--- title: "Resurrection · Воскресение" author: "Leo Tolstoy" translator: "Louise Maude" title_ru: "Воскресение" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 76 of 129 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/76/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 76. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/76/" --- # Resurrection · Воскресение *Leo Tolstoy, tr. Louise Maude* Russian: Воскресение, Лев Толстой A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French. ## 76. Book Two · Chapter XVII Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/76/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/76/#p-N [¶0] Countess Katerina Ivanovna’s dinner hour was half-past seven, and the dinner was served in a new manner that Nekhludoff had not yet seen anywhere. After they had placed the dishes on the table the waiters left the room and the diners helped themselves. The men would not let the ladies take the trouble of moving, and, as befitted the stronger sex, they manfully took on themselves the burden of putting the food on the ladies’ plates and of filling their glasses. When one course was finished, the Countess pressed the button of an electric bell fitted to the table and the waiters stepped in noiselessly and quickly carried away the dishes, changed the plates, and brought in the next course. The dinner was very refined, the wines very costly. A French chef was working in the large, light kitchens, with two white-clad assistants. There were six persons at dinner, the Count and Countess, their son (a surly officer in the Guards who sat with his elbows on the table), Nekhludoff, a French lady reader, and the Count’s chief steward, who had come up from the country. Here, too, the conversation was about the duel, and opinions were given as to how the Emperor regarded the case. It was known that the Emperor was very much grieved for the mother’s sake, and all were grieved for her, and as it was also known that the Emperor did not mean to be very severe to the murderer, who defended the honour of his uniform, all were also lenient to the officer who had defended the honour of his uniform. Only the Countess Katerina Ivanovna, with her free thoughtlessness, expressed her disapproval. > Russian: Обедали у графини Катерины Ивановны в половине восьмого, и обед подавался по новому, еще невиданному Нехлюдовым способу. Кушанья ставились на стол, и лакеи тотчас же уходили, так что обедающие брали сами кушанья. Мужчины не позволяли дамам утруждать себя излишними движениями и, как сильный пол, несли мужественно всю тяжесть накладыванья дамам и себе кушаний и наливания напитков. Когда же одно блюдо было съедено, графиня пожимала в столе пуговку электрического звонка, и лакеи беззвучно входили, быстро убирали, меняли приборы и приносили следующую перемену. Обед был утонченный, такие же были и вина. В большой светлой кухне работали французский шеф с двумя белыми помощниками. Обедали шестеро: граф и графиня, их сын, угрюмый гвардейский офицер, клавший локти на стол, Нехлюдов, лектрисса-француженка и приехавший из деревни главноуправляющий графа. Разговор и здесь зашел о дуэли. Суждения шли о том, как отнесся к делу государь. Было известно, что государь очень огорчен за мать, и все были огорчены за мать. Но так как было известно, что государь, хотя и соболезнует, не хочет быть строгим к убийце, защищавшему честь мундира, то и все были снисходительны к убийце, защищавшему честь мундира. Только графиня Катерина Ивановна с своим свободолегкомыслием выразила осуждение убийце. [¶1] “They get drunk, and kill unobjectionable young men. I should not forgive them on any account,” she said. > Russian: — Будут пьянствовать да убивать порядочных молодых людей — ни за что бы не простила, — сказала она. [¶2] “Now, that’s a thing I cannot understand,” said the Count. > Russian: — Вот этого я не понимаю, — сказал граф. [¶3] “I know that you never can understand what I say,” the Countess began, and turning to Nekhludoff, she added: “Everybody understands except my husband. I say I am sorry for the mother, and I do not wish him to be contented, having killed a man.” Then her son, who had been silent up to then, took the murderer’s part, and rudely attacked his mother, arguing that an officer could not behave in any other way, because his fellow-officers would condemn him and turn him out of the regiment. Nekhludoff listened to the conversation without joining in. Having been an officer himself, he understood, though he did not agree with, young Tcharsky’s arguments, and at the same time he could not help contrasting the fate of the officer with that of a beautiful young convict whom he had seen in the prison, and who was condemned to the mines for having killed another in a fight. Both had turned murderers through drunkenness. The peasant had killed a man in a moment of irritation, and he was parted from his wife and family, had chains on his legs, and his head shaved, and was going to hard labour in Siberia, while the officer was sitting in a fine room in the guardhouse, eating a good dinner, drinking good wine, and reading books, and would be set free in a day or two to live as he had done before, having only become more interesting by the affair. Nekhludoff said what he had been thinking, and at first his aunt, Katerina Ivanovna, seemed to agree with him, but at last she became silent as the rest had done, and Nekhludoff felt that he had committed something akin to an impropriety. In the evening, soon after dinner, the large hall, with high-backed carved chairs arranged in rows as for a meeting, and an armchair next to a little table, with a bottle of water for the speaker, began to fill with people come to hear the foreigner, Kiesewetter, preach. Elegant equipages stopped at the front entrance. In the hall sat richly-dressed ladies in silks and velvets and lace, with false hair and false busts and drawn-in waists, and among them men in uniform and evening dress, and about five persons of the common class, i.e., two men-servants, a shop-keeper, a footman, and a coachman. Kiesewetter, a thick-set, grisly man, spoke English, and a thin young girl, with a pince-nez, translated it into Russian promptly and well. He was saying that our sins were so great, the punishment for them so great and so unavoidable, that it was impossible to live anticipating such punishment. “Beloved brothers and sisters, let us for a moment consider what we are doing, how we are living, how we have offended against the all-loving Lord, and how we make Christ suffer, and we cannot but understand that there is no forgiveness possible for us, no escape possible, that we are all doomed to perish. A terrible fate awaits us---everlasting torment,” he said, with tears in his trembling voice. “Oh, how can we be saved, brothers? How can we be saved from this terrible, unquenchable fire? The house is in flames; there is no escape.” > Russian: — Я знаю, что ты никогда не понимаешь того, что я говорю, — заговорила графиня, обращаясь к Нехлюдову. — Все понимают, только не муж. Я говорю, что мне жалко мать, и я не хочу, чтобы он убил и был очень доволен. Тогда молчавший до этого сын вступился за убийцу и напал на свою мать, довольно грубо доказывая ей, что офицер не мог поступить иначе, что иначе его судом офицеров выгнали бы из полка. Нехлюдов слушал, не вступая в разговор, и, как бывший офицер, понимал, хоть и не признавал, доводы молодого Чарского, но вместе с тем невольно сопоставлял с офицером, убившим другого, того арестанта красавца-юношу, которого он видел в тюрьме и который был приговорен к каторге за убийство в драке. Оба стали убийцами от пьянства. Тот, мужик, убил в минуту раздражения, и он разлучен с женою, с семьей, с родными, закован в кандалы и с бритой головой идет в каторгу, а этот сидит в прекрасной комнате на гауптвахте, ест хороший обед, пьет хорошее вино, читает книги и нынче-завтра будет выпущен и будет жить попрежнему, только сделавшись особенно интересным. Он сказал то, что думал. Сначала было графиня Катерина Ивановна согласилась с племянником, но потом замолчала. Так же как и все, и Нехлюдов чувствовал, что этим рассказом он сделал что-то в роде неприличия. Вечером, вскоре после обеда, в большой зале, где особенно, как для лекции, поставили рядами стулья с высокими резными спинками, а перед столом кресло и столик с графином воды для проповедника, стали собираться на собрание, на котором должен был проповедовать приезжий Кизеветер. У подъезда стояли дорогие экипажи. В зале с дорогим убранством сидели дамы в шелку, бархате, кружевах, с накладными волосами и перетянутыми и накладными тальями. Между дамами сидели мужчины — военные и статские и человек пять простолюдинов: двое дворников, лавочник, лакей и кучер. Кизеветер, крепкий седеющий человек, говорил по-английски, а молодая худая девушка в pince-nez хорошо и быстро переводила. Он говорил о том, что грехи наши так велики, казнь за них так велика и неизбежна, что жить в ожидании этой казни нельзя. — Только подумаем, любезные сестры и братья, о себе, о своей жизни, о том, что мы делаем, как живем, как прогневляем любвеобильного Бога, как заставляем страдать Христа, и мы поймем, что нет нам прощения, нет выхода, нет спасения, что все мы обречены погибели. Погибель ужасная, вечные мученья ждут нас, — говорил он дрожащим, плачущим голосом. — Как спастись? Братья, как спастись из этого ужасного пожара? Он объял уже дом, и нет выхода. [¶4] He was silent for a while, and real tears flowed down his cheeks. It was for about eight years that each time when he got to this part of his speech, which he himself liked so well, he felt a choking in his throat and an irritation in his nose, and the tears came in his eyes, and these tears touched him still more. Sobs were heard in the room. The Countess Katerina Ivanovna sat with her elbows on an inlaid table, leaning her head on her hands, and her shoulders were shaking. The coachman looked with fear and surprise at the foreigner, feeling as if he was about to run him down with the pole of his carriage and the foreigner would not move out of his way. All sat in positions similar to that Katerina Ivanovna had assumed. Wolf’s daughter, a thin, fashionably-dressed girl, very like her father, knelt with her face in her hands. > Russian: Он помолчал, и настоящие слезы текли по его щекам. Уже лет восемь всякий раз без ошибки, как только он доходил до этого места своей очень нравившейся ему речи, он чувствовал спазму в горле, щипание в носу, и из глаз текли слезы. И эти слезы еще больше трогали его. В комнате слышались рыдания. Графиня Катерина Ивановна сидела у мозаикового столика, облокотив голову на обе руки, и толстые плечи ее вздрагивали. Кучер удивленно и испуганно смотрел на немца, точно он наезжал на него дышлом, а он не сторонился. Большинство сидело в таких же позах, как и графиня Катерина Ивановна. Дочь Вольфа, похожая на него, в модном платье стояла на коленках, закрыв лицо руками. [¶5] The orator suddenly uncovered his face, and smiled a very real-looking smile, such as actors express joy with, and began again with a sweet, gentle voice: > Russian: Оратор вдруг открыл лицо и вызвал на нем очень похожую на настоящую улыбку, которой актеры выражают радость, и сладким, нежным голосом начал говорить: [¶6] “Yet there is a way to be saved. Here it is--a joyful, easy way. The salvation is the blood shed for us by the only son of God, who gave himself up to torments for our sake. His sufferings, His blood, will save us. Brothers and sisters,” he said, again with tears in his voice, “let us praise the Lord, who has given His only begotten son for the redemption of mankind. His holy blood . . .” > Russian: — А спасенье есть. Вот оно, легкое, радостное. Спасенье это — пролитая за нас кровь единственного сына Бога, отдавшего себя за нас на мучение. Его мучение, его кровь спасает нас. Братья и сестры, — опять со слезами в голосе заговорил он, — возблагодарим Бога, отдавшего единственного сына в искупление за род человеческий. Святая кровь его... [¶7] Nekhludoff felt so deeply disgusted that he rose silently, and frowning and keeping back a groan of shame, he left on tiptoe, and went to his room. > Russian: Нехлюдову стало так мучительно гадко, что он потихоньку встал и, морщась и сдерживая кряхтение стыда, вышел на цыпочках и пошел в свою комнату,