---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 69 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/69/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 69. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/69/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 69. Book Two · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/69/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/69/#p-N

[¶0] The town struck Nekhludoff in a new and peculiar light on his return. He came back in the evening, when the gas was lit, and drove from the railway station to his house, where the rooms still smelt of naphthaline. Agraphena Petrovna and Corney were both feeling tired and dissatisfied, and had even had a quarrel over those things that seemed made only to be aired and packed away. Nekhludoff’s room was empty, but not in order, and the way to it was blocked up with boxes, so that his arrival evidently hindered the business which, owing to a curious kind of inertia, was going on in this house. The evident folly of these proceedings, in which he had once taken part, was so distasteful to Nekhludoff after the impressions the misery of the life of the peasants had made on him, that he decided to go to a hotel the next day, leaving Agraphena Petrovna to put away the things as she thought fit until his sister should come and finally dispose of everything in the house.

> Russian: Город особенно странно и по-новому в этот приезд поразил Нехлюдова. Он вечером, при зажженных фонарях, приехал с вокзала в свою квартиру. По всем комнатам еще пахло нафталином, и Аграфена Петровна и Корней — оба чувствовали себя измученными и недовольными и даже поссорились вследствие уборки вещей, употребление которых, казалось, состояло только в том, чтобы их развешивать, сушить и прятать. Комната Нехлюдова была не занята, но не убрана, и от сундуков проходы к ней были трудны, так что приезд Нехлюдова, очевидно, мешал тем делам, которые по какой-то странной инерции совершались в этой квартире. Всё это так неприятно своим очевидным безумием, которого он когда-то был участником, показалось Нехлюдову после впечатлений деревенской нужды, что он решил переехать на другой же день в гостиницу, предоставив Аграфене Петровне убирать вещи, как она это считала нужным, до приезда сестры, которая распорядится окончательно всем тем, что было в доме.

[¶1] Nekhludoff left home early and chose a couple of rooms in a very modest and not particularly clean lodging-house within easy reach of the prison, and, having given orders that some of his things should be sent there, he went to see the advocate. It was cold out of doors. After some rainy and stormy weather it had turned out cold, as it often does in spring. It was so cold that Nekhludoff felt quite chilly in his light overcoat, and walked fast hoping to get warmer. His mind was filled with thoughts of the peasants, the women, children, old men, and all the poverty and weariness which he seemed to have seen for the first time, especially the smiling, old-faced infant writhing with his calfless little legs, and he could not help contrasting what was going on in the town. Passing by the butchers’, fishmongers’, and clothiers’ shops, he was struck, as if he saw them for the first time, by the appearance of the clean, well-fed shopkeepers, like whom you could not find one peasant in the country. These men were apparently convinced that the pains they took to deceive the people who did not know much about their goods was not a useless but rather an important business. The coachmen with their broad hips and rows of buttons down their sides, and the door-keepers with gold cords on their caps, the servant-girls with their aprons and curly fringes, and especially the smart isvostchiks with the nape of their necks clean shaved, as they sat lolling back in their traps, and examined the passers-by with dissolute and contemptuous air, looked well fed. In all these people Nekhludoff could not now help seeing some of these very peasants who had been driven into the town by lack of land. Some of the peasants driven to the town had found means of profiting by the conditions of town life and had become like the gentlefolk and were pleased with their position; others were in a worse position than they had been in the country and were more to be pitied than the country people. Such seemed the bootmakers Nekhludoff saw in the cellar, the pale, dishevelled washerwomen with their thin, bare, arms ironing at an open window, out of which streamed soapy steam; such the two house-painters with their aprons, stockingless feet, all bespattered and smeared with paint, whom Nekhludoff met--their weak, brown arms bared to above the elbows--carrying a pailful of paint, and quarrelling with each other. Their faces looked haggard and cross. The dark faces of the carters jolting along in their carts bore the same expression, and so did the faces of the tattered men and women who stood begging at the street corners. The same kind of faces were to be seen at the open, windows of the eating-houses which Nekhludoff passed. By the dirty tables on which stood tea things and bottles, and between which waiters dressed in white shirts were rushing hither and thither, sat shouting and singing red, perspiring men with stupefied faces. One sat by the window with lifted brows and pouting lips and fixed eyes as if trying to remember something.

> Russian: Нехлюдов с утра вышел из дома, выбрал себе недалеко от острога в первых попавшихся, очень скромных и грязноватых меблированных комнатах помещение из двух номеров и, распорядившись о том, чтобы туда были перевезены отобранные им из дома вещи, пошел к адвокату. На дворе было холодно. После гроз и дождей наступили те холода, которые обыкновенно бывают весной. Было так холодно и такой пронзительный ветер, что Нехлюдов озяб в легком пальто и всё прибавлял шагу, стараясь согреться. В его воспоминании были деревенские люди: женщины, дети, старики, бедность и измученность, которые он как будто теперь в первый раз увидал, в особенности улыбающийся старичок-младенец, сучащий безыкорными ножками, — и он невольно сравнивал с ними то, что было в городе. Проходя мимо лавок мясных, рыбных и готового платья, он был поражен — точно в первый paз увидел это — сытостью того огромного количества таких чистых и жирных лавочников, каких нет ни одного человека в деревне. Люди эти, очевидно, твердо были убеждены в том, что их старания обмануть людей, не знающих толка в их товаре, составляют не праздное, но очень полезное занятие. Такие же сытые были кучера с огромными задами и пуговицами на спине, такие же швейцары в фуражках, обшитых галунами, такие же горничные в фартуках и кудряшках и в особенности лихачи-извозчики с подбритыми затылками, сидевшие, развалясь, в своих пролетках, презрительно и развратно рассматривая проходящих. Во всех этих людях он невольно видел теперь тех самых деревенских людей, лишенных земли и этим лишением согнанных в город. Одни из этих людей сумели воспользоваться городскими условиями и стали такие же, как и господа, и радовались своему положению; другие же стали в городе в еще худшие условия, чем в деревне, и были еще более жалки. Такими жалкими показались Нехлюдову те сапожники, которых он увидал работающих в окне одного подвала; такие же были худые, бледные, растрепанные прачки, худыми оголенными руками гладившие перед открытыми окнами, из которых валил мыльный пар. Такие же были два красильщика в фартуках и опорках на босу ногу, все от головы до пяток измазанные краской, встретившиеся Нехлюдову. В засученных выше локтя загорелых жилистых слабых руках они несли ведро краски и не переставая бранились. Лица были измученные и сердитые. Такие же лица были и у запыленных с черными лицами ломовых извозчиков, трясущихся на своих дрогах. Такие же были у оборванных опухших мужчин и женщин, с детьми стоявших на углах улиц и просивших милостыню. Такие же лица были видны в открытых окнах трактира, мимо которого пришлось пройти Нехлюдову. У грязных, уставленных бутылками и чайной посудой столиков, между которыми, раскачиваясь, сновали белые половые, сидели, крича и распевая, потные, покрасневшие люди с одуренными лицами. Один сидел у окна, подняв брови и выставив губы, глядел перед собою, как будто стараясь вспомнить что-то.

[¶2] “And why are they all gathered here?” Nekhludoff thought, breathing in together with the dust which the cold wind blew towards him the air filled with the smell of rank oil and fresh paint.

> Russian: «И зачем они все собралась тут?» думал Нехлюдов, невольно вдыхая вместе с пылью, которую нес на него холодный ветер, везде распространенный запах прогорклого масла свежей краски.

[¶3] In one street he met a row of carts loaded with something made of iron, that rattled so on the uneven pavement that it made his ears and head ache. He started walking still faster in order to pass the row of carts, when he heard himself called by name. He stopped and saw an officer with sharp pointed moustaches and shining face who sat in the trap of a swell isvostchik and waved his hand in a friendly manner, his smile disclosing unusually long, white teeth.

> Russian: На одной из улиц с ним поравнялся обоз ломовых, везущих какое-то железо и так страшно гремящих по неровной мостовой своим железом, что ему стало больно ушам и голове. Он прибавил шагу, чтобы обогнать обоз, когда вдруг из-зa грохота железа услыхал свое имя. Он остановился и увидал немного впереди себя военного с остроконечными слепленными усами и с сияющим глянцовитым лицом, который, сидя на пролетке лихача, приветственно махал ему рукой, открывая улыбкой необыкновенно белые зубы.

[¶4] “Nekhludoff! Can it be you?”

> Russian: — Нехлюдов! Ты ли?

[¶5] Nekhludoff’s first feeling was one of pleasure. “Ah, Schonbock!” he exclaimed joyfully; but he knew the next moment that there was nothing to be joyful about.

> Russian: Первое чувство Нехлюдова было удовольствие. — А! Шенбок, — радостно проговорил он, но тотчас же понял, что радоваться совершенно было нечему.

[¶6] This was that Schonbock who had been in the house of Nekhludoff’s aunts that day, and whom Nekhludoff had quite lost out of sight, but about whom he had heard that in spite of his debts he had somehow managed to remain in the cavalry, and by some means or other still kept his place among the rich. His gay, contented appearance corroborated this report.

> Russian: Это был тот самый Шенбок, который тогда заезжал к тетушкам. Нехлюдов давно потерял его из вида, но слышал про него, что он, несмотря на свои долги, выйдя из полка и оставшись по кавалерии, всё как-то держался какими-то средствами в мире богатых людей. Довольный, веселый вид подтверждал это.

[¶7] “What a good thing that I have caught you. There is no one in town. Ah, old fellow; you have grown old,” he said, getting out of the trap and moving his shoulders about. “I only knew you by your walk. Look here, we must dine together. Is there any place where they feed one decently?”

> Russian: — Вот хорошо-то, что поймал тебя! А то никого в городе нет. Ну, брат, а ты постарел, — говорил он, выходя из пролетки и расправляя плечи. — Я только по походке и узнал тебя. Ну, что ж, обедаем вместе? Где у вас тут кормят порядочно?

[¶8] “I don’t think I can spare the time,” Nekhludoff answered, thinking only of how he could best get rid of his companion without hurting him. “And what has brought you here?” he asked.

> Russian: — Не знаю, успею ли, — отвечал Нехлюдов, думая только о том, как бы ему отделаться от товарища, не оскорбив его. — Ты зачем же здесь? — спросил он.

[¶9] “Business, old fellow. Guardianship business. I am a guardian now. I am managing Samanoff’s affairs--the millionaire, you know. He has softening of the brain, and he’s got fifty-four thousand desiatins of land,” he said, with peculiar pride, as if he had himself made all these desiatins. “The affairs were terribly neglected. All the land was let to the peasants. They did not pay anything. There were more than eighty thousand roubles debts. I changed it all in one year, and have got 70 per cent. more out of it. What do you think of that?” he asked proudly.

> Russian: — Да дела, братец. Дела по опеке. Я опекун ведь. Управляю делами Саманова. Знаешь, богача. Он рамоли. А 54 тысячи десятин земли, — сказал он с какой-то особенной гордостью, точно он сам сделал все эти десятины. — Запущены дела были ужасно. Земля вся была по крестьянам. Они ничего не платили, недоимки было больше 80-ти тысяч. Я в один год всё переменил и дал опеке на 70 процентов больше. А? — спросил он с гордостью.

[¶10] Nekhludoff remembered having heard that this Schonbock, just because, he had spent all he had, had attained by some special influence the post of guardian to a rich old man who was squandering his property--and was now evidently living by this guardianship.

> Russian: Нехлюдов вспомнил, что слышал, как этот Шенбок именно потому, что он прожил всё свое состояние и наделал неоплатных долгов, был по какой-то особенной протекции назначен опекуном над состоянием старого богача, проматывавшего свое состояние, и теперь, очевидно, жил этой опекой.

[¶11] “How am I to get rid of him without offending him?” thought Nekhludoff, looking at this full, shiny face with the stiffened moustache and listening to his friendly, good-humoured chatter about where one gets fed best, and his bragging about his doings as a guardian.

> Russian: «Как бы отделаться от него, не обидев его?» думал Нехлюдов, глядя на его глянцовитое, налитое лицо с нафиксатуаренными усами и слушая его добродушно-товарищескую болтовню о том, где хорошо кормят, и хвастовство о том, как он устроил дела опеки.

[¶12] “Well, then, where do we dine?”

> Russian: — Ну, так где же обедаем?

[¶13] “Really, I have no time to spare,” said Nekhludoff, glancing at his watch.

> Russian: — Да мне некогда, — сказал Нехлюдов, глядя на часы.

[¶14] “Then, look here. To-night, at the races--will you be there?”

> Russian: — Так вот что. Вечером нынче скачки. Ты будешь?

[¶15] “No, I shall not be there.”

> Russian: — Нет, я не буду.

[¶16] “Do come. I have none of my own now, but I back Grisha’s horses. You remember; he has a fine stud. You’ll come, won’t you? And we’ll have some supper together.”

> Russian: — Приезжай. Своих уж у меня нет. Но я держу за Гришиных лошадей. Помнишь? У него хорошая конюшня. Так вот приезжай, и поужинаем.

[¶17] “No, I cannot have supper with you either,” said Nekhludoff with a smile.

> Russian: — И ужинать не могу, — улыбаясь, сказал Нехлюдов.

[¶18] “Well, that’s too bad! And where are you off to now? Shall I give you a lift?”

> Russian: — Ну что ж это? Ты куда теперь? Хочешь, я довезу.

[¶19] “I am going to see an advocate, close to here round the corner.”

> Russian: — Я к адвокату. Он тут за углом, — сказал Нехлюдов.

[¶20] “Oh, yes, of course. You have got something to do with the prisons--have turned into a prisoners’ mediator, I hear,” said Schonbock, laughing. “The Korchagins told me. They have left town already. What does it all mean? Tell me.”

> Russian: — А, да ведь ты что-то в остроге делаешь? Острожным ходатаем стал? Мне Корчагины говорили, — смеясь, заговорил Шенбок. — Они уже уехали. Что такое? Расскажи!

[¶21] “Yes, yes, it is quite true,” Nekhludoff answered; “but I cannot tell you about it in the street.”

> Russian: — Да, да, всё это правда, — отвечал Нехлюдов, — что же рассказывать на улице!

[¶22] “Of course; you always were a crank. But you will come to the races?”

> Russian: — Ну да, ну да, ты ведь всегда чудак был. Так приедешь на скачки?

[¶23] “No. I neither can nor wish to come. Please do not be angry with me.”

> Russian: — Да нет, и не могу и не хочу. Ты, пожалуйста, не сердись.

[¶24] “Angry? Dear me, no. Where do you live?” And suddenly his face became serious, his eyes fixed, and he drew up his brows. He seemed to be trying to remember something, and Nekhludoff noticed the same dull expression as that of the man with the raised brows and pouting lips whom he had seen at the window of the eating-house.

> Russian: — Вот, сердиться! Ты где стоишь? — спросил он, и вдруг лицо его сделалось серьезно, глаза остановились, брови поднялись. Он, очевидно, хотел вспомнить, и Нехлюдов увидал в нем совершенно такое же тупое выражение, как у того человека с поднятыми бровями и оттопыренными губами, которое поразило его в окне трактира.

[¶25] “How cold it is! Is it not? Have you got the parcels?” said Schonbock, turning to the isvostchik.

> Russian: — Холодище-то какой! А?

[¶26] “All right. Good-bye. I am very glad indeed to have met you,” and warmly pressing Nekhludoff’s hand, he jumped into the trap and waved his white-gloved hand in front of his shiny face, with his usual smile, showing his exceptionally white teeth.

> Russian: — Да, да. — Покупки у тебя? — обратился он к извозчику. — Ну, так прощай; очень, очень рад, что встретил тебя, — сказал Шенбок и, пожав крепко руку Нехлюдову, вскочил в пролетку, махая перед глянцовитым лицом широкой рукой в новой белой замшевой перчатке и привычно улыбаясь своими необыкновенно белыми зубами.

[¶27] “Can I have also been like that?” Nekhludoff thought, as he continued his way to the advocate’s. “Yes, I wished to be like that, though I was not quite like it. And I thought of living my life in that way.”

> Russian: «Неужели я был такой? — думал Нехлюдов, продолжая свой путь к адвокату. — Да, хоть не совсем такой, но хотел быть таким и думал, что так и проживу жизнь».