---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 79 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/79/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 79. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/79/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 79. Book Two · Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/79/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/79/#p-N

[¶0] The next day Maslova’s case was to be examined at the Senate, and Nekhludoff and the advocate met at the majestic portal of the building, where several carriages were waiting. Ascending the magnificent and imposing staircase to the first floor, the advocate, who knew all the ins and outs of the place, turned to the left and entered through a door which had the date of the introduction of the Code of Laws above it. After taking off his overcoat in the first narrow room, he found out from the attendant that the Senators had all arrived, and that the last had just come in. Fanarin, in his swallow-tail coat, a white tie above the white shirt-front, and a self-confident smile on his lips, passed into the next room. In this room there were to the right a large cupboard and a table, and to the left a winding staircase, which an elegant official in uniform was descending with a portfolio under his arm. In this room an old man with long, white hair and a patriarchal appearance attracted every one’s attention. He wore a short coat and grey trousers. Two attendants stood respectfully beside him. The old man with white hair entered the cupboard and shut himself in. Fanarin noticed a fellow-advocate dressed in the same way as himself, with a white tie and dress coat, and at once entered into an animated conversation with him. Nekhludoff was meanwhile examining the people in the room. The public consisted of about 15 persons, of whom two were ladies--a young one with a pince-nez, and an old, grey-haired one. A case of libel was to be heard that day, and therefore the public were more numerous than usual--chiefly persons belonging to the journalistic world.

> Russian: На другой день дело Масловой должно было слушаться, и Нехлюдов поехал в Сенат. Адвокат съехался с ним у величественного подъезда сенатского здания, у которого уже стояло несколько экипажей. Войдя по великолепной, торжественной лестнице во второй этаж, адвокат, знавший все ходы, направился налево в дверь, на которой была изображена цифра года введения судебных уставов. Сняв в первой длинной комнате пальто и узнав от швейцара, что сенаторы все съехались, и последний только что прошел, Фанарин, оставшись в своем фраке и белом галстуке над белой грудью, с веселою уверенностью вошел в следующую комнату. В этой следующей комнате был направо большой шкаф, потом стол, а налево витая лестница, по которой спускался в это время элегантный чиновник в вицмундире с портфелем под мышкой. В комнате обращал на себя внимание патриархального вида старичок с длинными белыми волосами, в пиджачке и серых панталонах, около которого с особенной почтительностью стояли два служителя. Старичок с белыми волосами прошел в шкап и скрылся там. В это время Фанарин, увидав товарища, такого же, как и он, адвоката, в белом галстуке и фраке, тотчас же вступил с ним в оживленный разговор; Нехлюдов же разглядывал бывших в комнате. Было человек 15 публики, из которых две дамы, одна в pince-nez молодая и другая седая. Слушавшееся нынче дело было о клевете в печати, и потому собралось более, чем обыкновенно, публики — всё люди преимущественно из журнального мира.

[¶1] The usher, a red-cheeked, handsome man in a fine uniform, came up to Fanarin and asked him what his business was. When he heard that it was the case of Maslova, he noted something down and walked away. Then the cupboard door opened and the old man with the patriarchal appearance stepped out, no longer in a short coat but in a gold-trimmed attire, which made him look like a bird, and with metal plates on his breast. This funny costume seemed to make the old man himself feel uncomfortable, and, walking faster than his wont, he hurried out of the door opposite the entrance.

> Russian: Судебный пристав, румяный, красивый человек, в великолепном мундире, с бумажкой в руке подошел к Фанарину с вопросом, по какому он делу, и, узнав, что по делу Масловой, записал что-то и отошел. В это время дверь шкапа отворилась, и оттуда вышел патриархального вида старичок, но уже не в пиджаке, а в обшитом галунами с блестящими бляхами на груди наряде, делавшем его похожим на птицу. Смешной костюмчик этот, очевидно, смущал самого старичка и он поспешно, более быстро, чем он ходил обыкновенно, прошел в дверь, противоположную входной.

[¶2] “That is Bay, a most estimable man,” Fanarin said to Nekhludoff, and then having introduced him to his colleague, he explained the case that was about to be heard, which he considered very interesting.

> Russian: — Это Бе, почтеннейший человек, — сказал Фанарин Нехлюдову и, познакомив его с своим коллегой, рассказал про предстоящее очень интересное, по его мнению, дело, которое должно было слушаться.

[¶3] The hearing of the case soon commenced, and Nekhludoff, with the public, entered the left side of the Senate Chamber. They all, including Fanarin, took their places behind a grating. Only the Petersburg advocate went up to a desk in front of the grating.

> Russian: Дело скоро началось, и Нехлюдов вместе с публикой вошел налево в залу заседаний. Все они, и Фанарин, зашли за решетку на места для публики. Только петербургский адвокат вышел вперед зa конторку перед решеткой.

[¶4] The Senate Chamber was not so big as the Criminal Court; and was more simply furnished, only the table in front of the senators was covered with crimson, gold-trimmed velvet, instead of green cloth; but the attributes of all places of judgment, i.e., the mirror of justice, the icon, the emblem of hypocrisy, and the Emperor’s portrait, the emblem of servility, were there. The usher announced, in the same solemn manner: “The Court is coming.” Every one rose in the same way, and the senators entered in their uniforms and sat down on highbacked chairs and leant on the table, trying to appear natural, just in the same way as the judges in the Court of Law. There were four senators present--Nikitin, who took the chair, a clean-shaved man with a narrow face and steely eyes; Wolf, with significantly compressed lips, and little white hands, with which he kept turning over the pages of the business papers; Skovorodnikoff, a heavy, fat, pockmarked man--the learned lawyer; and Bay, the patriarchal-looking man who had arrived last. With the advocates entered the chief secretary and public prosecutor, a lean, clean-shaven young man of medium height, a very dark complexion, and sad, black eyes. Nekhludoff knew him at once, in spite of his curious uniform and the fact that he had not seen him for six years. He had been one of his best friends in Nekhludoff’s student days.

> Russian: Зала заседаний Сената была меньше залы окружного суда, была проще устройством и отличалась только тем, что стол, за которым сидели сенаторы, был покрыт не зеленым сукном, а малиновым бархатом, обшитым золотым галуном, но те же были всегдашние атрибуты мест отправления правосудия: зерцало, икона, портрет государя. Так же торжественно объявлял пристав: «суд идет». Так же все вставали, так же входили сенаторы в своих мундирах, так же садились в кресла с высокими спинками, так же облокачивались на стол, стараясь иметь естественный вид. Сенаторов было четверо. Председательствующий Никитин, весь бритый человек, с узким лицом и стальными глазами; Вольф, с значительно поджатыми губами и белыми ручками, которыми он перебирал листы дела; потом Сковородников, толстый, грузный, рябой человек, ученый юрист, и четвертый Бе, тот самый патриархальный старичок, который приехал последним. Вместе с сенаторами вышел обер-секретарь и товарищ обер-прокурора, среднего роста сухой, бритый молодой человек с очень темным цветом лица и черными грустными глазами. Нехлюдов тотчас же, несмотря на странный мундир и на то, что он лет шесть не видал его, узнал в нем одного из лучших друзей своего студенческого времени.

[¶5] “The public prosecutor Selenin?” Nekhludoff asked, turning to the advocate.

> Russian: — Товарищ обер-прокурора Селении? — спросил он у адвоката.

[¶6] “Yes. Why?”

> Russian: — Да, а что?

[¶7] “I know him well. He is a fine fellow.”

> Russian: — Я его хорошо знаю, это прекрасный человек...

[¶8] “And a good public prosecutor; business-like. Now he is the man you should have interested.”

> Russian: — И хороший товарищ обер-прокурора, дельный. Вот его бы надо было просить, — сказал Фанарин.

[¶9] “He will act according to his conscience in any case,” said Nekhludoff, recalling the intimate relations and friendship between himself and Selenin, and the attractive qualities of the latter--purity, honesty, and good breeding in its best sense.

> Russian: — Он во всяком случае поступит по совести, — сказал Нехлюдов, вспоминая свои близкие отношения и дружбу с Селениным и его милые свойства чистоты, честности, порядочности в самом лучшем смысле этого слова.

[¶10] “Yes, there is no time now,” whispered Fanarin, who was listening to the report of the case that had commenced.

> Russian: — Да теперь и некогда, — прошептал Фанарин, отдавшись слушанию начавшегося доклада дела.

[¶11] The Court of Justice was accused of having left a decision of the Court of Law unaltered.

> Russian: Началось дело по жалобе на приговор судебной палаты, оставившей без изменения решение окружного суда.

[¶12] Nekhludoff listened and tried to make out the meaning of what was going on; but, just as in the Criminal Court, his chief difficulty was that not the evidently chief point, but some side issues, were being discussed. The case was that of a newspaper which had published the account of a swindle arranged by a director of a limited liability company. It seemed that the only important question was whether the director of the company really abused his trust, and how to stop him from doing it. But the questions under consideration were whether the editor had a right to publish this article of his contributor, and what he had been guilty of in publishing it: slander or libel, and in what way slander included libel, or libel included slander, and something rather incomprehensible to ordinary people about all sorts of statutes and resolutions passed by some General Department.

> Russian: Нехлюдов стал слушать и старался понять значение того, что происходило перед ним, но, так же как и в окружном суде, главное затруднение для понимания состояло в том, что речь шла не о том, что естественно представлялось главным, а о совершенно побочном. Дело шло о статье в газете, в которой изобличались мошенничества одного председателя акционерной компании. Казалось бы, важно могло быть только то, правда ли, что председатель акционерного общества обкрадывает своих доверителей, и как сделать так, чтобы он перестал их обкрадывать. Но об этом и речи не было. Речь шла только о том, имел или не имел по закону издатель право напечатать статью фельетониста, и какое он совершил преступление, напечатав ее, — диффамацию или клевету, и как диффамация включает в себе клевету или клевета диффамацию, и еще что-то мало понятное для простых людей о разных статьях и решениях какого-то общего департамента.

[¶13] The only thing clear to Nekhludoff was that, in spite of what Wolf had so strenuously insisted on, the day before, i.e., that the Senate could not try a case on its merits, in this case he was evidently strongly in favour of repealing the decision of the Court of Justice, and that Selenin, in spite of his characteristic reticence, stated the opposite opinion with quite unexpected warmth. The warmth, which surprised Nekhludoff, evinced by the usually self-controlled Selenin, was due to his knowledge of the director’s shabbiness in money matters, and the fact, which had accidentally come to his cars, that Wolf had been to a swell dinner party at the swindler’s house only a few days before. Now that Wolf spoke on the case, guardedly enough, but with evident bias, Selenin became excited, and expressed his opinion with too much nervous irritation for an ordinary business transaction. It was clear that Selenin’s speech had offended Wolf. He grew red, moved in his chair, made silent gestures of surprise, and at last rose, with a very dignified and injured look, together with the other senators, and went out into the debating-room.

> Russian: Одно, что понял Нехлюдов, это было то, что, несмотря на то, что Вольф, докладывавший дело, так строго внушал вчера ему то, что Сенат не может входить в рассмотрение дела по существу, — в этом деле докладывал очевидно пристрастно в пользу кассирования приговора палаты, и что Селенин, совершенно несогласно с своей характерной сдержанностью, неожиданно горячо выразил свое противоположное мнение. Удивившая Нехлюдова горячность всегда сдержанного Селенина имела основанием то, что он знал председателя акционерного общества за грязного в денежных делах человека, а между тем случайно узнал, что Вольф почти накануне слушания о нем дела был у этого дельца на роскошном обеде. Теперь же, когда Вольф, хотя и очень осторожно, но явно односторонне доложил дело, Селенин разгорячился и слишком нервно для обыкновенного дела выразил свое мнение. Речь эта, очевидно, оскорбила Вольфа: он краснел, подергивался, делал молчаливые жесты удивления и с очень достойным и оскорбленным видом удалился вместе с другими сенаторами в комнату совещаний.

[¶14] “What particular case have you come about?” the usher asked again, addressing Fanarin.

> Russian: — Вы, собственно, по какому делу? — опять спросил судебный пристав у Фанарина, как только сенаторы удалились.

[¶15] “I have already told you: Maslova’s case.”

> Russian: — Я уже говорил вам, что по делу Масловой, — сказал Фанарин.

[¶16] “Yes, quite so. It is to be heard to-day, but--”

> Russian: — Это так. Дело будет слушаться нынче. Но...

[¶17] “But what?” the advocate asked.

> Russian: — Да что же? — спросил адвокат.

[¶18] “Well, you see, this case was to be examined without taking sides, so that the senators will hardly come out again after passing the resolution. But I will inform them.”

> Russian: — Изволите видеть, дело это полагалось без сторон, так что господа сенаторы едва ли выйдут после объявления решения. Но я доложу...

[¶19] “What do you mean?”

> Russian: — Т. е. как же?..

[¶20] “I’ll inform them; I’ll inform them.” And the usher again put something down on his paper.

> Russian: — Я доложу, доложу. — И пристав что-то отметил на своей бумажке.

[¶21] The Senators really meant to pronounce their decision concerning the libel case, and then to finish the other business, Maslova’s case among it, over their tea and cigarettes, without leaving the debating-room.

> Russian: Сенаторы действительно намеревались, объявив решение по делу о клевете, окончить остальные дела, в том числе Масловское, за чаем и папиросами, не выходя из совещательной комнаты.