Nekhludoff had four matters to attend to in Petersburg. The first was the appeal to the Senate in Maslova’s case; the second, to hand in Theodosia Birukoff’s petition to the committee; the third, to comply with Vera Doukhova’s requests--i.e., try to get her friend Shoustova released from prison, and get permission for a mother to visit her son in prison. Vera Doukhova had written to him about this, and he was going to the Gendarmerie Office to attend to these two matters, which he counted as one. The fourth matter he meant to attend to was the case of some sectarians who had been separated from their families and exiled to the Caucasus because they read and discussed the Gospels. It was not so much to them as to himself he had promised to do all he could to clear up this affair.
В Петербурге у Нехлюдова было три дела: кассационное прошение Масловой в Сенате, дело Федосьи Бирюковой в комиссии прошений и, по поручению Веры Богодуховской, дело в жандармском управлении или в 3-м отделении об освобождении Шустовой и о свидании матери с сыном, содержащимся в крепости, о котором прислала ему записку Вера Богодуховская. Эти оба дела он считал за одно третье дело. И четвертое дело было дело сектантов, ссылаемых от своих семей на Кавказ за то, что они читали и толковали Евангелие. Он обещал не столько им, сколько себе, сделать для разъяснения этого дела всё, что только будет возможно.
Since his last visit to Maslennikoff, and especially since he had been in the country, Nekhludoff had not exactly formed a resolution but felt with his whole nature a loathing for that society in which he had lived till then, that society which so carefully hides the sufferings of millions in order to assure ease and pleasure to a small number of people, that the people belonging to this society do not and cannot see these sufferings, nor the cruelty and wickedness of their life. Nekhludoff could no longer move in this society without feeling ill at ease and reproaching himself. And yet all the ties of relationship and friendship, and his own habits, were drawing him back into this society. Besides, that which alone interested him now, his desire to help Maslova and the other sufferers, made it necessary to ask for help and service from persons belonging to that society, persons whom he not only could not respect, but who often aroused in him indignation and a feeling of contempt.
Со времени своего последнего посещения Масленникова, в особенности после своей поездки в деревню, Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей среде, в которой он жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые миллионами людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа, что люди этой среды не видят, не могут видеть этих страданий и потому жестокости и преступности своей жизни. Нехлюдов теперь уже не мог без неловкости и упрека самому себе общаться с людьми этой среды. А между тем в эту среду влекли его привычки его прошедшей жизни, влекли и родственные и дружеские отношения и, главное, то, что для того, чтобы делать то, что теперь одно занимало его: помочь и Масловой и всем тем страдающим, которым он хотел помочь, он должен был просить помощи и услуг от людей этой среды, не только не уважаемых, но часто вызывающих в нем негодование и презрение.
When he came to Petersburg and stopped at his aunt’s--his mother’s sister, the Countess Tcharsky, wife of a former minister--Nekhludoff at once found himself in the very midst of that aristocratic circle which had grown so foreign to him. This was very unpleasant, but there was no possibility of getting out of it. To put up at an hotel instead of at his aunt’s house would have been to offend his aunt, and, besides, his aunt had important connections and might be extremely useful in all these matters he meant to attend to.
Приехав в Петербург и остановившись у своей тетки по матери, графини Чарской, жены бывшего министра, Нехлюдов сразу попал в самую сердцевину ставшего ему столь чуждого аристократического общества. Ему неприятно было это, а нельзя было поступить иначе. Остановиться не у тетушки, а в гостинице, значило обидеть ее, и между тем тетушка имела большие связи и могла быть в высшей степени полезна во всех тех делах, по которым он намеревался хлопотать.
“What is this I hear about you? All sorts of marvels,” said the Countess Katerina Ivanovna Tcharsky, as she gave him his coffee immediately after his arrival. “Vous posez pour un Howard. Helping criminals, going the round of prisons, setting things right.” “Oh, no. I never thought of it.” “Why not? It is a good thing, only there seems to be some romantic story connected with it. Let us hear all about it.”
— Ну, что я слышу про тебя? Какие-то чудеса, — говорила ему графиня Катерина Ивановна, поя его кофеем тотчас после его приезда. — Vous posez pour un Howard! Помогаешь преступникам. Ездишь по тюрьмам. Исправляешь. — Да нет, я и не думаю. — Что ж, это хорошо. Только тут какая-то романическая история. Ну-ка, расскажи.
Nekhludoff told her the whole truth about his relations to Maslova.
Нехлюдов рассказал свои отношения к Масловой — всё, как было.
“Yes, yes, I remember your poor mother telling me about it. That was when you were staying with those old women. I believe they wished to marry you to their ward (the Countess Katerina Ivanovna had always despised Nekhludoff’s aunts on his father’s side). So it’s she. Elle est encore jolie?”
— Помню, помню, бедная Элен говорила мне что-то тогда, когда ты у тех старушек жил: они тебя, кажется, женить хотели на своей воспитаннице (графиня Катерина Ивановна всегда презирала теток Нехлюдова по отцу)... Так это она? Elle est encore jolie?
Katerina Ivanovna was a strong, bright, energetic, talkative woman of 60. She was tall and very stout, and had a decided black moustache on her lip. Nekhludoff was fond of her and had even as a child been infected by her energy and mirth.
Тетушка Катерина Ивановна была шестидесятилетняя здоровая, веселая, энергичная, болтливая женщина. Ростом она была высока и очень полная, на губе у нее были заметны черные усы. Нехлюдов любил ее и с детства еще привык заражаться ее энергиею и веселостью.
“No, ma tante, that’s at an end. I only wish to help her, because she is innocently accused. I am the cause of it and the cause of her fate being what it is. I feel it my duty to do all I can for her.”
— Нет, ma tante, это всё кончено. Мне только хотелось помочь ей, потому что, во-первых, она невинно осуждена, и я в этом виноват, виноват и во всей ее судьбе. Я чувствую себя обязанным сделать для нее, что могу.
“But what is this I have heard about your intention of marrying her?”
— Но как же мне говорили, что ты хочешь жениться на ней?
“Yes, it was my intention, but she does not wish it.”
— Да и хотел, но она не хочет.
Katerina Ivanovna looked at her nephew with raised brows and drooping eyeballs, in silent amazement. Suddenly her face changed, and with a look of pleasure she said: “Well, she is wiser than you. Dear me, you are a fool. And you would have married her?”
Катерина Ивановна, выпятив лоб и опустив зрачки, удивленно и молча посмотрела на племянника. Вдруг лицо ее изменилось, и на нем выразилось удовольствие. — Ну, она умнее тебя. Ах, какой ты дурак! И ты бы женился на ней?
“Most certainly.”
— Непременно.
“After her having been what she was?”
— После того, чтò она была?
“All the more, since I was the cause of it.”
— Тем более. Ведь я всему виною.
“Well, you are a simpleton,” said his aunt, repressing a smile, “a terrible simpleton; but it is just because you are such a terrible simpleton that I love you.” She repeated the word, evidently liking it, as it seemed to correctly convey to her mind the idea of her nephew’s moral state. “Do you know--What a lucky chance. Aline has a wonderful home--the Magdalene Home. I went there once. They are terribly disgusting. After that I had to pray continually. But Aline is devoted to it, body and soul, so we shall place her there--yours, I mean.”
— Нет, ты просто оболтус, — сказала тетушка, удерживая улыбку. — Ужасный оболтус, но я тебя именно за это люблю, что ты такой ужасный оболтус, — повторяла она, видимо особенно полюбив это слово, верно передававшее в ее глазах умственное и нравственное состояние ее племянника. — Ты знаешь, как это кстати, — продолжала она — У Aline удивительный приют Магдалин. Я была раз. Они препротивные. Я потом всё мылась. Но Aline corps et âme занята этим. Так мы ее, твою, к ней отдадим. Уж если кто исправит, так это Aline.
“But she is condemned to Siberia. I have come on purpose to appeal about it. This is one of my requests to you.”
— Да ведь она приговорена в каторгу. Я затем приехал, чтобы хлопотать об отмене этого решения. Это мое первое дело к вам.
“Dear me, and where do you appeal to in this case?”
— Вот как! Где же это дело об ней?
“To the Senate.”
— В Сенате.
“Ah, the Senate! Yes, my dear Cousin Leo is in the Senate, but he is in the heraldry department, and I don’t know any of the real ones. They are all some kind of Germans--Gay, Fay, Day--tout l’alphabet, or else all sorts of Ivanoffs, Simenoffs, Nikitines, or else Ivanenkos, Simonenkos, Nikitenkos, pour varier. Des gens de l’autre monde. Well, it is all the same. I’ll tell my husband, he knows them. He knows all sorts of people. I’ll tell him, but you will have to explain, he never understands me. Whatever I may say, he always maintains he does not understand it. C’est un parti pris, every one understands but only not he.”
— В Сенате? Да, мой милый cousin Левушка в Сенате. Да, впрочем, он в департаменте дураков — герольдии. Ну, а из настоящих я не знаю никого. Всё это Бог знает кто — или немцы: Ге, Фе, Де, — tout l’alphabet или разные Ивановы, Семеновы, Никитины или Иваненко, Симоненко, Никитенко, pour varier. Des gens de l’autre monde. Ну, всё-таки я скажу мужу. Он их знает. Он всяких людей знает. Я ему скажу. А ты ему растолкуй, а то он никогда меня не понимает. Что бы я ни говорила, он говорит, что ничего не понимает. C’est un parti pris. Все понимают, только он не понимает.
At this moment a footman with stockinged legs came in with a note on a silver platter.
В это время лакей в чулках принес на серебряном подносе письмо.
“There now, from Aline herself. You’ll have a chance of hearing Kiesewetter.”
— Как раз от Aline. Вот ты и Кизеветера услышишь.
“Who is Kiesewetter?”
— Кто это — Кизеветер?
“Kiesewetter? Come this evening, and you will find out who he is. He speaks in such a way that the most hardened criminals sink on their knees and weep and repent.”
— Кизеветер? Вот приходи нынче. Ты и узнаешь, кто он такой. Он так говорит, что самые закоренелые преступники бросаются на колени и плачут и раскаиваются.
The Countess Katerina Ivanovna, however strange it may seem, and however little it seemed in keeping with the rest of her character, was a staunch adherent to that teaching which holds that the essence of Christianity lies in the belief in redemption. She went to meetings where this teaching, then in fashion, was being preached, and assembled the “faithful” in her own house. Though this teaching repudiated all ceremonies, icons, and sacraments, Katerina Ivanovna had icons in every room, and one on the wall above her bed, and she kept all that the Church prescribed without noticing any contradiction in that.
Графиня Катерина Ивановна, как это ни странно было и как ни мало это шло к ее характеру, была горячая сторонница того учения, по которому считалось, что сущность христианства заключается в вере в искупление. Она ездила на собрания, где проповедывалось это бывшее модным тогда учение, и собирала у себя верующих. Несмотря на то, что по этому учению отвергались не только все обряды, иконы, но и таинства, у графини Катерины Ивановны во всех комнатах и даже над ее постелью были иконы, и она исполняла всё требуемое церковью, не видя в этом никакого противоречия.
“There now; if your Magdalene could hear him she would be converted,” said the Countess. “Do stay at home to-night; you will hear him. He is a wonderful man.”
— Вот бы твоя Магдалина послушала его; она бы обратилась, — сказала графиня. — А ты непременно будь дома вечером. Ты услышишь его. Это удивительный человек.
“It does not interest me, ma tante.”
— Мне это неинтересно, ma tante.
“But I tell you that it is interesting, and you must come home. Now you may go. What else do you want of me? Videz votre sac.”
— А я тебе говорю, что интересно. И ты непременно приезжай. Ну, говори, еще что тебе от меня нужно? Videz votre sac.
“The next is in the fortress.”
— А еще дело в крепости.
“In the fortress? I can give you a note for that to the Baron Kriegsmuth. Cest un tres brave homme. Oh, but you know him; he was a comrade of your father’s. Il donne dans le spiritisme. But that does not matter, he is a good fellow. What do you want there?”
— В крепости? Ну, туда я могу дать тебе записку к барону Кригсмуту. C’est un très brave homme. Да ты сам его знаешь. Он с твоим отцом товарищ. Il donne dans le spiritisme. Ну, да это ничего. Он добрый. Что же тебе там надо?
“I want to get leave for a mother to visit her son who is imprisoned there. But I was told that this did not depend on Kriegsmuth but on Tcherviansky.”
— Надо просить о том, чтобы разрешили свиданье матери с сыном, который там сидит. Но мне говорили, что это не от Кригсмута зависит, а от Червянского.
“I do not like Tcherviansky, but he is Mariette’s husband; we might ask her. She will do it for me. Elle est tres gentille.”
— Червянского я не люблю, но ведь это муж Mariette. Можно ее попросить. Она сделает для меня. Elle est très gentille.
“I have also to petition for a woman who is imprisoned there without knowing what for.”
— Надо просить еще об одной женщине. Она сидит несколько месяцев, и никто не знает за что.
“No fear; she knows well enough. They all know it very well, and it serves them right, those short-haired [many advanced women wear their hair short, like men] ones.”
— Ну, нет, она-то сама наверно знает за что. Они очень хорошо знают. И им, этим стриженым, поделом.
“We do not know whether it serves them right or not. But they suffer. You are a Christian and believe in the Gospel teaching and yet you are so pitiless.”
— Мы не знаем, поделом или нет. А они страдают. Вы — христианка и верите Евангелию, а так безжалостны...
“That has nothing to do with it. The Gospels are the Gospels, but what is disgusting remains disgusting. It would be worse if I pretended to love Nihilists, especially short-haired women Nihilists, when I cannot bear them.”
— Ничего это не мешает. Евангелие — Евангелием, а что противно, то противно. Хуже будет, когда я буду притворяться, что люблю нигилистов и, главное, стриженых нигилисток, когда я их терпеть не могу.
“Why can you not bear them?”
— За что же вы их терпеть не можете?
“You ask why, after the 1st of March?” [The Emperor Alexander II was killed on the first of March, old style.]
— После 1-го марта спрашиваешь: за что?
“They did not all take part in it on the 1st of March.”
— Да ведь не все ж участницы 1-го марта.
“Never mind; they should not meddle with what is no business of theirs. It’s not women’s business.”
— Всё равно, зачем мешаются не в свое дело. Не женское это дело.
“Yet you consider that Mariette may take part in business.”
— Ну, да вот Mariette, вы находите, что может заниматься делами, — сказал Нехлюдов.
“Mariette? Mariette is Mariette, and these are goodness knows what. Want to teach everybody.”
— Mariette? Mariette — Mariette. A это Бог знает кто, Халтюпкина какая-то хочет всех учить.
“Not to teach but simply to help the people.”
— Не учить, а просто хотят помочь народу.
“One knows whom to help and whom not to help without them.”
— Без них знают, кому надо и кому не надо помочь.
“But the peasants are in great need. I have just returned from the country. Is it necessary, that the peasants should work to the very limits of their strength and never have sufficient to eat while we are living in the greatest luxury?” said Nekhludoff, involuntarily led on by his aunt’s good nature into telling her what he was in his thoughts.
— Да ведь народ бедствует. Вот я сейчас из деревни приехал. Разве это надо, чтоб мужики работали из последних сил и не ели досыта, а чтобы мы жили в страшной роскоши, — говорил Нехлюдов, невольно добродушием тетушки вовлекаемый в желание высказать ей всё, что он думал.
“What do you want, then? That I should work and not eat anything?”
— А ты что ж хочешь, чтобы я работала и ничего не ела?
“No, I do not wish you not to eat. I only wish that we should all work and all eat.” He could not help smiling as he said it.
— Нет, я не хочу, чтоб вы не кушали, — невольно улыбаясь, отвечал Нехлюдов, — а хочу только, чтобы мы все работали и все кушали.
Again raising her brow and drooping her eyeballs his aunt looked at him curiously. “Mon cher vous finirez mal,” she said.
Тетушка, опять опустив лоб и зрачки, с любопытством уставилась на него. — Mon cher, vous finirez mal, — сказала она.
Just then the general, and former minister, Countess Tcharsky’s husband, a tall, broad-shouldered man, came into the room.
— Да отчего же? В это время в комнату вошел высокий, широкоплечий генерал. Это был муж графини Чарской, отставной министр.
“Ah, Dmitri, how d’you do?” he said, turning his freshly-shaved cheek to Nekhludoff to be kissed. “When did you get here?” And he silently kissed his wife on the forehead.
— А, Дмитрий, здравствуй, — сказал он, подставляя ему свеже-выбритую щеку. — Когда приехал? Он молча поцеловал в лоб жену.
“Non il est impayable,” the Countess said, turning to her husband. “He wants me to go and wash clothes and live on potatoes. He is an awful fool, but all the same do what he is going to ask of you. A terrible simpleton,” she added. “Have you heard? Kamenskaya is in such despair that they fear for her life,” she said to her husband. “You should go and call there.”
— Non, il est impayable, — обратилась графиня Катерина Ивановна к мужу. — Он мне велит итти на речку белье полоскать и есть один картофель. Он ужасный дурак, но всё-таки ты ему сделай, что он тебя просит. Ужасный оболтус, — поправилась она. — А ты слышал: Каменская, говорят, в таком отчаянии, что боятся за ее жизнь, — обратилась она к мужу, — ты бы съездил к ней.
“Yes; it is dreadful,” said her husband.
— Да, это ужасно, — сказал муж.
“Go along, then, and talk to him. I must write some letters.”
— Ну, идите с ним говорить, а мне нужно письма писать.
Hardly had Nekhludoff stepped into the room next the drawing-room than she called him back.
Только что Нехлюдов вышел в комнату подле гостиной, как она закричала ему оттуда:
“Shall I write to Mariette, then?”
— Так написать Mariette?
“Please, ma tante.”
— Пожалуйста, ma tante.
“I shall leave a blank for what you want to say about the short-haired one, and she will give her husband his orders, and he’ll do it. Do not think me wicked; they are all so disgusting, your prologues, but je ne leur veux pas de mal, bother them. Well, go, but be sure to stay at home this evening to hear Kiesewetter, and we shall have some prayers. And if only you do not resist cela vous fera beaucoup de bien. I know your poor mother and all of you were always very backward in these things.”
— Так я оставлю en blanc что тебе нужно о стриженой, а она уж велит своему мужу. И он сделает. Ты не думай, что я злая. Они все препротивные, твои protégées, но je ne leur veux pas de mal. Бог с ними! Ну, ступай. А вечером непременно будь дома. Услышишь Кизеветера. И мы помолимся. И если ты только не будешь противиться, ça vous fera beaucoup de bien. Я ведь знаю, и Элен и вы все очень отстали в этом. Так до свиданья.