---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 74 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/74/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 74. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/74/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 74. Book Two · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/74/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/74/#p-N

[¶0] Count Ivan Michaelovitch had been a minister, and was a man of strong convictions. The convictions of Count Ivan Michaelovitch consisted in the belief that, just as it was natural for a bird to feed on worms, to be clothed in feathers and down, and to fly in the air, so it was natural for him to feed on the choicest and most expensive food, prepared by highly-paid cooks, to wear the most comfortable and most expensive clothing, to drive with the best and fastest horses, and that, therefore, all these things should be ready found for him. Besides this, Count Ivan Michaelovitch considered that the more money he could get out of the treasury by all sorts of means, the more orders he had, including different diamond insignia of something or other, and the oftener he spoke to highly-placed individuals of both sexes, so much the better it was. All the rest Count Ivan Michaelovitch considered insignificant and uninteresting beside these dogmas. All the rest might be as it was, or just the reverse. Count Ivan Michaelovitch lived and acted according to these lights for 40 years, and at the end of 40 years reached the position of a Minister of State. The chief qualities that enabled Count Ivan Michaelovitch to reach this position were his capacity of understanding the meaning of documents and laws and of drawing up, though clumsily, intelligible State papers, and of spelling them correctly; secondly, his very stately appearance, which enabled him, when necessary, to seem not only extremely proud, but unapproachable and majestic, while at other times he could be abjectly and almost passionately servile; thirdly, the absence of any general principles or rules, either of personal or administrative morality, which made it possible for him either to agree or disagree with anybody according to what was wanted at the time. When acting thus his only endeavour was to sustain the appearance of good breeding and not to seem too plainly inconsistent. As for his actions being moral or not, in themselves, or whether they were going to result in the highest welfare or greatest evil for the whole of the Russian Empire, or even the entire world, that was quite indifferent to him. When he became minister, not only those dependent on him (and there were great many of them) and people connected with him, but many strangers and even he himself were convinced that he was a very clever statesman. But after some time had elapsed and he had done nothing and had nothing to show, and when in accordance with the law of the struggle for existence others, like himself, who had learnt to write and understand documents, stately and unprincipled officials, had displaced him, he turned out to be not only far from clever but very limited and badly educated. Though self-assured, his views hardly reaching the level of those in the leading articles of the Conservative papers, it became apparent that there was nothing in him to distinguish him from those other badly-educated and self-assured officials who had pushed him out, and he himself saw it. But this did not shake his conviction that he had to receive a great deal of money out of the Treasury every year, and new decorations for his dress clothes. This conviction was so firm that no one had the pluck to refuse these things to him, and he received yearly, partly in form of a pension, partly as a salary for being a member in a Government institution and chairman of all sorts of committees and councils, several tens of thousands of roubles, besides the right--highly prized by him--of sewing all sorts of new cords to his shoulders and trousers, and ribbons to wear under and enamel stars to fix on to his dress coat. In consequence of this Count Ivan Michaelovitch had very high connections.

> Russian: Граф Иван Михайлович был отставной министр и человек очень твердых убеждений. Убеждения графа Ивана Михайловича с молодых лет состояли в том, что как птице свойственно питаться червяками, быть одетой перьями и пухом и летать по воздуху, так и ему свойственно питаться дорогими кушаньями, приготовленными дорогими поварами, быть одетым в самую покойную и дорогую одежду, ездить на самых покойных и быстрых лошадях, и что поэтому это всё должно быть для него готово. Кроме того, граф Иван Михайлович считал, что чем больше у него будет получения всякого рода денег из казны, и чем больше будет орденов, до алмазных знаков чего-то включительно, и чем чаще он будет видеться и говорить с коронованными особами обоих полов, тем будет лучше. Всё же остальное в сравнении с этими основными догматами граф Иван Михайлович считал ничтожным и неинтересным. Всё остальное могло быть так или обратно совершенно. Соответственно этой вере граф Иван Михайлович жил и действовал в Петербурге в продолжение сорока лет и по истечении сорока лет достиг поста министра. Главные качества графа Ивана Михайловича, посредством которых он достиг этого, состояли в том, что он, во-первых, умел понимать смысл написанных бумаг и законов, и хотя и нескладно, но умел составлять удобопонятные бумаги и писать их без орфографических ошибок; во-вторых, был чрезвычайно представителен и, где нужно было, мог являть вид не только гордости, но неприступности и величия, а где нужно было, мог быть подобострастен до страстности и подлости; в-третьих, в том, что у него не было никаких общих принципов или правил, ни лично нравственных ни государственных, и что он поэтому со всеми мог быть согласен, когда это нужно было, и, когда это нужно было, мог быть со всеми несогласен. Поступая так, он старался только о том, чтобы был выдержан тон и не было явного противоречия самому себе, к тому же, нравственны или безнравственны его поступки сами по себе, и о том, произойдет ли от них величайшее благо или величайший вред для Российской империи или для всего мира, он был совершенно равнодушен. Когда он сделался министром, не только все зависящие от него, а зависело от него очень много людей и приближенных, — но и все посторонние люди и он сам были уверены, что он очень умный государственный человек. Но когда прошло известное время, и он ничего не устроил, ничего не показал, и когда, по закону борьбы за существование, точно такие же, как и он, научившиеся писать и понимать бумаги, представительные и беспринципные чиновники вытеснили его, и он должен был выйти в отставку, то всем стало ясно, что он был не только не особенно умный и не глубокомысленный человек, но очень ограниченный и мало образованный, хотя и очень самоуверенный человек, который едва-едва поднимался в своих взглядах до уровня передовых статей самых пошлых консервативных газет. Оказалось, что в нем ничего не было отличающего его от других мало образованных, самоуверенных чиновников, которые его вытеснили, и он сам понял это, но это нисколько не поколебало его убеждений о том, что он должен каждый год получать большое количество казенных денег и новые украшения для своего парадного наряда. Это убеждение было так сильно, что никто не решался отказать ему в этом, и он получал каждый год, в виде отчасти пенсии, отчасти вознаграждения за членство в высшем государственном учреждении и за председательство в разных комиссиях, комитетах, несколько десятков тысяч рублей и, сверх того, высоко ценимые им всякий год новые права на нашивку новых галунов на свои плечи или панталоны и на поддевание под фрак новых ленточек и эмалевых звездочек. Вследствие этого у графа Ивана Михайловича были большие связи.

[¶1] Count Ivan Michaelovitch listened to Nekhludoff as he was wont to listen to the reports of the permanent secretary of his department, and, having heard him, said he would give him two notes, one to the Senator Wolff, of the Appeal Department. “All sorts of things are reported of him, but dans tous les cas c’est un homme tres comme ii faut,” he said. “He is indebted to me, and will do all that is possible.” The other note Count Ivan Michaelovitch gave Nekhludoff was to an influential member of the Petition Committee. The story of Theodosia Birukoff as told by Nekhludoff interested him very much. When Nekhludoff said that he thought of writing to the Empress, the Count replied that it certainly was a very touching story, and might, if occasion presented itself, he told her, but he could not promise. Let the petition be handed in in due form. Should there be an opportunity, and if a petit comite were called on Thursday, he thought he would tell her the story. As soon as Nekhludoff had received these two notes, and a note to Mariette from his aunt, he at once set off to these different places.

> Russian: Граф Иван Михайлович выслушал Нехлюдова так, как он, бывало, выслушивал доклады правителя дел, и, выслушав, сказал, что он даст ему две записки — одну к сенатору Вольфу, кассационного департамента. — Говорят про него разное, но dans tous les cas c’est un homme très comme il faut, — сказал он. — И он мне обязан и сделает, что может. Другую записку граф Иван Михайлович дал к влиятельному лицу в комиссии прошений. Дело Федосьи Бирюковой, как его рассказал ему Нехлюдов, очень заинтересовало его. Когда Нехлюдов сказал ему, что он хотел писать письмо императрице, он сказал, что действительно это дело очень трогательное, и можно бы при случае рассказать это там. Но обещать он не мог. Пускай прошение пойдет своим порядком. A если будет случай, подумал он, если позовут на petit comité в четверг, он, может быть, скажет. Получив обе записки от графа и записку к Mariette от тетушки, Нехлюдов тотчас же отправился по всем этим местам.

[¶2] First he went to Mariette’s. He had known her as a half-grown girl, the daughter of an aristocratic but not wealthy family, and had heard how she had married a man who was making a career, whom Nekhludoff had heard badly spoken of; and, as usual, he felt it hard to ask a favour of a man he did not esteem. In these cases he always felt an inner dissension and dissatisfaction, and wavered whether to ask the favour or not, and always resolved to ask. Besides feeling himself in a false position among those to whose set he no longer regarded himself as belonging, who yet regarded him as belonging to them, he felt himself getting into the old accustomed rut, and in spite of himself fell into the thoughtless and immoral tone that reigned in that circle. He felt that from the first, with his aunt, he involuntarily fell into a bantering tone while talking about serious matters.

> Russian: Прежде всего он направился к Mariette. Он знал ее девочкой-подростком небогатого аристократического семейства, знал, что она вышла за делавшего карьеру человека, про которого он слыхал нехорошие вещи, главное, слышал про его бессердечность к тем сотням и тысячам политических, мучать которых составляло его специальную обязанность, и Нехлюдову было, как всегда, мучительно тяжело то, что для того, чтобы помочь угнетенным, он должен становиться на сторону угнетающих, как будто признавая их деятельность законною тем, что обращался к ним с просьбами о том, чтобы они немного, хотя бы по отношению известных лиц, воздержались от своих обычных и вероятно незаметных им самим жестокостей. В этих случаях всегда он чувствовал внутренний разлад и недовольство собой и колебание: просить или не просить, но всегда решал, что надо просить. Дело ведь в том, что ему будет неловко, стыдно, неприятно у этой Mariette и ее мужа, но зато может быть то, что несчастная, мучащаяся в одиночном заключении женщина будет выпущена и перестанет страдать и она и ее родные. Кроме того, что он чувствовал фальшь в этом положении просителя среди людей, которых он уже не считал своими, но которые его считали своим, в этом обществе он чувствовал, что вступал в прежнюю привычную колею и невольно поддавался тому легкомысленному и безнравственному тону, который царствовал в этом кружке. Он это испытал уже у тетушки Катерины Ивановны. Он уже нынче утром, говоря с нею о самых серьезных вещах, впадал в шуточный тон.

[¶3] Petersburg in general affected him with its usual physically invigorating and mentally dulling effect. Everything so clean, so comfortably well-arranged and the people so lenient in moral matters, that life seemed very easy.

> Russian: Вообще Петербург, в котором он давно не был, производил на него свое обычное, физически подбадривающее и нравственно-притупляющее впечатление: всё так чисто, удобно, благоустроенно, главное — люди так нравственно нетребовательны, что жизнь кажется особенно легкой.

[¶4] A fine, clean, and polite isvostchik drove him past fine, clean, polite policemen, along the fine, clean, watered streets, past fine, clean houses to the house in which Mariette lived. At the front door stood a pair of English horses, with English harness, and an English-looking coachman on the box, with the lower part of his face shaved, proudly holding a whip. The doorkeeper, dressed in a wonderfully clean livery, opened the door into the hall, where in still cleaner livery with gold cords stood the footman with his splendid whiskers well combed out, and the orderly on duty in a brand-new uniform. “The general does not receive, and the generaless does not receive either. She is just going to drive out.”

> Russian: Прекрасный, чистый, учтивый извозчик повез его мимо прекрасных, учтивых, чистых городовых, по прекрасной, чисто политой мостовой, мимо прекрасных, чистых домов к тому дому на канаве, в котором жила Mariette. У подъезда стояла пара английских лошадей в шорах, и похожий на англичанина кучер с бакенбардами до половины щек, в ливрее, с бичом и гордым видом сидел на козлах. Швейцар в необыкновенно чистом мундире отворил дверь в сени, где стоял в еще более чистой ливрее с галунами выездной лакей с великолепно расчесанными бакенбардами и дежурный вестовой солдат со штыком в новом чистом мундире. — Генерал не принимают. Генеральша тоже. Они сейчас изволят ехать.

[¶5] Nekhludoff took out Katerina Ivanovna’s letter, and going up to a table on which lay a visitors’ book, began to write that he was sorry not to have been able to see any one; when the footman went up the staircase the doorkeeper went out and shouted to the coachman, and the orderly stood up rigid with his arms at his sides following with his eyes a little, slight lady, who was coming down the stairs with rapid steps not in keeping with all the grandeur.

> Russian: Нехлюдов отдал письмо графини Катерины Ивановны и, достав карточку, подошел к столику, на котором лежала книга для записи посетителей, и начал писать, что очень жалеет, что не застал, как лакей подвинулся к лестнице, швейцар вышел на подъезд, крикнув: «подавай!», а вестовой, вытянувшись, руки по швам, замер, встречая и провожая глазами сходившую с лестницы быстрой, не соответственной ее важности походкой невысокую тоненькую барыню.

[¶6] Mariette had a large hat on, with feathers, a black dress and cape, and new black gloves. Her face was covered by a veil.

> Russian: Mariette была в большой шляпе с пером и в черном платье, в черной накидке и в новых черных перчатках; лицо ее было закрыто вуалью.

[¶7] When she saw Nekhludoff she lifted the veil off a very pretty face with bright eyes that looked inquiringly at him.

> Russian: Увидев Нехлюдова, она подняла вуаль, открыла очень миловидное лицо с блестящими глазами и вопросительно взглянула на него.

[¶8] “Ah, Prince Dmitri Ivanovitch Nekhludoff,” she said, with a soft, pleasant voice. “I should have known--”

> Russian: — А, князь Дмитрий Иванович! — веселым, приятным голосом проговорила она. — Я бы узнала...

[¶9] “What! you even remember my name?”

> Russian: — Как, вы даже помните, как меня зовут?

[¶10] “I should think so. Why, I and my sisters have even been in love with you,” she said, in French. “But, dear me, how you have altered. Oh, what a pity I have to go out. But let us go up again,” she said and stopped hesitatingly. Then she looked at the clock. “No, I can’t. I am going to Kamenskaya’s to attend a mass for the dead. She is terribly afflicted.”

> Russian: — Как же, мы с сестрой даже в вас влюблены были, — зaговорила она по-французски. — Но как вы переменились. Ах, как жаль, что я уезжаю. Впрочем, пойдем назад, — сказала она, останавливаясь в нерешительности. Она взглянула на стенные часы. — Нет, нельзя. Я на панихиду еду к Каменской. Она ужасно убита.

[¶11] “Who is this Kamenskaya?”

> Russian: — А что это Каменская?

[¶12] “Have you not heard? Her son was killed in a duel. He fought Posen. He was the only son. Terrible I The mother is very much afflicted.”

> Russian: — Разве вы не слыхали?.. ее сын убит на дуэли. Дрались с Позеном. Единственный сын. Ужасно. Мать так убита.

[¶13] “Yes. I have heard of it.”

> Russian: — Да, я слышал.

[¶14] “No, I had better go, and you must come again, to-night or to-morrow,” she said, and went to the door with quick, light steps.

> Russian: — Нет, лучше я поеду, а вы приходите завтра или нынче вечером, — сказала она и быстрыми легкими шагами пошла в выходную дверь.

[¶15] “I cannot come to-night,” he said, going out after her; “but I have a request to make you,” and he looked at the pair of bays that were drawing up to the front door.

> Russian: — Нынче вечером не могу, — отвечал он, выходя с ней вместе на крыльцо. — А у меня ведь дело к вам, — сказал он, глядя на пару рыжих, подъезжавших к крыльцу.

[¶16] “What is this?”

> Russian: — Что такое?

[¶17] “This is a letter from aunt to you,” said Nekhludoff, handing her a narrow envelope, with a large crest. “You’ll find all about it in there.”

> Russian: — А вот записка об этом от тетушки, — сказал Нехлюдов, подавая ей узенький конверт с большим вензелем. — Там вы всё увидите.

[¶18] “I know Countess Katerina Ivanovna thinks I have some influence with my husband in business matters. She is mistaken. I can do nothing and do not like to interfere. But, of course, for you I am willing to be false to my principle. What is this business about?” she said, searching in vain for her pocket with her little black gloved hand.

> Russian: — Я знаю: графиня Катерина Ивановна думает, что я имею влияние на мужа в делах. Она заблуждается. Я ничего не могу и не хочу вступаться. Но, разумеется, для графини и вас я готова отступить от своего правила. В чем же дело? — говорила она, маленькой рукой в черной перчатке тщетно отыскивая карман.

[¶19] “There is a girl imprisoned in the fortress, and she is ill and innocent.”

> Russian: — Посажена в крепость одна девушка, а она больная и не замешана.

[¶20] “What is her name?”

> Russian: — А как ее фамилия?

[¶21] “Lydia Shoustova. It’s in the note.”

> Russian: — Шустова. Лидия Шустова. В записке есть.

[¶22] “All right; I’ll see what I can do,” she said, and lightly jumped into her little, softly upholstered, open carriage, its brightly-varnished splash-guards glistening in the sunshine, and opened her parasol. The footman got on the box and gave the coachman a sign. The carriage moved, but at that moment she touched the coachman with her parasol and the slim-legged beauties, the bay mares, stopped, bending their beautiful necks and stepping from foot to foot.

> Russian: — Ну, хорошо, я попытаюсь сделать, — сказала она и легко вошла в мягко капитонированную коляску, блестящую на солнце лаком своих крыльев, и раскрыла зонтик. Лакей сел на козлы и дал знак кучеру ехать. Коляска двинулась, но в ту же минуту она дотронулась зонтиком до спины кучера, и тонкокожие красавицы, энглизированные кобылы, поджимая затянутые мундштуками красивые головы, остановились, перебирая тонкими ногами.

[¶23] “But you must come, only, please, without interested motives,” and she looked at him with a smile, the force of which she well knew, and, as if the performance over and she were drawing the curtain, she dropped the veil over her face again. “All right,” and she again touched the coachman.

> Russian: — А вы приходите, но, пожалуйста, бескорыстно, — сказала она, улыбнулась улыбкой, силу которой она хорошо знала, и, как будто окончив представление, опустила занавес: спустила вуаль. — Ну, поедем, — она опять тронула зонтиком кучера.

[¶24] Nekhludoff raised his hat, and the well-bred bays, slightly snorting, set off, their shoes clattering on the pavement, and the carriage rolled quickly and smoothly on its new rubber tyres, giving a jump only now and then over some unevenness of the road.

> Russian: Нехлюдов поднял шляпу. А рыжие чистокровные кобылы, пофыркивая, забили подковами по мостовой, и экипаж быстро покатил, только кое-где мягко подпрыгивая своими новыми шинами на неровностях пути.