The last thing that kept Nekhludoff in Petersburg was the case of the sectarians, whose petition he intended to get his former fellow-officer, Aide-de-camp Bogatyreff, to hand to the Tsar. He came to Bogatyreff in the morning, and found him about to go out, though still at breakfast. Bogatyreff was not tall, but firmly built and wonderfully strong (he could bend a horseshoe), a kind, honest, straight, and even liberal man. In spite of these qualities, he was intimate at Court, and very fond of the Tsar and his family, and by some strange method he managed, while living in that highest circle, to see nothing but the good in it and to take no part in the evil and corruption. He never condemned anybody nor any measure, and either kept silent or spoke in a bold, loud voice, almost shouting what he had to say, and often laughing in the same boisterous manner. And he did not do it for diplomatic reasons, but because such was his character.
Последнее дело, задержавшее Нехлюдова в Петербурге, было дело сектантов, прошение которых на имя царя он намеревался подать через бывшего товарища по полку флигель-адъютанта Богатырева. Поутру он приехал к Богатыреву и застал его еще дома, хотя и на отъезде, за завтраком. Богатырев был невысокий коренастый человек, одаренный редкой физической силой — он гнул подковы —, добрый, честный, прямой и даже либеральный. Несмотря на эти свойства, он был близкий человек ко двору и любил царя и его семью и умел каким-то удивительным приемом, живя в этой высшей среде, видеть в ней одно хорошее и не участвовать ни в чем дурном и нечестном. Он никогда не осуждал ни людей ни мероприятия, а или молчал или говорил смелым, громким, точно он кричал, голосом то, что ему нужно было сказать, часто при этом смеясь таким же громким смехом. И делал он это не из политичности, а потому, что такой был его характер.
“Ah, that’s right that you have come. Would you like some breakfast? Sit down, the beefsteaks are fine! I always begin with something substantial--begin and finish, too. Ha! ha! ha! Well, then, have a glass of wine,” he shouted, pointing to a decanter of claret. “I have been thinking of you. I will hand on the petition. I shall put it into his own hands. You may count on that, only it occurred to me that it would be best for you to call on Toporoff.”
— Ну, чудесно, что ты заехал. Не хочешь позавтракать? А то садись. Бифштекс чудесный. Я всегда с существенного начинаю и кончаю. Ха, ха, ха. Ну, вина выпей, — кричал он, указывая на графин с красным вином. — А я об тебе думал. Прошение я подам. В руки отдам — это верно; только пришло мне в голову, не лучше ли тебе прежде съездить к Топорову.
Nekhludoff made a wry face at the mention of Toporoff.
Нехлюдов поморщился при упоминании Топорова.
“It all depends on him. He will be consulted, anyhow. And perhaps he may himself meet your wishes.”
— Всё от него зависит. Ведь всё равно у него же спросят. А может, он сам тебя удовлетворит.
“If you advise it I shall go.”
— Если ты советуешь, я поеду.
“That’s right. Well, and how does Petersburg agree with you?” shouted Bogatyreff. “Tell me. Eh?” “I feel myself getting hypnotised,” replied Nekhludoff.
— И прекрасно. Ну, что Питер, как на тебя действует, — прокричал Богатырев, — скажи, а? — Чувствую, что загипнотизировываюсь, — сказал Нехлюдов.
“Hypnotised!” Bogatyreff repeated, and burst out laughing. “You won’t have anything? Well, just as you please,” and he wiped his moustaches with his napkin. “Then you’ll go? Eh? If he does not do it, give the petition to me, and I shall hand it on to-morrow.” Shouting these words, he rose, crossed himself just as naturally as he had wiped his mouth, and began buckling on his sword. “And now good-bye; I must go. We are both going out,” said Nekhludoff, and shaking Bogatyreff’s strong, broad hand, and with the sense of pleasure which the impression of something healthy and unconsciously fresh always gave him, Nekhludoff parted from Bogatyreff on the door-steps.
— Загипнотизировываешься? — повторил Богатырев и громко захохотал. — Не хочешь, ну как хочешь. — Он вытер салфеткой усы. — Так поедешь? А? Если он не сделает, то давай мне, я завтра же отдам, — прокричал он и, встав из-за стола, перекрестился широким крестом, очевидно так же бессознательно, как он отер рот, и стал застегивать саблю. — А теперь прощай, мне надо ехать. — Вместе выйдем, — сказал Нехлюдов, с удовольствием пожимая сильную, широкую руку Богатырева и, как всегда, под приятным впечатлением чего-то здорового, бессознательного, свежего, расстался с ним на крыльце его дома.
Though he expected no good result from his visit, still Nekhludoff, following Bogatyreff’s advice, went to see Toporoff, on whom the sectarians’ fate depended.
Хотя он и не ожидал ничего хорошего от своей поездки, Нехлюдов всё-таки, по совету Богатырева, поехал к Топорову, к тому лицу, от которого зависело дело о сектантах.
The position occupied by Toporoff, involving as it did an incongruity of purpose, could only be held by a dull man devoid of moral sensibility. Toporoff possessed both these negative qualities. The incongruity of the position he occupied was this. It was his duty to keep up and to defend, by external measures, not excluding violence, that Church which, by its own declaration, was established by God Himself and could not be shaken by the gates of hell nor by anything human. This divine and immutable God-established institution had to be sustained and defended by a human institution--the Holy Synod, managed by Toporoff and his officials. Toporoff did not see this contradiction, nor did he wish to see it, and he was therefore much concerned lest some Romish priest, some pastor, or some sectarian should destroy that Church which the gates of hell could not conquer. Toporoff, like all those who are quite destitute of the fundamental religious feeling that recognises the equality and brotherhood of men, was fully convinced that the common people were creatures entirely different from himself, and that the people needed what he could very well do without, for at the bottom of his heart he believed in nothing, and found such a state very convenient and pleasant. Yet he feared lest the people might also come to such a state, and looked upon it as his sacred duty, as he called it, to save the people therefrom.
Должность, которую занимал Топоров, по назначению своему составляла внутреннее противоречие, не видеть которое мог только человек тупой и лишенный нравственного чувства. Топоров обладал обоими этими отрицательными свойствами. Противоречие, заключавшееся в занимаемой им должности, состояло в том, что назначение должности состояло в поддерживании и защите внешними средствами, не исключая и насилия, той церкви, которая по своему же определению установлена самим Богом и не может быть поколеблена ни вратами ада ни какими то бы ни было человеческими усилиями. Это-то божественное и ничем непоколебимое божеское учреждение должно было поддерживать и защищать то человеческое учреждение, во главе которого стоял Топоров с своими чиновниками. Топоров не видел этого противоречия или не хотел его видеть и потому очень серьезно был озабочен тем, чтобы какой-нибудь ксендз, пастор или сектант не разрушил ту церковь, которую не могут одолеть врата ада. Топоров, как и все люди, лишенные основного религиозного чувства, сознанья равенства и братства людей, был вполне уверен, что народ состоит из существ совершенно других, чем он сам, и что для народа необходимо нужно то, без чего он очень хорошо может обходиться. Сам он в глубине души ни во что не верил и находил такое состояние очень удобным и приятным, но боялся, как бы народ не пришел в такое же состояние, и считал, как он говорил, священной своей обязанностью спасать от этого народ.
A certain cookery book declares that some crabs like to be boiled alive. In the same way he thought and spoke as if the people liked being kept in superstition; only he meant this in a literal sense, whereas the cookery book did not mean its words literally.
Так же как в одной поваренной книге говорится, что раки любят, чтоб их варили живыми, он вполне был убежден, и не в переносном смысле, как это выражение понималось в поваренной книге, а в прямом, — думал и говорил, что народ любит быть суеверным.
His feelings towards the religion he was keeping up were the same as those of the poultry-keeper towards the carrion he fed his fowls on. Carrion was very disgusting, but the fowls liked it; therefore it was right to feed the fowls on carrion. Of course all this worship of the images of the Iberian, Kasan and Smolensk Mothers of God was a gross superstition, but the people liked it and believed in it, and therefore the superstition must be kept up. Thus thought Toporoff, not considering that the people only liked superstition because there always have been, and still are, men like himself who, being enlightened, instead of using their light to help others to struggle out of their dark ignorance, use it to plunge them still deeper into it.
Он относился к поддерживаемой им религии так, как относится куровод к падали, которою он кормит своих кур: падаль очень неприятна, но куры любят и едят ее, и потому их надо кормить падалью. Разумеется, все эти Иверские, Казанские и Смоленские — очень грубое идолопоклонство, но народ любит это и верит в это, и поэтому надо поддерживать эти суеверия. Так думал Топоров, не соображая того, что ему казалось, что народ любит суеверия только потому, что всегда находились и теперь находятся такие жестокие люди, каков и был он, Топоров, которые, просветившись, употребляют свой свет не на то, на что они должны бы употреблять его, — на помощь выбивающемуся из мрака невежества народу, а только на то, чтобы закрепить его в нем.
When Nekhludoff entered the reception-room Toporoff was in his study talking with an abbess, a lively and aristocratic lady, who was spreading the Greek orthodox faith in Western Russia among the Uniates (who acknowledge the Pope of Rome), and who have the Greek religion enforced on them. An official who was in the reception-room inquired what Nekhludoff wanted, and when he heard that Nekhludoff meant to hand in a petition to the Emperor, he asked him if he would allow the petition to be read first. Nekhludoff gave it him, and the official took it into the study. The abbess, with her hood and flowing veil and her long train trailing behind, left the study and went out, her white hands (with their well-tended nails) holding a topaz rosary. Nekhludoff was not immediately asked to come in. Toporoff was reading the petition and shaking his head. He was unpleasantly surprised by the clear and emphatic wording of it.
В то время, как Нехлюдов вошел в его приемную, Топоров в кабинете своем беседовал с монахиней-игуменьей, бойкой аристократкой, которая распространяла и поддерживала православие в Западном крае среди насильно пригнанных к православию униатов. Чиновник по особым поручениям, дежуривший в приемной, расспросил Нехлюдова об его деле и, узнав, что Нехлюдов взялся передать прошение сектантов государю, спросил его, не может ли он дать просмотреть прошение. Нехлюдов дал прошение, и чиновник с прошением пошел в кабинет. Монахиня в клобуке, с развевающимся вуалем и тянущимся за ней черным шлейфом, сложив белые с очищенными ногтями руки, в которых она держала топазовые четки, вышла из кабинета и прошла к выходу. Нехлюдова всё еще не приглашали войти. Топоров читал прошение и покачивал головой. Он был неприятно удивлен, читая ясно и сильно написанное прошение.
“If it gets into the hands of the Emperor it may cause misunderstandings, and unpleasant questions may be asked,” he thought as he read. Then he put the petition on the table, rang, and ordered Nekhludoff to be asked in.
«Если только оно попадет в руки государя, оно может возбудить неприятные вопросы и недоразумения», подумал он, дочитав прошение. И, положив его на стол, позвонил и приказал просить Нехлюдова.
He remembered the case of the sectarians; he had had a petition from them before. The case was this: These Christians, fallen away from the Greek Orthodox Church, were first exhorted and then tried by law, but were acquitted. Then the Archdeacon and the Governor arranged, on the plea that their marriages were illegal, to exile these sectarians, separating the husbands, wives, and children. These fathers and wives were now petitioning that they should not be parted. Toporoff recollected the first time the case came to his notice: he had at that time hesitated whether he had not better put a stop to it. But then he thought no harm could result from his confirming the decision to separate and exile the different members of the sectarian families, whereas allowing the peasant sect to remain where it was might have a bad effect on the rest of the inhabitants of the place and cause them to fall away from Orthodoxy. And then the affair also proved the zeal of the Archdeacon, and so he let the case proceed along the lines it had taken. But now that they had a defender such as Nekhludoff, who had some influence in Petersburg, the case might be specially pointed out to the Emperor as something cruel, or it might get into the foreign papers. Therefore he at once took an unexpected decision.
Он помнил дело этих сектантов, у него было уже их прошение. Дело состояло в том, что отпавших от православия христиан увещевали, а потом отдали под суд, но суд оправдал их. Тогда архиерей с губернатором решили на основании незаконности брака разослать мужей, жен и детей в разные места ссылки. Вот эти-то отцы и жены и просили, чтобы их не разлучали. Топоров вспомнил об этом деле, когда оно в первый раз попало к нему. И тогда он колебался, не прекратить ли его. Но вреда не могло быть никакого от утверждения распоряжения о том, чтобы разослать в разные места членов семей этих крестьян; оставление же их на местах могло иметь дурные последствия на остальное население в смысле отпадения их от православия, при том же это показывало усердие архиерея, и потому он дал ход делу так, как оно было направлено. Теперь же с таким защитником, как Нехлюдов, имевшим связи в Петербурге, дело могло быть представлено государю как нечто жестокое или попасть в заграничные газеты, и потому он тотчас же принял неожиданное решение.
“How do you do?” he said, with the air of a very busy man, receiving Nekhludoff standing, and at once starting on the business. “I know this case. As soon as I saw the names I recollected this unfortunate business,” he said, taking up the petition and showing it to Nekhludoff. “And I am much indebted to you for reminding me of it. It is the over-zealousness of the provincial authorities.” Nekhludoff stood silent, looking with no kindly feelings at the immovable, pale mask of a face before him. “And I shall give orders that these measures should be revoked and the people reinstated in their homes.”
— Здравствуйте, — сказал он с видом очень занятого человека, стоя встречая Нехлюдова и тотчас же приступая к делу. — Я знаю это дело. Как только я взглянул на имена, я вспомнил об этом несчастном деле, — сказал он, взяв в руки прошение и показывая его Нехлюдову. — И я очень благодарен вам, что вы напомнили мне о нем. Это губернские власти переусердствовали... — Нехлюдов молчал, с недобрым чувством глядя на неподвижную маску бледного лица. — И я сделаю распоряженье, чтобы эта мера была отменена и люди эти водворены на место жительства.
“So that I need not make use of this petition?”
— Так что я могу не давать ходу этому прошению? — сказал Нехлюдов.
“I promise you most assuredly,” answered Toporoff, laying a stress on the word I, as if quite convinced that his honesty, his word was the best guarantee. “It will be best if I write at once. Take a seat, please.”
— Вполне. Я вам обещаю это, — сказал он с особенным ударением на слове «я», очевидно вполне уверенный, что его честность, его слово были самое лучшее ручательство. — Да лучше всего я сейчас напишу. Потрудитесь присесть.
He went up to the table and began to write. As Nekhludoff sat down he looked at the narrow, bald skull, at the fat, blue-veined hand that was swiftly guiding the pen, and wondered why this evidently indifferent man was doing what he did and why he was doing it with such care.
Он подошел к столу и стал писать. Нехлюдов, не садясь, смотрел сверху на этот узкий, плешивый череп, на эту с толстыми синими жилами руку, быстро водящую пером, и удивлялся, зачем делает то, что он делает, и так озабоченно делает этот ко всему, очевидно, равнодушный человек. Зачем?..
“Well, here you are,” said Toporoff, sealing the envelope; “you may let your clients know,” and he stretched his lips to imitate a smile.
— Так вот-с, — сказал Топоров, запечатывая конверт, — объявите это вашим клиентам, — прибавил он, поджимая губы в виде улыбки.
“Then what did these people suffer for?” Nekhludoff asked, as he took the envelope.
— За что же эти люди страдали? — сказал Нехлюдов, принимая конверт.
Toporoff raised his head and smiled, as if Nekhludoff’s question gave him pleasure. “That I cannot tell. All I can say is that the interests of the people guarded by us are so important that too great a zeal in matters of religion is not so dangerous or so harmful as the indifference which is now spreading--”
Топоров поднял голову и улыбнулся, как будто вопрос Нехлюдова доставлял ему удовольствие. — Этого я вам не могу сказать. Могу сказать только то, что интересы народа, охраняемые нами, так важны, что излишнее усердие к вопросам веры не так страшно и вредно, как распространяющееся теперь излишнее равнодушие к ним.
“But how is it that in the name of religion the very first demands of righteousness are violated--families are separated?”
— Но каким же образом во имя религии нарушаются самые первые требования добра — разлучаются семьи...
Toporoff continued to smile patronisingly, evidently thinking what Nekhludoff said very pretty. Anything that Nekhludoff could say he would have considered very pretty and very one-sided, from the height of what he considered his far-reaching office in the State.
Топоров всё так же снисходительно улыбался, очевидно находя милым то, что говорил Нехлюдов. Что бы ни сказал Нехлюдов, Топоров всё нашел бы милым и односторонним с высоты того, как он думал, широкого государственного положения, на котором он стоял.
“It may seem so from the point of view of a private individual,” he said, “but from an administrative point of view it appears in a rather different light. However, I must bid you good-bye, now,” said Toporoff, bowing his head and holding out his hand, which Nekhludoff pressed.
— С точки зрения частного человека это может представляться так, — сказал он, — но с государственной точки зрения представляется несколько иное. Впрочем, мое почтение, — сказал Топоров, наклоняя голову и протягивая руку. Нехлюдов пожал ее и молча поспешно вышел, раскаиваясь в том, что он пожал эту руку.
“The interests of the people! Your interests is what you mean!” thought Nekhludoff as he went out. And he ran over in his mind the people in whom is manifested the activity of the institutions that uphold religion and educate the people. He began with the woman punished for the illicit sale of spirits, the boy for theft, the tramp for tramping, the incendiary for setting a house on fire, the banker for fraud, and that unfortunate Lydia Shoustova imprisoned only because they hoped to get such information as they required from her. Then he thought of the sectarians punished for violating Orthodoxy, and Gourkevitch for wanting constitutional government, and Nekhludoff clearly saw that all these people were arrested, locked up, exiled, not really because they transgressed against justice or behaved unlawfully, but only because they were an obstacle hindering the officials and the rich from enjoying the property they had taken away from the people. And the woman who sold wine without having a license, and the thief knocking about the town, and Lydia Shoustova hiding proclamations, and the sectarians upsetting superstitions, and Gourkevitch desiring a constitution, were a real hindrance. It seemed perfectly clear to Nekhludoff that all these officials, beginning with his aunt’s husband, the Senators, and Toporoff, down to those clean and correct gentlemen who sat at the tables in the Ministry Office, were not at all troubled by the fact that that in such a state of things the innocent had to suffer, but were only concerned how to get rid of the really dangerous, so that the rule that ten guilty should escape rather than that one innocent should be condemned was not observed, but, on the contrary, for the sake of getting rid of one really dangerous person, ten who seemed dangerous were punished, as, when cutting a rotten piece out of anything, one has to cut away some that is good.
«Интересы народа, — повторил он слова Топорова. — Твои интересы, только твои», — думал он, выходя от Топорова. И мыслью пробежав по всем тем лицам, на которых проявлялась деятельность учреждений, восстанавливающих справедливость, поддерживающих веру и воспитывающих народ, — от бабы, наказанной за беспатентную торговлю вином, и малого за воровство, и бродягу за бродяжничество, и поджигателя за поджог, и банкира за расхищение, и тут же эту несчастную Лидию за то только, что от нее можно было получить нужные сведения, и сектантов за нарушение православия, и Гуркевича за желание конституции, — Нехлюдову с необыкновенной ясностью пришла мысль о том, что всех этих людей хватали, запирали или ссылали совсем не потому, что эти люди нарушали справедливость или совершали беззакония, а только потому, что они мешали чиновникам и богатым владеть тем богатством, которое они собирали с народа. А этому мешала и баба, торговавшая без патента, и вор, шляющийся по городу, и Лидия с прокламациями, и сектанты, разрушающие суеверия, и Гуркевич с конституцией. И потому Нехлюдову казалось совершенно ясно, что все эти чиновники, начиная от мужа его тетки, сенаторов и Топорова, до всех тех маленьких, чистых и корректных господ, которые сидели за столами в министерствах, — нисколько не смущались тем, что страдали невинные, а были озабочены только тем, как бы устранить всех опасных. Так что не только не соблюдалось правило о прощении десяти виновных для того, чтобы не обвинить невинного, а, напротив, так же, как для того чтобы вырезать гнилое, приходится захватить свежего, — устранялись посредством наказания десять безопасных для того, чтобы устранить одного истинно опасного.
This explanation seemed very simple and clear to Nekhludoff; but its very simplicity and clearness made him hesitate to accept it. Was it possible that so complicated a phenomenon could have so simple and terrible an explanation? Was it possible that all these words about justice, law, religion, and God, and so on, were mere words, hiding the coarsest cupidity and cruelty?
Такое объяснение всего того, что происходило, казалось Нехлюдову очень просто и ясно, но именно эта простота и ясность и заставляли Нехлюдова колебаться в признании его. Не может же быть, чтобы такое сложное явление имело такое простое и ужасное объяснение, не могло же быть, чтобы все те слова о справедливости, добре, законе, вере, Боге и т. п. были только слова и прикрывали самую грубую корысть и жестокость.