Nekhludoff was admitted by the advocate before his turn. The advocate at once commenced to talk about the Menshoffs’ case, which he had read with indignation at the inconsistency of the accusation. “This case is perfectly revolting,” he said; “it is very likely that the owner himself set fire to the building in order to get the insurance money, and the chief thing is that there is no evidence to prove the Menshoffs’ guilt. There are no proofs whatever. It is all owing to the special zeal of the examining magistrate and the carelessness of the prosecutor. If they are tried here, and not in a provincial court, I guarantee that they will be acquitted, and I shall charge nothing. Now then, the next case, that of Theodosia Birukoff. The appeal to the Emperor is written. If you go to Petersburg, you’d better take it with you, and hand it in yourself, with a request of your own, or else they will only make a few inquiries, and nothing will come of it. You must try and get at some of the influential members of the Appeal Committee.” “Well, is this all?”
Адвокат принял Нехлюдова не в очередь и тотчас разговорился о деле Меньшовых, которое он прочел, и был возмущен неосновательностью обвинения. — Дело это возмутительное, — говорил он. — Очень вероятно, что поджог сделан самим владельцем для получения страховой премии, но дело в том, что виновность Меньшовых совершенно не доказана. Нет никаких улик. Это особенное усердие следователя и небрежность товарища [прокурора]. Только бы дело слушалось не в уезде, а здесь, и я ручаюсь за выигрыш, и гонорара не беру никакого. Ну-с, другое дело — прошение на Высочайшее имя Федосии Бирюковой — написано; если поедете в Петербург, возьмите с собой, сами подайте и попросите. А то сделают запрос в министерство юстиции, там ответят так, чтобы скорее с рук долой, то есть отказать, и ничего не выйдет. А вы постарайтесь добраться до высших чинов. — До государя? — спросил Нехлюдов. Адвокат засмеялся. — Это уж наивысшая — Высочайшая инстанция. А высшая — значит — секретаря при комиссии прошений или заведывающего. Ну-с, всё теперь?
“No; here I have a letter . . . I see you have turned into a pipe--a spout through which all the complaints of the prison are poured,” said the advocate, with a smile. “It is too much; you’ll not be able to manage it.”
— Нет, вот мне еще пишут сектанты, — сказал Нехлюдов, вынимая из кармана письмо сектантов. — Это удивительное дело, если справедливо, чтò они пишут. Я нынче постараюсь увидать их и узнать, в чем дело. — Вы, я вижу, сделались воронкой, горлышком, через которое выливаются все жалобы острога, — улыбаясь, сказал адвокат. — Слишком уж много, не осилите.
“No, but this is a striking case,” said Nekhludoff, and gave a brief outline of the case of a peasant who began to read the Gospels to the peasants in the village, and to discuss them with his friends. The priests regarded this as a crime and informed the authorities. The magistrate examined him and the public prosecutor drew up an act of indictment, and the law courts committed him for trial.
— Нет, да это поразительное дело, — сказал Нехлюдов и рассказал вкратце сущность дела: люди в деревне собирались читать Евангелие, пришло начальство и разогнало их. Следующее воскресенье опять собрались, тогда позвали урядника, составили акт, и их предали суду. Судебный следователь допрашивал, товарищ прокурора составил обвинительный акт, судебная палата утвердила обвинение, и их предали суду. Товарищ прокурора обвинял, на столе были вещественные доказательства — Евангелие, и их приговорили в ссылку.
“This is really too terrible,” Nekhludoff said. “Can it be true?”
— Это что-то ужасное, — говорил Нехлюдов. — Неужели это правда?
“What are you surprised at?”
— Что же вас тут удивляет?
“Why, everything. I can understand the police-officer, who simply obeys orders, but the prosecutor drawing up an act of that kind. An educated man . . .”
— Да всё; ну, я понимаю урядника, которому велено, но товарищ прокурора, который составлял акт, ведь он человек образованный.
“That is where the mistake lies, that we are in the habit of considering that the prosecutors and the judges in general are some kind of liberal persons. There was a time when they were such, but now it is quite different. They are just officials, only troubled about pay-day. They receive their salaries and want them increased, and there their principles end. They will accuse, judge, and sentence any one you like.”
— В этом-то и ошибка, что мы привыкли думать, что прокуратура, судейские вообще — это какие-то новые либеральные люди. Они и были когда-то такими, но теперь это совершенно другое. Это чиновники, озабоченные только 20-м числом. Он получает жалованье, ему нужно побольше, и этим и ограничиваются все его принципы. Он кого хотите будет обвинять, судить, приговаривать.
“Yes; but do laws really exist that can condemn a man to Siberia for reading the Bible with his friends?”
— Да неужели существуют законы, по которым можно сослать человека за то, что он вместе с другими читает Евангелие?
“Not only to be exiled to the less remote parts of Siberia, but even to the mines, if you can only prove that reading the Bible they took the liberty of explaining it to others not according to orders, and in this way condemned the explanations given by the Church. Blaming the Greek orthodox religion in the presence of the common people means, according to Statute . . . the mines.”
— Не только сослать в места не столь отдаленные, но в каторгу, если только будет доказано, что, читая Евангелие, они позволили себе толковать его другим не так, как велено, и потому осуждали церковное толкование. Хула на православную веру при народе и по статье 196 — ссылка на поселение.
“Impossible!”
— Да не может быть.
“I assure you it is so. I always tell these gentlemen, the judges,” the advocate continued, “that I cannot look at them without gratitude, because if I am not in prison, and you, and all of us, it is only owing to their kindness. To deprive us of our privileges, and send us all to the less remote parts of Siberia, would be an easy thing for them.”
— Я вам говорю. Я всегда говорю господам судейским, — продолжал адвокат, — что не могу без благодарности видеть их, потому что если я не в тюрьме, и вы тоже, и мы все, то только благодаря их доброте. А подвести каждого из нас к лишению особенных прав и местам не столь отдаленным — самое легкое дело.
“Well, if it is so, and if everything depends on the Procureur and others who can, at will, either enforce the laws or not, what are the trials for?”
— Но если так, и всё зависит от произвола прокурора и лиц, могущих применять и не применять закон, так зачем же суд?
The advocate burst into a merry laugh. “You do put strange questions. My dear sir, that is philosophy. Well, we might have a talk about that, too. Could you come on Saturday? You will meet men of science, literary men, and artists at my house, and then we might discuss these general questions,” said the advocate, pronouncing the words “general questions” with ironical pathos. “You have met my wife? Do come.”
Адвокат весело расхохотался. — Вот какие вопросы вы задаете! Ну-с, это, батюшка, философия. Что ж, можно и об этом потолковать. Вот приезжайте в субботу. Встретите у меня ученых, литераторов, художников. Тогда и поговорим об общих вопросах, — сказал адвокат, с ироническим пафосом произнося слова: «общие вопросы». — С женой знакомы. Приезжайте.
“Thank you; I will try to,” said Nekhludoff, and felt that he was saying an untruth, and knew that if he tried to do anything it would be to keep away froth the advocate’s literary evening, and the circle of the men of science, art, and literature.
Размер подлинника — Да, постараюсь, — отвечал Нехлюдов, чувствуя, что он говорит неправду, и если о чем постарается, то только о том, чтобы не быть вечером у адвоката в среде собирающихся у него ученых, литераторов и художников.
The laugh with which the advocate met Nekhludoff’s remark that trials could have no meaning if the judges might enforce the laws or not, according to their notion, and the tone with which he pronounced the words “philosophy” and “general questions” proved to Nekhludoff how very differently he and the advocate and, probably, the advocate’s friends, looked at things; and he felt that in spite of the distance that now existed between himself and his former companions, Schonbock, etc., the difference between himself and the circle of the advocate and his friends was still greater.
Смех, которым ответил адвокат на замечание Нехлюдова о том, что суд не имеет значения, если судейские могут по своему произволу применять или не применять закон, и интонация, с которой он произнес слова: «философия» и «общие вопросы», показали Нехлюдову, как совершенно различно он и адвокат и, вероятно, и друзья адвоката смотрят на вещи, и как, несмотря на всё свое теперешнее удаление от прежних своих приятелей, как Шенбок, Нехлюдов еще гораздо дальше чувствует себя от адвоката и людей его круга.