--- title: "Resurrection · Воскресение" author: "Leo Tolstoy" translator: "Louise Maude" title_ru: "Воскресение" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 84 of 129 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/84/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 84. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/84/" --- # Resurrection · Воскресение *Leo Tolstoy, tr. Louise Maude* Russian: Воскресение, Лев Толстой A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French. ## 84. Book Two · Chapter XXV Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/84/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/84/#p-N [¶0] Nekhludoff awoke next morning feeling as if he had been guilty of some iniquity the day before. He began considering. He could not remember having done anything wrong; he had committed no evil act, but he had had evil thoughts. He had thought that all his present resolutions to marry Katusha and to give up his land were unachievable dreams; that he should be unable to bear it; that it was artificial, unnatural; and that he would have to go on living as he lived. He had committed no evil action, but, what was far worse than an evil action, he had entertained evil thoughts whence all evil actions proceed. An evil action may not be repeated, and can be repented of; but evil thoughts generate all evil actions. > Russian: Первое чувство Нехлюдова, когда он проснулся на другое утро, было то, что он накануне сделал какую-то гадость. Он стал вспоминать: гадости не было, поступка не было дурного, но были мысли, дурные мысли о том, что все его теперешние намерения — женитьбы на Катюше и отдачи земли крестьянам —, что всё это неосуществимые мечты, что всего этого он не выдержит, что всё это искусственно, неестественно, а надо жить, как жил. Поступка дурного не было, но было то, что много хуже дурного поступка: были те мысли, от которых происходят все дурные поступки. Поступок дурной можно не повторить и раскаяться в нем, дурные же мысли родят все дурные поступки. [¶1] An evil action only smooths the path for other evil acts; evil thoughts uncontrollably drag one along that path. > Russian: Дурной поступок только накатывает дорогу к дурным поступкам; дурные же мысли неудержимо влекут по этой дороге. [¶2] When Nekhludoff repeated in his mind the thoughts of the day before, he was surprised that he could for a moment have believed these thoughts. However new and difficult that which he had decided to do might be, he knew that it was the only possible way of life for him now, and however easy and natural it might have been to return to his former state, he knew that state to be death. Yesterday’s temptation seemed like the feeling when one awakes from deep sleep, and, without feeling sleepy, wants to lie comfortably in bed a little longer, yet knows that it is time to rise and commence the glad and important work that awaits one. > Russian: Повторив в своем воображении утром вчерашние мысли, Нехлюдов удивился тому, как мог он хоть на минуту поверить им. Как ни ново и трудно было то, что он намерен был сделать, он знал, что это была единственная возможная для него теперь жизнь, и как ни привычно и легко было вернуться к прежнему, он знал, что это была смерть. Вчерашний соблазн представился ему теперь тем, что бывает с человеком, когда он разоспался, и ему хочется хоть не спать, а еще поваляться, понежиться в постели, несмотря на то что он знает, что пора вставать для ожидающего его важного и радостного дела. [¶3] On that, his last day in Petersburg, he went in the morning to the Vasilievski Ostrov to see Shoustova. Shoustova lived on the second floor, and having been shown the back stairs, Nekhludoff entered straight into the hot kitchen, which smelt strongly of food. An elderly woman, with turned-up sleeves, with an apron and spectacles, stood by the fire stirring something in a steaming pan. > Russian: В этот день, последний его пребывания в Петербурге, он с утра поехал на Васильевский остров к Шустовой. Квартира Шустовой была во втором этаже. Нехлюдов по указанию дворника попал на черный ход и по прямой и крутой лестнице вошел прямо в жаркую, густо пахнувшую едой кухню. Пожилая женщина, с засученными рукавами, в фартуке и в очках, стояла у плиты и что-то мешала в дымящейся кастрюле. [¶4] “Whom do you want?” she asked severely, looking at him over her spectacles. > Russian: — Вам кого? — спросила она строго, глядя поверх очков на вошедшего. [¶5] Before Nekhludoff had time to answer, an expression of fright and joy appeared on her face. > Russian: Не успел Нехлюдов назвать себя, как лицо женщины приняло испуганное и радостное выражение. [¶6] “Oh, Prince!” she exclaimed, wiping her hands on her apron. “But why have you come the back way? Our Benefactor! I am her mother. They have nearly killed my little girl. You have saved us,” she said, catching hold of Nekhludoff’s hand and trying to kiss it. “I went to see you yesterday. My sister asked me to. She is here. This way, this way, please,” said Shoustova’s mother, as she led the way through a narrow door, and a dark passage, arranging her hair and pulling at her tucked-up skirt. “My sister’s name is Kornilova. You must have heard of her,” she added, stopping before a closed door. “She was mixed up in a political affair. An extremely clever woman!” > Russian: — Ах, князь! — обтирая руки о фартук, вскрикнула женщина. — Да зачем вы с черной лестницы? Благодетель вы наш! Я мать ей. Погубили ведь было совсем девочку. Спаситель вы наш, — говорила она, хватая Нехлюдова за руку и стараясь поцеловать ее. — Я вчера была у вас. Меня сестра особенно просила. Она здесь. Сюда, сюда, пожалуйте за мной, — говорила мать-Шустова, провожая Нехлюдова через узкую дверь и темный коридорчик и дорогой оправляя то подтыканное платье, то волосы. — Сестра моя Корнилова, верно слышали, — шопотом прибавила она, остановившись перед дверью. — Она была замешана в политических делах. Умнейшая женщина. [¶7] Shoustova’s mother opened the door and showed Nekhludoff into a little room where on a sofa with a table before it sat a plump, short girl with fair hair that curled round her pale, round face, which was very like her mother’s. She had a striped cotton blouse on. Opposite her, in an armchair, leaning forward, so that he was nearly bent double, sat a young fellow with a slight, black beard and moustaches. > Russian: Отворив дверь из коридора, мать-Шустова ввела Нехлюдова в маленькую комнатку, где перед столом на диванчике сидела невысокая полная девушка в полосатой ситцевой кофточке и с вьющимися белокурыми волосами, окаймлявшими ее круглое и очень бледное, похожее на мать, лицо. Против нее сидел, согнувшись вдвое на кресле, в русской, с вышитым воротом рубашке молодой человек с черными усиками и бородкой. Они оба, очевидно, были так увлечены разговором, что оглянулись только тогда, когда Нехлюдов уже вошел в дверь. [¶8] “Lydia, Prince Nekhludoff!” he said. > Russian: — Лида, князь Нехлюдов, тот самый... [¶9] The pale girl jumped up, nervously pushing back a lock of hair behind her ear, and gazing at the newcomer with a frightened look in her large, grey eyes. > Russian: Бледная девушка нервно вскочила, оправляя выбившуюся из-за уха прядь волос, и испуганно уставилась своими большими серыми глазами на входившего. [¶10] “So you are that dangerous woman whom Vera Doukhova wished me to intercede for?” Nekhludoff asked, with a smile. > Russian: — Так вы та самая опасная женщина, за которую просила Вера Ефремовна? — сказал Нехлюдов, улыбаясь и протягивая руку. [¶11] “Yes, I am,” said Lydia Shoustova, her broad, kind, child-like smile disclosing a row of beautiful teeth. “It was aunt who was so anxious to see you. Aunt!” she called out, in a pleasant, tender voice through a door. > Russian: — Да, я самая, — сказала Лидия и, во весь рот открывая ряд прекрасных зубов, улыбнулась доброю, детскою улыбкой. — Это тетя очень хотела вас видеть. Тетя! — обратилась она в дверь приятным нежным голосом. [¶12] “Your imprisonment grieved Vera Doukhova very much,” said Nekhludoff. > Russian: — Вера Ефремовна была очень огорчена вашим арестом, — сказал Нехлюдов. [¶13] “Take a seat here, or better here,” said Shoustova, pointing to the battered easy-chair from which the young man had just risen. “My cousin, Zakharov,” she said, noticing that Nekhludoff looked at the young man. > Russian: — Сюда или сюда садитесь лучше, — говорила Лидия, указывая на мягкое сломанное кресло, с которого только что встал молодой человек. — Мой двоюродный брат — Захаров, — сказала она, заметив взгляд, которым Нехлюдов оглядывал молодого человека. [¶14] The young man greeted the visitor with a smile as kindly as Shoustova’s, and when Nekhludoff sat down he brought himself another chair, and sat by his side. A fair-haired schoolboy of about 10 also came into the room and silently sat down on the window-sill. > Russian: Молодой человек, так же добродушно улыбаясь, как и сама Лидия, поздоровался с гостем и, когда Нехлюдов сел на его место, взял себе стул от окна и сел рядом. Из другой двери вышел еще белокурый гимназист лет 16 и молча сел на подоконник. [¶15] “Vera Doukhova is a great friend of my aunt’s, but I hardly know her,” said Shoustova. > Russian: — Вера Ефремовна большой друг с тетей, а я почти не знаю ее, — сказала Лидия. [¶16] Then a woman with a very pleasant face, with a white blouse and leather belt, came in from the next room. > Russian: В это время из соседней комнаты вышла в белой кофточке, подпоясанной кожаным поясом, женщина с очень приятным, умным лицом. [¶17] “How do you do? Thanks for coming,” she began as soon as she had taken the place next Shoustova’s on the sofa. “Well, and how is Vera. You have seen her? How does she bear her fate?” > Russian: — Здравствуйте, вот спасибо, что приехали, — начала она, как только уселась на диван рядом с Лидией. — Ну, что Верочка? Вы ее видели? Как же она переносит свое положение? [¶18] “She does not complain,” said Nekhludoff. “She says she feels perfectly happy.”’ > Russian: — Она не жалуется, — сказал Нехлюдов, — говорит, что у нее самочувствие олимпийское. [¶19] “Ah, that’s like Vera. I know her,” said the aunt, smiling and shaking her head. “One must know her. She has a fine character. Everything for others; nothing for herself.” > Russian: — Ах, Верочка, узнаю ее, — улыбаясь и покачивая головой сказала тетка. — Ее надо знать. Это великолепная личность. Всё для других, ничего для себя. [¶20] “No, she asked nothing for herself, but only seemed concerned about your niece. What seemed to trouble her most was, as she said, that your niece was imprisoned for nothing.” > Russian: — Да, она ничего для себя не хотела, а только была озабочена о вашей племяннице. Ее мучало, главное, то, что ее, как она говорила, ни за что взяли. [¶21] “Yes, that’s true,” said the aunt. “It is a dreadful business. She suffered, in reality, because of me.” > Russian: — Это так, — сказала тетка, — это ужасное дело! Пострадала она, собственно, за меня. [¶22] “Not at all, aunt. I should have taken the papers without you all the same.” > Russian: — Да совсем нет, тетя! — сказала Лидия. — Я бы и без вас взяла бумаги. [¶23] “Allow me to know better,” said the aunt. “You see,” she went on to Nekhludoff, “it all happened because a certain person asked me to keep his papers for a time, and I, having no house at the time, brought them to her. And that very night the police searched her room and took her and the papers, and have kept her up to now, demanding that she should say from whom she had them.” > Russian: — Уж позволь мне знать лучше тебя, — продолжала тетка.— Видите ли, — продолжала она, обращаясь к Нехлюдову, — всё вышло оттого, что одна личность просила меня приберечь на время его бумаги, а я, не имея квартиры, отнесла ей. А у ней в ту же ночь сделали обыск и взяли и бумаги и ее и вот держали до сих пор, требовали, чтоб она сказала, от кого получила. [¶24] “But I never told them,” said Shoustova quickly, pulling nervously at a lock that was not even out of place. > Russian: — Я и не сказала, — быстро проговорила Лидия, нервно теребя прядь, которая и не мешала ей. [¶25] “I never said you did,” answered the aunt. > Russian: — Да я и не говорю, что ты сказала, — возразила тетка. [¶26] “If they took Mitin up it was certainly not through me,” said Shoustova, blushing, and looking round uneasily. > Russian: — Если они взяли Митина, то никак не через меня, — сказала Лидия, краснея и беспокойно оглядываясь вокруг себя. [¶27] “Don’t speak about it, Lydia dear,” said her mother. > Russian: — Да ты не говори про это, Лидочка, — сказала мать. [¶28] “Why not? I should like to relate it,” said Shoustova, no longer smiling nor pulling her lock, but twisting it round her finger and getting redder. > Russian: — Отчего же, я хочу рассказать, — сказала Лидия, уже не улыбаясь, а краснея, и уже не оправляя, а крутя на палец свою прядь и всё оглядываясь. [¶29] “Don’t forget what happened yesterday when you began talking about it.” > Russian: — Вчера ведь что было, когда ты стала говорить про это. [¶30] “Not at all---Leave me alone, mamma. I did not tell, I only kept quiet. When he examined me about Mitin and about aunt, I said nothing, and told him I would not answer.” “Then this--Petrov--” > Russian: — Нисколько... Оставьте, мамаша. Я не сказала, а только промолчала. Когда он допрашивал меня два раза про тетю и про Митина, я ничего не сказала и объявила ему, что ничего отвечать не буду. Тогда этот... Петров... [¶31] “Petrov is a spy, a gendarme, and a blackguard,” put in the aunt, to explain her niece’s words to Nekhludoff. > Russian: — Петров, сыщик, жандарм и большой негодяй, — вставила тетка, объясняя Нехлюдову слова племянницы. [¶32] “Then he began persuading,” continued Shoustova, excitedly and hurriedly. “‘Anything you tell me,’ he said, ‘can harm no one; on the contrary, if you tell me, we may be able to set free innocent people whom we may be uselessly tormenting.’ Well, I still said I would not tell. Then he said, ‘All right, don’t tell, but do not deny what I am going to say.’ And he named Mitin.” > Russian: — Тогда он, — продолжала Лидия, волнуясь и торопясь, — стал уговаривать меня. «Всё, говорит, что вы мне скажете, никому повредить не может, а напротив... Если вы скажете, то освободите невинных, которых мы, может быть, напрасно мучим». Ну, а я всё-таки сказала, что не скажу. Тогда он говорит: «Ну, хорошо, не говорите ничего, а только не отрицайте того, что я скажу». И он стал называть и назвал Митина. [¶33] “Don’t talk about it,” said the aunt. > Russian: — Да ты не говори, — сказала тетка. [¶34] “Oh, aunt, don’t interrupt,” and she went on pulling the lock of hair and looking round. “And then, only fancy, the next day I hear--they let me know by knocking at the wall--that Mitin is arrested. Well, I think I have betrayed him, and this tormented me so--it tormented me so that I nearly went mad.” > Russian: — Ах, тетя, не мешайте...— и она не переставая тянула себя за прядь волос и всё оглядывалась. — И вдруг, представьте себе, на другой день узнаю — мне перестукиванием передают —, что Митин взят. Ну, думаю, я выдала. И так это меня стало мучать, так стало мучать, что я чуть с ума не сошла. [¶35] “And it turned out that it was not at all because of you he was taken up?” > Russian: — И оказалось, что совсем не через тебя он был взят, — сказала тетка. [¶36] “Yes, but I didn’t know. I think, ‘There, now, I have betrayed him.’ I walk and walk up and down from wall to wall, and cannot help thinking. I think, ‘I have betrayed him.’ I lie down and cover myself up, and hear something whispering, ‘Betrayed! betrayed Mitin! Mitin betrayed!’ I know it is an hallucination, but cannot help listening. I wish to fall asleep, I cannot. I wish not to think, and cannot cease. That is terrible!” and as Shoustova spoke she got more and more excited, and twisted and untwisted the lock of hair round her finger. > Russian: — Да я-то не знала. Думаю — я выдала. Хожу, хожу от стены до стены, не могу не думать. Думаю: выдала. Лягу, закроюсь и слышу — шепчет кто-то мне на ухо: выдала, выдала Митина, Митина выдала. Знаю, что это галлюцинация, и не могу не слушать. Хочу заснуть — не могу, хочу не думать — тоже не могу. Вот это было ужасно! — говорила Лидия, всё более и более волнуясь, наматывая на палец прядь волос и опять разматывая ее и всё оглядываясь. [¶37] “Lydia, dear, be calm,” the mother said, touching her shoulder. > Russian: — Лидочка, ты успокойся, — повторила мать, дотрагиваясь до ее плеча. [¶38] But Shoustova could not stop herself. > Russian: Но Лидочка не могла уже остановиться. [¶39] “It is all the more terrible--” she began again, but did not finish, and jumping up with a cry rushed out of the room. Her mother turned to follow her. > Russian: — Это тем ужасно... — начала она что-то еще, но всхлипнула, не договорив, вскочила с дивана и, зацепившись за кресло, выбежала из комнаты. Мать пошла за ней. [¶40] “They ought to be hanged, the rascals!” said the schoolboy who was sitting on the window-sill. > Russian: — Перевешать мерзавцев, — проговорил гимназист, сидевший на окне. [¶41] “What’s that?” said the mother. > Russian: — Ты что? — спросила мать. [¶42] “I only said--Oh, it’s nothing,” the schoolboy answered, and taking a cigarette that lay on the table, he began to smoke. > Russian: — Я ничего... Я так, — отвечал гимназист и схватил лежавшую на столе папироску и стал закуривать ее.