---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 83 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/83/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 83. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/83/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 83. Book Two · Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/83/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/83/#p-N

[¶0] When they left the Senate, Nekhludoff and the advocate walked on together, the advocate having given the driver of his carriage orders to follow them. The advocate told Nekhludoff the story of the chief of a Government department, about whom the Senators had been talking: how the thing was found out, and how the man, who according to law should have been sent to the mines, had been appointed Governor of a town in Siberia. Then he related with particular pleasure how several high-placed persons stole a lot of money collected for the erection of the still unfinished monument which they had passed that morning; also, how the mistress of So-and-so got a lot of money at the Stock Exchange, and how So-and-so agreed with So-and-so to sell him his wife. The advocate began another story about a swindle, and all sorts of crimes committed by persons in high places, who, instead of being in prison, sat on presidential chairs in all sorts of Government institutions. These tales, of which the advocate seemed to have an unending supply, gave him much pleasure, showing as they did, with perfect clearness, that his means of getting money were quite just and innocent compared to the means which the highest officials in Petersburg made use of. The advocate was therefore surprised when Nekhludoff took an isvostchik before hearing the end of the story, said good-bye, and left him. Nekhludoff felt very sad. It was chiefly the rejection of the appeal by the Senate, confirming the senseless torments that the innocent Maslova was enduring, that saddened him, and also the fact that this rejection made it still harder for him to unite his fate with hers. The stories about existing evils, which the advocate recounted with such relish, heightened his sadness, and so did the cold, unkind look that the once sweet-natured, frank, noble Selenin had given him, and which kept recurring to his mind.

> Russian: Выйдя из Сената, Нехлюдов с адвокатом пошли вместе по тротуару. Карете своей адвокат велел ехать за собой и начал рассказывать Нехлюдову историю того директора департамента, про которого говорили сенаторы о том, как его уличили и как вместо каторги, которая по закону предстояла ему, его назначают губернатором в Сибирь. Досказав всю историю и всю гадость ее и еще с особенным удовольствием историю о том, как украдены разными высокопоставленными людьми деньги, собранные на тот всё недостраивающийся памятник, мимо которого они проехали сегодня утром, и еще про то, как любовница такого-то нажила миллионы на бирже, и такой-то продал, а такой-то купил жену, адвокат начал еще новое повествование о мошенничествах и всякого рода преступлениях высших чинов государства, сидевших не в остроге, а на председательских креслах в равных учреждениях. Рассказы эти, запас которых был, очевидно, неистощим, доставляли адвокату большое удовольствие, показывая с полною очевидностью то, что средства, употребляемые им, адвокатом, для добывания себе денег, были вполне правильны и невинны в сравнении с теми средствами, которые употреблялись для той же цели высшими чинами в Петербурге. И потому адвокат был очень удивлен, когда Нехлюдов, не дослушав его последней истории о преступлениях высших чинов, простился с ним и, взяв извозчика, поехал домой, на набережную. Нехлюдову было очень грустно. Ему было грустно преимущественно оттого, что отказ Сената утверждал это бессмысленное мучительство над невинной Масловой, и оттого, что этот отказ делал еще более трудным его неизменное решение соединить с ней свою судьбу. Грусть эта усилилась еще от тех ужасных историй царствующего зла, про которые с такой радостью говорил адвокат, и, кроме того, он беспрестанно вспоминал недобрый, холодный, отталкивающий взгляд когда-то милого, открытого, благородного Селенина.

[¶1] On his return the doorkeeper handed him a note, and said, rather scornfully, that some kind of woman had written it in the hall. It was a note from Shoustova’s mother. She wrote that she had come to thank her daughter’s benefactor and saviour, and to implore him to come to see them on the Vasilievsky, 5th Line, house No. --. This was very necessary because of Vera Doukhova. He need not be afraid that they would weary him with expressions of gratitude. They would not speak their gratitude, but be simply glad to see him. Would he not come next morning, if he could?

> Russian: Когда Нехлюдов вернулся домой, швейцар с некоторым презрением подал ему записку, которую написала в швейцарской какая-то женщина, как выразился швейцар. Это была записка от матери Шустовой. Она писала, что приезжала благодарить благодетеля, спасителя дочери, и, кроме того, просить, умолять его приехать к ним на Васильевский, в 5-ю линию, такую-то квартиру. Это крайне нужно было, писала она ему, для Веры Ефремовны. Пусть он не боится, что его будут утруждать выражением благодарности: про благодарность не будут говорить, а просто будут рады его видеть. Если можно, то не приедет ли он завтра утром.

[¶2] There was another note from Bogotyreff, a former fellow-officer, aide-de-camp to the Emperor, whom Nekhludoff had asked to hand personally to the Emperor his petition on behalf of the sectarians. Bogotyreff wrote, in his large, firm hand, that he would put the petition into the Emperor’s own hands, as he had promised; but that it had occurred to him that it might be better for Nekhludoff first to go and see the person on whom the matter depended.

> Russian: Другая записка была от бывшего товарища Нехлюдова, флигель-адъютанта Богатырева, которого Нехлюдов просил лично передать приготовленное им прошение от имени сектантов государю. Богатырев своим крупным, решительным почерком писал, что прошение он, как обещал, подаст прямо в руки государю, но что ему пришла мысль: не лучше ли Нехлюдову прежде съездить к тому лицу, от которого зависит это дело, и попросить его.

[¶3] After the impressions received during the last few days, Nekhludoff felt perfectly hopeless of getting anything done. The plans he had formed in Moscow seemed now something like the dreams of youth, which are inevitably followed by disillusion when life comes to be faced. Still, being now in Petersburg, he considered it his duty to do all he had intended, and he resolved next day, after consulting Bogotyreff, to act on his advice and see the person on whom the case of the sectarians depended.

> Russian: Нехлюдов после впечатлений последних дней своего пребывания в Петербурге находился в состоянии полной безнадежности достигнуть чего-либо. Его планы, составленные в Москве, казались ему чем-то в роде тех юношеских мечтаний, в которых неизбежно разочаровываются люди, вступающие в жизнь. Но всё-таки теперь, будучи в Петербурге, он считал своим долгом исполнить всё то, что намеревался сделать, и решил завтра же, побывав у Богатырева, исполнить его совет и поехать к тому лицу, от которого зависело дело сектантов.

[¶4] He got out the sectarians’ petition from his portfolio, and began reading it over, when there was a knock at his door, and a footman came in with a message from the Countess Katerina Ivanovna, who asked him to come up and have a cup of tea with her.

> Russian: Теперь он, достав из портфеля прошение сектантов, перечитывал его, когда к нему постучался и вошел лакей графини Катерины Ивановны с приглашением пожаловать наверх чай кушать.

[¶5] Nekhludoff said he would come at once, and having put the papers back into the portfolio, he went up to his aunt’s. He looked out of a window on his way, and saw Mariette’s pair of bays standing in front of the house, and he suddenly brightened and felt inclined to smile.

> Russian: Нехлюдов сказал, что сейчас придет, и, сложив бумаги в портфель, пошел к тетушке. По дороге наверх он заглянул в окно на улицу и увидал пару рыжих Mariette, и ему вдруг неожиданно стало весело и захотелось улыбаться.

[¶6] Mariette, with a hat on her head, not in black but with a light dress of many shades, sat with a cup in her hand beside the Countess’s easy chair, prattling about something while her beautiful, laughing eyes glistened. She had said something funny--something indecently funny--just as Nekhludoff entered the room. He knew it by the way she laughed, and by the way the good-natured Countess Katerina Ivanovna’s fat body was shaking with laughter; while Mariette, her smiling mouth slightly drawn to one side, her head a little bent, a peculiarly mischievous expression in her merry, energetic face, sat silently looking at her companion. From a few words which he overheard, Nekhludoff guessed that they were talking of the second piece of Petersburg news, the episode of the Siberian Governor, and that it was in reference to this subject that Mariette had said something so funny that the Countess could not control herself for a long time.

> Russian: Mariette в шляпе, но уже не в черном, а в каком-то светлом, разных цветов платье сидела с чашкой в руке подле кресла графини и что-то щебетала, блестя своими красивыми смеющимися глазами. В то время, как Нехлюдов входил в комнату, Mariette только что отпустила что-то такое смешное, и смешное неприличное — это Нехлюдов видел по характеру смеха, — что добродушная усатая графиня Катерина Ивановна, вся сотрясаясь толстым своим телом, закатывалась от смеха, а Mariette с особенным mischievous выражением, перекосив немножко улыбающийся рот и склонив на бок энергическое и веселое лицо, молча смотрела на свою собеседницу. Нехлюдов по нескольким словам понял, что они говорили про вторую новость петербургскую того времени, об эпизоде нового сибирского губернатора, и что Mariette именно в этой области что-то сказала такое смешное, что графиня долго не могла удержаться.

[¶7] “You will kill me,” she said, coughing.

> Russian: — Ты меня уморишь, — говорила она, закашлявшись.

[¶8] After saying “How d’you do?” Nekhludoff sat down. He was about to censure Mariette in his mind for her levity when, noticing the serious and even slightly dissatisfied look in his eyes, she suddenly, to please him, changed not only the expression of her face, but also the attitude of her mind; for she felt the wish to please him as soon as she looked at him. She suddenly turned serious, dissatisfied with her life, as if seeking and striving after something; it was not that she pretended, but she really reproduced in herself the very same state of mind that he was in, although it would have been impossible for her to express in words what was the state of Nekhludoff’s mind at that moment.

> Russian: Нехлюдов поздоровался и присел к ним. И только что он хотел осудить Mariette за ее легкомыслие, как она, заметив серьезное и чуть-чуть недовольное выражение его лица, тотчас же, чтобы понравиться ему, — а ей этого захотелось с тех пор, как она увидала его, — изменила не только выражение своего лица, но всё свое душевное настроение. Она вдруг стала серьезной, недовольной своею жизнью и, чего-то ищущая, к чему-то стремящаяся, не то что притворилась, а действительно усвоила себе точно то самое душевное настроение, — хотя она словами никак не могла бы выразить, в чем оно состояло, — в каком был Нехлюдов в эту минуту.

[¶9] She asked him how he had accomplished his tasks. He told her about his failure in the Senate and his meeting Selenin.

> Russian: Она спросила его, как он окончил свои дела. Он рассказал про неуспех в Сенате и про свою встречу с Селениным.

[¶10] “Oh, what a pure soul! He is, indeed, a chevalier sans peur et sans reproche. A pure soul!” said both ladies, using the epithet commonly applied to Selenin in Petersburg society.

> Russian: — Ах! какая чистая душа! Вот именно chevalier sans peur et sans reproche. Чистая душа, — приложили обе дамы тот постоянный эпитет, под которым Селенин был известен в обществе.

[¶11] “What is his wife like?” Nekhludoff asked.

> Russian: — Что такое его жена? — спросил Нехлюдов.

[¶12] “His wife? Well, I do not wish to judge, but she does not understand him.” “Is it possible that he, too, was for rejecting the appeal?” Mariette asked with real sympathy. “It is dreadful. How sorry I am for her,” she added with a sigh.

> Russian: — Она? Ну, да я не буду осуждать. Но она не понимает его. Что же, неужели и он был за отказ? — спросила она с искренним сочувствием. — Это ужасно, как мне ее жалко! — прибавила она, вздыхая.

[¶13] He frowned, and in order to change the subject began to speak about Shoustova, who had been imprisoned in the fortress and was now set free through the influence of Mariette’s husband. He thanked her for her trouble, and was going on to say how dreadful he thought it, that this woman and the whole of her family had suffered merely, because no one had reminded the authorities about them, but Mariette interrupted him and expressed her own indignation.

> Russian: Он нахмурился и, желая переменить разговор, начал говорить о Шустовой, содержавшейся в крепости и выпущенной по ее ходатайству. Он поблагодарил за ходатайство перед мужем и хотел сказать о том, как ужасно думать, что женщина эта и вся семья ее страдали только потому, что никто не напомнил о них, но она не дала ему договорить и сама выразила свое негодование.

[¶14] “Say nothing about it to me,” she said. “When my husband told me she could be set free, it was this that struck me, ‘What was she kept in prison for if she is innocent?’” She went on expressing what Nekhludoff was about to say. “It is revolting--revolting.”

> Russian: — Не говорите мне, — сказала она. — Как только муж сказал мне, что ее можно выпустить, меня именно поразила эта мысль. За что же держали ее, если она не виновата? — высказала она то, что хотел сказать Нехлюдов. — Это возмутительно, возмутительно!

[¶15] Countess Katerina Ivanovna noticed that Mariette was coquetting with her nephew, and this amused her. “What do you think?” she said, when they were silent. “Supposing you come to Aline’s to-morrow night. Kiesewetter will be there. And you, too,” she said, turning to Mariette. “_Il vous a remarque_,” she went on to her nephew. “He told me that what you say (I repeated it all to him) is a very good sign, and that you will certainly come to Christ. You must come absolutely. Tell him to, Mariette, and come yourself.”

> Russian: Графиня Катерина Ивановна видела, что Mariette кокетничает с племянником, и это забавляло ее. — Знаешь что? — сказала она, когда они замолчали, — приезжай завтра вечером к Aline, у ней будет Кизеветер. И ты тоже, — обратилась она к Mariette. — Il vous a remarqué, — сказала она племяннику.— Он мне сказал, что всё, что ты говорил, — я ему рассказала, — всё это хороший признак, и что ты непременно придешь ко Христу. Непременно приезжай. Скажи ему, Mariette, чтобы он приехал. И сама приезжай.

[¶16] “Countess, in the first place, I have no right whatever to give any kind of advice to the Prince,” said Mariette, and gave Nekhludoff a look that somehow established a full comprehension between them of their attitude in relation to the Countess’s words and evangelicalism in general. “Secondly, I do not much care, you know.”

> Russian: — Я, графиня, во-первых, не имею никаких прав что-либо советовать князю, — сказала Mariette, глядя на Нехлюдова и этим взглядом устанавливая между ним и ею какое-то полное соглашение об отношении к словам графини и вообще к евангелизму, — и, во-вторых, я не очень люблю, вы знаете...

[¶17] “Yes, I know you always do things the wrong way round, and according to your own ideas.”

> Russian: — Да ты всегда всё делаешь навыворот и по-своему.

[¶18] “My own ideas? I have faith like the most simple peasant woman,” said Mariette with a smile. “And, thirdly, I am going to the French Theatre to-morrow night.”

> Russian: — Как по-своему? Я верю, как баба самая простая, — сказала она улыбаясь. — А в-третьих, — продолжала она, — я завтра еду в французский театр...

[¶19] “Ah! And have you seen that--What’s her name?” asked Countess Katerina Ivanovna. Mariette gave the name of a celebrated French actress.

> Russian: — Ах! А видел ты эту... ну, как ее? — сказала графиня Катерина Ивановна. Mariette подсказала имя знаменитой французской актрисы.

[¶20] “You must go, most decidedly; she is wonderful.”

> Russian: — Поезжай непременно, — это удивительно.

[¶21] “Whom am I to see first, ma tante--the actress or the preacher?” Nekhludoff said with a smile.

> Russian: — Кого же прежде смотреть, ma tante, актрису или проповедника? — сказал Нехлюдов, улыбаясь.

[¶22] “Please don’t catch at my words.”

> Russian: — Пожалуйста, не лови меня на словах.

[¶23] “I should think the preacher first and then the actress, or else the desire for the sermon might vanish altogether,” said Nekhludoff.

> Russian: — Я думаю, прежде проповедника, а потом французскую актрису, а то как бы совсем не потерять вкуса к проповеди, — сказал Нехлюдов.

[¶24] “No; better begin with the French Theatre, and do penance afterwards.”

> Russian: — Нет, лучше начать с французского театра, потом покаяться, — сказала Mariette.

[¶25] “Now, then, you are not to hold me up for ridicule. The preacher is the preacher and the theatre is the theatre. One need not weep in order to be saved. One must have faith, and then one is sure to be gay.”

> Russian: — Ну, вы меня на смех не смейте подымать. Проповедник проповедником, а театр — театром. Для того, чтобы спастись, совсем не нужно сделать в аршин лицо и всё плакать. Надо верить, и тогда будет весело.

[¶26] “You, ma tante, preach better than any preacher.”

> Russian: — Вы, ma tante, лучше всякого проповедника проповедуете.

[¶27] “Do you know what?” said Mariette. “Come into my box to-morrow.”

> Russian: — А знаете что, — сказала Mariette, задумавшись, — приезжайте завтра ко мне в ложу.

[¶28] “I am afraid I shall not be able to.”

> Russian: — Я боюсь, что мне нельзя будет...

[¶29] The footman interrupted the conversation by announcing a visitor. It was the secretary of a philanthropic society of which the Countess was president.

> Russian: Разговор перебил лакей с докладом о посетителе. Это был секретарь благотворительного общества, председательницей которого состояла графиня.

[¶30] “Oh, that is the dullest of men. I think I shall receive him out there, and return to you later on. Mariette, give him his tea,” said the Countess, and left the room, with her quick, wriggling walk.

> Russian: — Ну, это прескучный господин. Я лучше его там приму. А потом приду к вам. Напоите его чаем, Mariette, — сказала графиня, уходя своим быстрым вертлявым шагом в залу.

[¶31] Mariette took the glove off her firm, rather flat hand, the fourth finger of which was covered with rings.

> Russian: Mariette сняла перчатку и оголила энергическую, довольно плоскую руку с покрытой перстнями безымянкой.

[¶32] “Want any?” she said, taking hold of the silver teapot, under which a spirit lamp was burning, and extending her little finger curiously. Her face looked sad and serious.

> Russian: — Хотите? — сказала она, берясь за серебряный чайник на спирту и странно оттопыривая мизинец. Лицо ее сделалось серьезно и грустно.

[¶33] “It is always terribly painful to me to notice that people whose opinion I value confound me with the position I am placed in.” She seemed ready to cry as she said these last words. And though these words had no meaning, or at any rate a very indefinite meaning, they seemed to be of exceptional depth, meaning, or goodness to Nekhludoff, so much was he attracted by the look of the bright eyes which accompanied the words of this young, beautiful, and well-dressed woman.

> Russian: — Мне всегда ужасно-ужасно больно бывает думать, что люди, мнением которых я дорожу, смешивают меня с тем положением, в котором я нахожусь. Она как будто готова была заплакать, говоря последние слова. И хотя, если разобрать их, слова эти или не имели никакого или имели очень неопределенный смысл, они Нехлюдову показались необыкновенной глубины, искренности и доброты: так привлекал его к себе тот взгляд блестящих глаз, который сопровождал эти слова молодой, красивой и хорошо одетой женщины.

[¶34] Nekhludoff looked at her in silence, and could not take his eyes from her face.

> Russian: Нехлюдов смотрел на нее молча и не мог оторвать глаз от её лица.

[¶35] “You think I do not understand you and all that goes on in you. Why, everybody knows what you are doing. _C’est le secret de polichinelle_. And I am delighted with your work, and think highly of you.”

> Russian: — Вы думаете, что я не понимаю вас и всего, что в вас происходит. Ведь то, что вы сделали, всем известно. C’est le secret de polichinelle. И я восхищаюсь этим и одобряю вас.

[¶36] “Really, there is nothing to be delighted with; and I have done so little as Yet.”

> Russian: — Право, нечем восхищаться, я так мало еще сделал.

[¶37] “No matter. I understand your feelings, and I understand her. All right, all right. I will say nothing more about it,” she said, noticing displeasure on his face. “But I also understand that after seeing all the suffering and the horror in the prisons,” Mariette went on, her only desire that of attracting him, and guessing with her woman’s instinct what was dear and important to him, “you wish to help the sufferers, those who are made to suffer so terribly by other men, and their cruelty and indifference. I understand the willingness to give one’s life, and could give mine in such a cause, but we each have our own fate.”

> Russian: — Это всё равно. Я понимаю ваше чувство и понимаю ее, — ну, хорошо, хорошо, я не буду говорить об этом, — перебила она себя, заметив на его лице неудовольствие. — Но я понимаю еще и то, что, увидев все страдания, весь ужас того, что делается в тюрьмах, — говорила Mariette, желая только одного — привлечь его к себе, своим женским чутьем угадывая всё то, что было ему важно и дорого, — вы хотите помочь страдающим и страдающим так ужасно, так ужасно от людей, от равнодушия, жестокости... Я понимаю, как можно отдать за это жизнь, и сама бы отдала. Но у каждого своя судьба...

[¶38] “Are you, then, dissatisfied with your fate?”

> Russian: — Разве вы не довольны своей судьбой?

[¶39] “I?” she asked, as if struck with surprise that such a question could be put to her. “I have to be satisfied, and am satisfied. But there is a worm that wakes up--”

> Russian: — Я? — спросила она, как будто пораженная удивлением, что можно об этом спрашивать. — Я должна быть довольна — и довольна. Но есть червяк, который просыпается...

[¶40] “And he must not be allowed to fall asleep again. It is a voice that must be obeyed,” Nekhludoff said, falling into the trap.

> Russian: — И ему не надо давать засыпать, надо верить этому голосу, — сказал Нехлюдов, совершенно поддавшись ее обману.

[¶41] Many a time later on Nekhludoff remembered with shame his talk with her. He remembered her words, which were not so much lies as imitations of his own, and her face, which seemed looking at him with sympathetic attention when he told her about the terrors of the prison and of his impressions in the country.

> Russian: Потом много раз Нехлюдов с стыдом вспоминал весь свой разговор с ней; вспоминал ее не столько лживые, сколько поддельные под него слова и то лицо — будто бы умиленного внимания, с которым она слушала его, когда он рассказывал ей про ужасы острога и про свои впечатления в деревне.

[¶42] When the Countess returned they were talking not merely like old, but like exclusive friends who alone understood one another. They were talking about the injustice of power, of the sufferings of the unfortunate, the poverty of the people, yet in reality in the midst of the sound of their talk their eyes, gazing at each other, kept asking, “Can you love me?” and answering, “I can,” and the sex-feeling, taking the most unexpected and brightest forms, drew them to each other. As she was going away she told him that she would always be willing to serve him in any way she could, and asked him to come and see her, if only for a moment, in the theatre next day, as she had a very important thing to tell him about.

> Russian: Когда графиня вернулась, они разговаривали как не только старые, но исключительные друзья, одни понимавшие друг друга среди толпы, не понимавшей их. Они говорили о несправедливости власти, о страданиях несчастных, о бедности народа, но, в сущности, глаза их, смотревшие друг на друга под шумок разговора, не переставая спрашивали: «можешь любить меня?», и отвечали: «могу», и половое чувство, принимая самые неожиданные и радужные формы, влекло их друг к другу. Уезжая, она сказала ему, что всегда готова служить ему чем может, и просила его приехать к ней завтра вечером непременно, хоть на минуту, в театр, что ей нужно еще поговорить с ним об одной важной вещи.

[¶43] “Yes, and when shall I see you again?” she added, with a sigh, carefully drawing the glove over her jewelled hand. “Say you will come.”

> Russian: — Да и когда я вас увижу опять? — прибавила она, вздохнув, и стала осторожно надевать перчатку на покрытую перстнями руку. — Так скажите, что приедете.

[¶44] Nekhludoff promised.

> Russian: Нехлюдов обещал.

[¶45] That night, when Nekhludoff was alone in his room, and lay down after putting out his candle, he could not sleep. He thought of Maslova, of the decision of the Senate, of his resolve to follow her in any case, of his having given up the land. The face of Mariette appeared to him as if in answer to those thoughts--her look, her sigh, her words, “When shall I see you again?” and her smile seemed vivid as if he really saw her, and he also smiled. “Shall I be doing right in going to Siberia? And have I done right in divesting myself of my wealth?” And the answers to the questions on this Petersburg night, on which the daylight streamed into the window from under the blind, were quite indefinite. All seemed mixed in his head. He recalled his former state of mind, and the former sequence of his thoughts, but they had no longer their former power or validity.

> Russian: В эту ночь, когда Нехлюдов, оставшись один в своей комнате, лег в постель и потушил свечу, он долго не мог заснуть. Вспоминая о Масловой, о решении Сената и о том, что он всё-таки решил ехать за нею, о своем отказе от права на землю, ему вдруг, как ответ на эти вопросы, представилось лицо Mariette, ее вздох и взгляд, когда она сказала: «когда я вас увижу опять?», и ее улыбка, — с такого ясностью, что он как будто видел ее, и сам улыбнулся. «Хорошо ли я сделаю, уехав в Сибирь? И хорошо ли сделаю, лишив себя богатства?» спросил он себя. И ответы на эти вопросы в эту светлую петербургскую ночь, видневшуюся сквозь неплотно опущенную штору, были неопределенные. Всё спуталось в его голове. Он вызвал в себе прежнее настроение и вспомнил прежний ход мыслей; но мысли эти уже не имели прежней силы убедительности.

[¶46] “And supposing I have invented all this, and am unable to live it through--supposing I repent of having acted right,” he thought; and unable to answer he was seized with such anguish and despair as he had long not felt. Unable to free himself from his perplexity, he fell into a heavy sleep, such as he had slept after a heavy loss at cards.

> Russian: «А вдруг всё это я выдумал и не буду в силах жить этим: раскаюсь в том, что я поступил хорошо», сказал он себе и, не в силах ответить на эти вопросы, он испытал такое чувство тоски и отчаяния, какого он давно не испытывал. Не в силах разобраться в этих вопросах, он заснул тем тяжелым сном, которым он, бывало, засыпал после большого карточного проигрыша.