику, что барину, — сказал печник, быстро поднимая и опуская брови.

[¶14] “How else? Of course, so much per man,” said the good natured lame man with the white strips of linen round his legs.

> Russian: — А то как же? Разделить по-душам, — подтвердил добродушный хромой старик в белых онучах.

[¶15] Every one confirmed this statement, considering it satisfactory.

> Russian: Все подтвердили это решение, считая его удовлетворительным.

[¶16] “So much per man? Then are the servants attached to the house also to have a share?” Nekhludoff asked.

> Russian: — Как же по душам? — спросил Нехлюдов. — Дворовым тоже разделить?

[¶17] “Oh, no,” said the ex-soldier, trying to appear bold and merry. But the tall, reasonable man would not agree with him.

> Russian: — Никак нет, — сказал бывший солдат, стараясь изобразить веселую бодрость на своем лице. Но рассудительный высокий крестьянин не согласился с ним.

[¶18] “If one is to divide, all must share alike,” he said, in his deep bass, after a little consideration.

> Russian: — Делить — так всем поровну, — подумавши, ответил он своим густым басом.

[¶19] “It can’t be done,” said Nekhludoff, who had already prepared his reply. “If all are to share alike, then those who do not work themselves--do not plough--will sell their shares to the rich. The rich will again get at the land. Those who live by working the land will multiply, and land will again be scarce. Then the rich will again get those who need land into their power.”

> Russian: — Нельзя, — сказал Нехлюдов, уже вперед приготовив свое возражение. — Если всем разделить поровну, то все те, кто сами не работают, не пашут, — господа, лакеи, повара, чиновники, писцы, все городские люди, — возьмут свои паи да и продадут богатым. И опять у богачей соберется земля. А у тех, которые на своей доле, опять народится народ, а земля уже разобрана. Опять богачи заберут в руки тех, кому земля нужна.

[¶20] “Just so,” quickly said the ex-soldier.

> Russian: — Так точно, — поспешно подтвердил солдат.

[¶21] “Forbid to sell the land; let only him who ploughs it have it,” angrily interrupted the oven-builder.

> Russian: — Запретить, чтобы не продавали землю, а только кто сам пашет, — сказал печник, сердито перебивая солдата.

[¶22] To this Nekhludoff replied that it was impossible to know who was ploughing for himself and who for another.

> Russian: На это Нехлюдов возразил, что усмотреть нельзя, будет ли кто для себя пахать или для другого.

[¶23] The tall, reasonable man proposed that an arrangement be made so that they should all plough communally, and those who ploughed should get the produce and those who did not should get nothing.

> Russian: Тогда высокий рассудительный мужик предложил устроить так, чтобы всем артелью пахать. — И кто пашет, на того и делить. А кто не пашет, тому ничего, — проговорил он своим решительным басом.

[¶24] To this communistic project Nekhludoff had also an answer ready. He said that for such an arrangement it would be necessary that all should have ploughs, and that all the horses should be alike, so that none should be left behind, and that ploughs and horses and all the implements would have to be communal property, and that in order to get that, all the people would have to agree. “Our people could not be made to agree in a lifetime,” said the cross old man. “We should have regular fights,” said the white-bearded old man with the laughing eyes. “So that the thing is not as simple as it looks,” said Nekhludoff, “and this is a thing not only we but many have been considering. There is an American, Henry George. This is what he has thought out, and I agree with him.”

> Russian: На этот коммунистический проект у Нехлюдова аргументы тоже были готовы, и он возразил, что для этого надо, чтобы у всех были плуги, и лошади были бы одинаковые, и чтобы одни не отставали от других, или чтобы всё — и лошади, и плуги, и молотилки, и всё хозяйство — было бы общее, а что для того, чтобы завести это, надо, чтобы все люди были согласны. — Наш народ не согласишь ни в жизнь, — сказал сердитый старик. — Сплошь драка пойдет, — сказал старик с белой бородой и смеющимися глазами. — Бабы друг дружке все глаза повыцарапают. — Потом, как разделить землю по качеству, — сказал Нехлюдов. — За что одним будет чернозем, а другим глина да песок? — А раздать делянками, чтобы всем поровну, — сказал печник. На это Нехлюдов возразил, что дело идет не о дележе в одном обществе, а о дележе земли вообще по разным губерниям. Если землю даром отдать крестьянам, то за что же одни будут владеть хорошей, а другие плохой землей? Все захотят на хорошую землю. — Так точно, — сказал солдат. Остальные молчали. — Так что это не так просто, как кажется, — сказал Нехлюдов. — И об этом не мы одни, а многие люди думают. И вот есть один американец, Джордж, так он вот как придумал. И я согласен с ним.

[¶25] “Why, you are the master, and you give it as you like. What’s it to you? The power is yours,” said the cross old man.

> Russian: — Да ты хозяин, ты и отдай. Что тебе? Твоя воля, — сказал сердитый старик.

[¶26] This confused Nekhludoff, but he was pleased to see that not he alone was dissatisfied with this interruption.

> Russian: Перерыв этот смутил Нехлюдова; но к удовольствию своему он заметил, что и не он один был недоволен этим перерывом.

[¶27] “You wait a bit, Uncle Simon; let him tell us about it,” said the reasonable man, in his imposing bass.

> Russian: — Погоди, дядя Семен, дай он расскажет, — своим внушительным басом сказал рассудительный мужик.

[¶28] This emboldened Nekhludoff, and he began to explain Henry George’s single-tax system “The earth is no man’s; it is God’s,” he began.

> Russian: Это ободрило Нехлюдова, и он стал объяснять им по Генри Джорджу проект единой подати. — Земля — ничья, Божья, — начал он.

[¶29] “Just so; that it is,” several voices replied.

> Russian: — Это так. Так точно, — отозвались несколько голосов.

[¶30] “The land is common to all. All have the same right to it, but there is good land and bad land, and every one would like to take the good land. How is one to do in order to get it justly divided? In this way: he that will use the good land must pay those who have got no land the value of the land he uses,” Nekhludoff went on, answering his own question. “As it would be difficult to say who should pay whom, and money is needed for communal use, it should be arranged that he who uses the good land should pay the amount of the value of his land to the commune for its needs. Then every one would share equally. If you want to use land pay for it--more for the good, less for the bad land. If you do not wish to use land, don’t pay anything, and those who use the land will pay the taxes and the communal expenses for you.”

> Russian: — Вся земля — общая. Все имеют на нее равное право. Но есть земля лучше и хуже. И всякий желает взять хорошую. Как же сделать, чтобы уравнять? А так, чтобы тот, кто будет владеть хорошей, платил бы тем, которые не владеют землею, то, что его земля стоит, — сам себе отвечал Нехлюдов. — А так как трудно распределить, кто кому должен платить, и так как на общественные нужды деньги собирать нужно, то и сделать так, чтобы тот, кто владеет землей, платил бы в общество на всякие нужды то, что его земля стоит. Так всем ровно будет. Хочешь владеть землей — плати за хорошую землю больше, за плохую меньше. А не хочешь владеть — ничего не платишь, а подать на общественные нужды за тебя будут платить те, кто землей владеет.

[¶31] “Well, he had a head, this George,” said the oven-builder, moving his brows. “He who has good land must pay more.”

> Russian: — Это правильно, — сказал печник, двигая бровями. — У кого лучше земля, тот больше плати.

[¶32] “If only the payment is according to our strength,” said the tall man with the bass voice, evidently foreseeing how the matter would end.

> Russian: — И голова же был этот Жоржа, — сказал представительный старец с завитками. — Только бы плата была по силе, — сказал басом высокий, очевидно уже предвидя, к чему идет дело.

[¶33] “The payment should be not too high and not too low. If it is too high it will not get paid, and there will be a loss; and if it is too low it will be bought and sold. There would be a trading in land. This is what I wished to arrange among you here.”

> Russian: — А плата должна быть такая, чтобы было не дорого и не дешево... Если дорого, то не выплатят, и убытки будут, а если дешево, все станут покупать друг у друга, будут торговать землею. Вот это самое я хотел сделать у вас.

[¶34] “That is just, that is right; yes, that would do,” said the peasants.

> Russian: — Это правильно, это верно. Что ж, это ничего, — говорили мужики.

[¶35] “He has a head, this George,” said the broad-shouldered old man with the curls. “See what he has invented.”

> Russian: — Ну и голова, — повторял широкий старик с завитками. — Жоржа! А что вздумал.

[¶36] “Well, then, how would it be if I wished to take some land?” asked the smiling foreman.

> Russian: — Ну, а как же, если я пожелаю взять земли? — сказал, улыбаясь, приказчик?

[¶37] “If there is an allotment to spare, take it and work it,” said Nekhludoff.

> Russian: — Коли свободный есть участок, берите и работайте, — сказал Нехлюдов.

[¶38] “What do you want it for? You have sufficient as it is,” said the old man with the laughing eyes.

> Russian: — Тебе зачем? Ты и так сыт, — сказал старик с смеющимися глазами.

[¶39] With this the conference ended.

> Russian: На этом кончилось совещание.

[¶40] Nekhludoff repeated his offer, and advised the men to talk it over with the rest of the commune and to return with the answer.

> Russian: Нехлюдов опять повторил свое предложение, но не требовал ответа теперь же, а советовал переговорить с обществом и тогда притти и дать ответ ему.

[¶41] The peasants said they would talk it over and bring an answer, and left in a state of excitement. Their loud talk was audible as they went along the road, and up to late in the night the sound of voices came along the river from the village.

> Russian: Мужики сказали, что переговорят с обществом и дадут ответ и, распрощавшись, ушли в возбужденном состоянии. По дороге долго слышался их громкий удаляющийся говор. И до позднего вечера гудели их голоса и доносились по реке от деревни. ————

[¶42] The next day the peasants did not go to work, but spent it in considering the landlord’s offer. The commune was divided into two parties--one which regarded the offer as a profitable one to themselves and saw no danger in agreeing with it, and another which suspected and feared the offer it did not understand. On the third day, however, all agreed, and some were sent to Nekhludoff to accept his offer. They were influenced in their decision by the explanation some of the old men gave of the landlord’s conduct, which did away with all fear of deceit. They thought the gentleman had begun to consider his soul, and was acting as he did for its salvation. The alms which Nekhludoff had given away while in Panovo made his explanation seem likely. The fact that Nekhludoff had never before been face to face with such great poverty and so bare a life as the peasants had come to in this place, and was so appalled by it, made him give away money in charity, though he knew that this was not reasonable. He could not help giving the money, of which he now had a great deal, having received a large sum for the forest he had sold the year before, and also the hand money for the implements and stock in Kousminski. As soon as it was known that the master was giving money in charity, crowds of people, chiefly women, began to come to ask him for help. He did not in the least know how to deal with them, how to decide, how much, and whom to give to. He felt that to refuse to give money, of which he had a great deal, to poor people was impossible, yet to give casually to those who asked was not wise. The last day he spent in Panovo, Nekhludoff looked over the things left in his aunts’ house, and in the bottom drawer of the mahogany wardrobe, with the brass lions’ heads with rings through them, he found many letters, and amongst them a photograph of a group, consisting of his aunts, Sophia Ivanovna and Mary Ivanovna, a student, and Katusha. Of all the things in the house he took only the letters and the photograph. The rest he left to the miller who, at the smiling foreman’s recommendation, had bought the house and all it contained, to be taken down and carried away, at one-tenth of the real value.

> Russian: На другой день мужики не работали, а обсуждали предложение барина. Общество разделилось на две партии: одна признавала выгодным и безопасным предложение барина, другая видела в этом подвох, сущность которого она не могла понять и которого поэтому особенно боялась. На третий день однако все согласились принять предлагаемые условия и пришли к Нехлюдову объявить решение всего общества. На согласие это имело влияние высказанное одной старушкой, принятое стариками и уничтожающее всякое опасение в обмане объяснение поступка барина, состоящее в том, что барин стал о душе думать и поступает так для ее спасения. Объяснение это подтверждалось теми большими денежными милостынями, которые раздавал Нехлюдов во время своего пребывания в Панове. Денежные же милостыни, которые раздавал здесь Нехлюдов, были вызваны тем, что он здесь в первый раз узнал ту степень бедности и суровости жизни, до которой дошли крестьяне, и, пораженный этой бедностью, хотя и знал, что это неразумно, не мог не давать тех денег, которых у него теперь собралось в особенности много, так как он получил их и за проданный еще в прошлом году лес в Кузминском и еще задатки за продажу инвентаря. Как только узнали, что барин просящим дает деньги, толпы народа, преимущественно баб, стали ходить к нему изо всей округи, выпрашивая помощи. Он решительно не знал, как быть с ними, чем руководиться в решении вопроса, сколько и кому дать. Он чувствовал, что не давать просящим и, очевидно, бедным людям денег, которых у него было много, нельзя было. Давать же случайно тем, которые просят, не имеет смысла. Единственное средство выйти из этого положения состояло в том, чтобы уехать. Это самое он и поспешил сделать. В последний день своего пребывания в Панове Нехлюдов пошел в дом и занялся перебиранием оставшихся там вещей. Перебирая их, он в нижнем ящике старой тетушкиной шифоньерки красного дерева, с брюхом и бронзовыми кольцами в львиных головах, нашел много писем и среди них карточку, представлявшую группу: Софью Ивановну, Марью Ивановну, его самого студентом и Катюшу — чистую, свежую, красивую и жизнерадостную. Из всех вещей, бывших в доме, Нехлюдов взял только письма и это изображение. Остальное всё он оставил мельнику, купившему за десятую часть цены, по ходатайству улыбающегося приказчика, на своз дом и всю мебель Панова.

[¶43] Recalling the feeling of regret at the loss of his property which he had felt in Kousminski, Nekhludoff was surprised how he could have felt this regret. Now he felt nothing but unceasing joy at the deliverance, and a sensation of newness something like that which a traveller must experience when discovering new countries.

> Russian: Вспоминая теперь свое чувство сожаления к потере собственности, которое он испытал в Кузминском, Нехлюдов удивлялся на то, как мог он испытать это чувство; теперь он испытывал неперестающую радость освобождения и чувство новизны, подобное тому, которое должен испытывать путешественник, открывая новые земли.