---
title: "Resurrection · Воскресение"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise Maude"
title_ru: "Воскресение"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 88 of 129
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/88/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise Maude, Resurrection · Воскресение, section 88. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/88/"
---

# Resurrection · Воскресение

*Leo Tolstoy, tr. Louise Maude*

Russian: Воскресение, Лев Толстой

A prince on a jury recognises the woman he ruined, and follows her to Siberia: Tolstoy’s last novel in Russian, English and French.

## 88. Book Two · Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/88/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-resurrection/88/#p-N

[¶0] On his return to Moscow Nekhludoff went at once to the prison hospital to bring Maslova the sad news that the Senate had confirmed the decision of the Court, and that she must prepare to go to Siberia. He had little hope of the success of his petition to the Emperor, which the advocate had written for him, and which he now brought with him for Maslova to sign. And, strange to say, he did not at present even wish to succeed; he had got used to the thought of going to Siberia and living among the exiled and the convicts, and he could not easily picture to himself how his life and Maslova’s would shape if she were acquitted. He remembered the thought of the American writer, Thoreau, who at the time when slavery existed in America said that “under a government that imprisons any unjustly the true place for a just man is also a prison.” Nekhludoff, especially after his visit to Petersburg and all he discovered there, thought in the same way.

> Russian: Приехав в Москву, Нехлюдов первым делом поехал в острожную больницу объявить Масловой печальное известие, о том, что Сенат утвердил решение суда и что надо готовиться к отъезду в Сибирь. На прошение на Высочайшее имя, которое ему написал адвокат и которое он теперь вез в острог Масловой для подписи, он имел мало надежды. Да и странно сказать, ему теперь и не хотелось успеха. Он приготовился к мысли о поездке в Сибирь, о жизни среди сосланных и каторжных, и ему трудно было себе представить, как бы он устроил свою жизнь и жизнь Масловой, если бы ее оправдали. Он вспоминал слова американского писателя Торо, который, в то время как в Америке было рабство, говорил, что единственное место, приличествующее честному гражданину в том государстве, в котором узаконивается и покровительствуется рабство, есть тюрьма. Точно так же думал Нехлюдов, особенно после поездки в Петербург и всего, что он узнал там.

[¶1] “Yes, the only place befitting an honest man in Russia at the present time is a prison,” he thought, and even felt that this applied to him personally, when he drove up to the prison and entered its walls.

> Russian: «Да, единственное приличествующее место честному человеку в России в теперешнее время есть тюрьма!» — думал он. И он даже непосредственно испытывал это, подъезжая к тюрьме и входя в ее стены.

[¶2] The doorkeeper recognised Nekhludoff, and told him at once that Maslova was no longer there.

> Russian: Швейцар в больнице, узнав Нехлюдова, сейчас же сообщил ему, что Масловой уж нет у них.

[¶3] “Where is she, then?”

> Russian: — Где же она?

[¶4] “In the cell again.”

> Russian: — Да опять в зàмке.

[¶5] “Why has she been removed?” Nekhludoff asked.

> Russian: — Отчего же перевели? — спросил Нехлюдов.

[¶6] “Oh, your excellency, what are such people?” said the doorkeeper, contemptuously. “She’s been carrying on with the medical assistant, so the head doctor ordered her back.”

> Russian: — Ведь это какой народ, ваше сиятельство, — сказал швейцар, презрительно улыбаясь, — шашни завела с фершалом, старший доктор и отправил.

[¶7] Nekhludoff had had no idea how near Maslova and the state of her mind were to him. He was stunned by the news. He felt as one feels at the news of a great and unforeseen misfortune, and his pain was very severe. His first feeling was one of shame. He, with his joyful idea of the change that he imagined was going on in her soul, now seemed ridiculous in his own eyes. He thought that all her pretence of not wishing to accept his sacrifice, all the reproaches and tears, were only the devices of a depraved woman, who wished to use him to the best advantage. He seemed to remember having seen signs of obduracy at his last interview with her. All this flashed through his mind as he instinctively put on his hat and left the hospital.

> Russian: Нехлюдов никак не думал, чтобы Маслова и ее душевное состояние были так близки ему. Известие это ошеломило его. Он испытал чувство подобное тому, которое испытывают люди при известии о неожиданном большом несчастье. Ему сделалось очень больно. Первое чувство, испытанное им при этом известии, был стыд. Прежде всего он показался себе смешон с своим радостным представлением о ее будто бы изменяющемся душевном состоянии. Все эти слова ее о нежелании принять его жертву и упреки и слезы — всё это были, подумал он, только хитрости извращенной женщины, желающей как можно лучше воспользоваться им. Ему казалось теперь, что в последнее посещение он видел в ней признаки той неисправимости, которая обозначилась теперь. Всё это промелькнуло в его голове в то время, как он инстинктивно надевал шляпу и выходил из больницы.

[¶8] “What am I to do now? Am I still bound to her? Has this action of hers not set me free?” And as he put these questions to himself he knew at once that if he considered himself free, and threw her up, he would be punishing himself, and not her, which was what he wished to do, and he was seized with fear.

> Russian: «Но что же делать теперь? — спросил он себя. Связан ли я с нею? Не освобожден ли я теперь именно этим ее поступком?» спросил он себя. Но как только он задал себе этот вопрос, он тотчас же понял, что, сочтя себя освобожденным и бросив ее, он накажет не её, чего ему хотелось, а себя, и ему стало страшно.

[¶9] “No, what has happened cannot alter--it can only strengthen my resolve. Let her do what flows from the state her mind is in. If it is carrying on with the medical assistant, let her carry on with the medical assistant; that is her business. I must do what my conscience demands of me. And my conscience expects me to sacrifice my freedom. My resolution to marry her, if only in form, and to follow wherever she may be sent, remains unalterable.” Nekhludoff said all this to himself with vicious obstinacy as he left the hospital and walked with resolute steps towards the big gates of the prison. He asked the warder on duty at the gate to inform the inspector that he wished to see Maslova. The warder knew Nekhludoff, and told him of an important change that had taken place in the prison. The old inspector had been discharged, and a new, very severe official appointed in his place.

> Russian: «Нет! То, что случилось, не может изменить — может только подтвердить мое решение. Она пусть делает то, что вытекает из ее душевного состояния, — шашни с фельдшером, так шашни с фельдшером — это ее дело... А мое дело делать то, чего требует от меня моя совесть, — сказал он себе. — Совесть же моя требует жертвы своей свободой для искупления моего греха, и решение мое жениться на ней, хотя и фиктивным браком, и пойти за ней, куда бы ее ни послали, остается неизменным», с злым упрямством сказал он себе и, выйдя из больницы, решительным шагом направился к большим воротам острога. Подойдя в воротам, он попросил дежурного доложить смотрителю о том, что желал бы видеть Маслову. Дежурный знал Нехлюдова и, как знакомому человеку, сообщил ему их важную острожную новость: капитан уволился, и на место его поступил другой, строгий начальник.

[¶10] “They are so strict nowadays, it’s just awful,” said the jailer. “He is in here; they will let him know directly.”

> Russian: — Строгости пошли теперь — беда, — сказал надзиратель. — Он здесь теперь, сейчас доложат.

[¶11] The new inspector was in the prison and soon came to Nekhludoff. He was a tall, angular man, with high cheek bones, morose, and very slow in his movements.

> Russian: Действительно, смотритель был в тюрьме и скоро вышел к Нехлюдову. Новый смотритель был высокий костлявый человек с выдающимися маслаками над щеками, очень медлительный в движениях и мрачный.

[¶12] “Interviews are allowed in the visiting room on the appointed days,” he said, without looking at Nekhludoff.

> Russian: — Свидания разрешают в определенные дни в посетительской, — сказал он, не глядя на Нехлюдова.

[¶13] “But I have a petition to the Emperor, which I want signed.”

> Russian: — Но мне нужно подписать прошение на Высочайшее имя.

[¶14] “You can give it to me.”

> Russian: — Можете передать мне.

[¶15] “I must see the prisoner myself. I was always allowed to before.”

> Russian: — Мне нужно самому видеть арестантку. Мне всегда разрешали прежде.

[¶16] “That was so, before,” said the inspector, with a furtive glance at Nekhludoff.

> Russian: — То было прежде, — бегло взглянув на Нехлюдова, сказал смотритель.

[¶17] “I have a permission from the governor,” insisted Nekhludoff, and took out his pocket-book.

> Russian: — Я имею разрешение от губернатора, — настаивал Нехлюдов, доставая бумажник.

[¶18] “Allow me,” said the inspector, taking the paper from Nekhludoff with his long, dry, white fingers, on the first of which was a gold ring, still without looking him in the eyes. He read the paper slowly. “Step into the office, please.”

> Russian: — Позвольте, — всё так же, не глядя в глаза, сказал смотритель и, взяв длинными сухими белыми пальцами, из которых на указательном было золотое кольцо, поданную Нехлюдовым бумагу, он медленно прочел ее. — Пожалуйте в контору, — сказал он.

[¶19] This time the office was empty. The inspector sat down by the table and began sorting some papers that lay on it, evidently intending to be present at the interview. When Nekhludoff asked whether he might see the political prisoner, Doukhova, the inspector answered, shortly, that he could not. “Interviews with political prisoners are not permitted,” he said, and again fixed his attention on his papers. With a letter to Doukhova in his pocket, Nekhludoff felt as if he had committed some offence, and his plans had been discovered and frustrated.

> Russian: В конторе в этот раз никого не было. Смотритель сел за стол, перебирая лежавшие на нем бумаги, очевидно намереваясь присутствовать сам при свидании. Когда Нехлюдов спросил его, не может ли он видеть политическую Богодуховскую, то смотритель коротко ответил, что этого нельзя. — Свиданий с политическими не полагается, — сказал он и опять погрузился в чтение бумаг. Имея в кармане письмо к Богодуховской, Нехлюдов чувствовал себя в положении провинившегося человека, замыслы которого были открыты и разрушены.

[¶20] When Maslova entered the room the inspector raised his head, and, without looking at either her or Nekhludoff, remarked: “You may talk,” and went on sorting his papers. Maslova had again the white jacket, petticoat and kerchief on. When she came up to Nekhludoff and saw his cold, hard look, she blushed scarlet, and crumbling the hem of her jacket with her hand, she cast down her eyes. Her confusion, so it seemed to Nekhludoff, confirmed the hospital doorkeeper’s words.

> Russian: Когда Маслова вошла в контору, смотритель поднял голову и, не глядя ни на Маслову ни на Нехлюдова, сказал: — Можете! — и продолжал заниматься своими бумагами. Маслова была одета опять попрежнему в белой кофте, юбке и косынке. Подойдя к Нехлюдову и увидав его холодное, злое лицо, она багрово покраснела и, перебирая рукою край кофты, опустила глаза. Смущение ее было для Нехлюдова подтверждением слов больничного швейцара.

[¶21] Nekhludoff had meant to treat her in the same way as before, but could not bring himself to shake hands with her, so disgusting was she to him now.

> Russian: Нехлюдов хотел обращаться с ней как в прежний раз, но не мог, как он хотел, подать руки: так она теперь была противна ему.

[¶22] “I have brought you bad news,” he said, in a monotonous voice, without looking at her or taking her hand. “The Senate has refused.”

> Russian: — Я привез вам дурное известие, — сказал он ровным голосом, не глядя на нее и не подавая руки, — в Сенате отказали.

[¶23] “I knew it would,” she said, in a strange tone, as if she were gasping for breath.

> Russian: — Я так и знала, — сказала она странным голосом, точно она задыхалась.

[¶24] Formerly Nekhludoff would have asked why she said she knew it would; now he only looked at her. Her eyes were full of tears. But this did not soften him; it roused his irritation against her even more.

> Russian: По-прежнему Нехлюдов спросил бы, почему она говорит, что так и знала; теперь он только взглянул на нее. Глаза ее были полны слез. Но это не только не смягчило, а, напротив, еще более раздражило его против нее.

[¶25] The inspector rose and began pacing up and down the room.

> Russian: Смотритель встал и стал ходить взад и вперед по комнате.

[¶26] In spite of the disgust Nekhludoff was feeling at the moment, he considered it right to express his regret at the Senate’s decision.

> Russian: Несмотря на всё отвращение, которое испытывал теперь Нехлюдов к Масловой, он всё-таки счел нужным выразить ей сожаление о сенатском отказе.

[¶27] “You must not despair,” he said. “The petition to the Emperor may meet with success, and I hope---”

> Russian: — Вы не отчаивайтесь, — сказал он, — прошение на Высочайшее имя может выдти, и я надеюсь, что...

[¶28] “I’m not thinking of that,” she said, looking piteously at him with her wet, squinting eyes.

> Russian: — Да я не об этом... — сказала она, жалостно мокрыми и косящими глазами глядя на него.

[¶29] “What is it, then?”

> Russian: — А что же?

[¶30] “You have been to the hospital, and they have most likely told you about me--”

> Russian: — Вы были в больнице, и вам, верно, сказали про меня...

[¶31] “What of that? That is your affair,” said Nekhludoff coldly, and frowned. The cruel feeling of wounded pride that had quieted down rose with renewed force when she mentioned the hospital. “He, a man of the world, whom any girl of the best families would think it happiness to marry, offered himself as a husband to this woman, and she could not even wait, but began intriguing with the medical assistant,” thought he, with a look of hatred.

> Russian: — Да что ж, это ваше дело, — нахмурившись, холодно сказал Нехлюдов. Затихшее было жестокое чувство оскорбленной гордости поднялось в нем с новой силой, как только она упомянула о больнице. «Он, человек света, за которого за счастье сочла бы выдти всякая девушка высшего круга, предложил себя мужем этой женщине, и она не могла подождать и завела шашни с фельдшером», думал он, с ненавистью глядя на нее.

[¶32] “Here, sign this petition,” he said, taking a large envelope from his pocket, and laying the paper on the table. She wiped the tears with a corner of her kerchief, and asked what to write and where.

> Russian: — Вы вот подпишите прошение, — сказал он и, достав из кармана большой конверт, выложил его на стол. Она утерла слезы концом косынки и села за стол, спрашивая, где и что писать.

[¶33] He showed her, and she sat down and arranged the cuff of her right sleeve with her left hand; he stood behind her, and silently looked at her back, which shook with suppressed emotion, and evil and good feelings were fighting in his breast--feelings of wounded pride and of pity for her who was suffering--and the last feeling was victorious.

> Russian: Он показал ей, что и где писать, и она села за стол, оправляя левой рукой рукав правой; он же стоял над ней и молча глядел на ее пригнувшуюся к столу спину, изредка вздрагивавшую от сдерживаемых рыданий, и в душе его боролись два чувства — зла и добра: оскорбленной гордости и жалости к ней, страдающей, и последнее чувство победило.

[¶34] He could not remember which came first; did the pity for her first enter his heart, or did he first remember his own sins--his own repulsive actions, the very same for which he was condemning her? Anyhow, he both felt himself guilty and pitied her.

> Russian: Что было прежде, — прежде ли он сердцем пожалел ее или прежде вспомнил себя, свои грехи, свою гадость именно в том, в чем он упрекал ее, — он не помнил. Но вдруг в одно и то же время он почувствовал себя виноватым и пожалел ее.

[¶35] Having signed the petition and wiped her inky finger on her petticoat, she got up and looked at him.

> Russian: Подписав прошение и отерев испачканный палец об юбку, она встала и взглянула на него.

[¶36] “Whatever happens, whatever comes of it, my resolve remains unchanged,” said Nekhludoff. The thought that he had forgiven her heightened his feeling of pity and tenderness for her, and he wished to comfort her. “I will do what I have said; wherever they take you I shall be with you.”

> Russian: — Что бы ни вышло и что бы ни было, ничто не изменит моего решения, — сказал Нехлюдов. Мысль о том, что он прощает ее, усиливала в нем чувство жалости и нежности к ней, и ему хотелось утешить ее. — Что я сказал, то сделаю. Куда бы вас ни послали, я буду с вами.

[¶37] “What’s the use?” she interrupted hurriedly, though her whole face lighted up.

> Russian: — Напрасно, — поспешно перебила она его и вся рассияла.

[¶38] “Think what you will want on the way--”

> Russian: — Вспомните, чтò вам нужно в дорогу.

[¶39] “I don’t know of anything in particular, thank you.”

> Russian: — Кажется, ничего особенного. Благодарствуйте.

[¶40] The inspector came up, and without waiting for a remark from him Nekhludoff took leave, and went out with peace, joy, and love towards everybody in his heart such as he had never felt before. The certainty that no action of Maslova could change his love for her filled him with joy and raised him to a level which he had never before attained. Let her intrigue with the medical assistant; that was her business. He loved her not for his own but for her sake and for God’s.

> Russian: Смотритель подошел к ним, и Нехлюдов, не дожидаясь его замечания, простился с ней и вышел, испытывая никогда прежде не испытанное чувство тихой радости, спокойствия и любви ко всем людям. Радовало и подымало Нехлюдова на неиспытанную им высоту сознание того, что никакие поступки Масловой не могут изменить его любви к ней. Пускай она заводит шашни с фельдшером — это ее дело: он любит ее не для себя, а для нее и для Бога.

[¶41] And this intrigue, for which Maslova was turned out of the hospital, and of which Nekhludoff believed she was really guilty, consisted of the following: Maslova was sent by the head nurse to get some herb tea from the dispensary at the end of the corridor, and there, all alone, she found the medical assistant, a tall man, with a blotchy face, who had for a long time been bothering her. In trying to get away from him Maslova gave him such a push that he knocked his head against a shelf, from which two bottles fell and broke. The head doctor, who was passing at that moment, heard the sound of breaking glass, and saw Maslova run out, quite red, and shouted to her:

> Russian: ———— А между тем шашни с фельдшером, за которые Маслова была изгнана из больницы и в существование которых поверил Нехлюдов, состояли только в том, что, по распоряжению фельдшерицы, придя за грудным чаем в аптеку, помещавшуюся в конце коридора, и застав там одного фельдшера, высокого с угреватым лицом Устинова, который уже давно надоедал ей своим приставанием, Маслова, вырываясь от него, так сильно оттолкнула его, что он ткнулся о полку, с которой упали и разбились две склянки. Проходивший в это время по коридору старший доктор, услыхав звон разбитой посуды и увидав выбежавшую раскрасневшуюся Маслову, сердито крикнул на нее:

[¶42] “Ah, my good woman, if you start intriguing here, I’ll send you about your business. What is the meaning of it?” he went on, addressing the medical assistant, and looking at him over his spectacles.

> Russian: — Ну, матушка, если ты здесь будешь шашни заводить, я тебя спроважу. Что такое? — обратился он к фельдшеру, поверх очков строго глядя на него.

[¶43] The assistant smiled, and began to justify himself. The doctor gave no heed to him, but, lifting his head so that he now looked through his spectacles, he entered the ward. He told the inspector the same day to send another more sedate assistant-nurse in Maslova’s place. And this was her “intrigue” with the medical assistant. Being turned out for a love intrigue was particularly painful to Maslova, because the relations with men, which had long been repulsive to her, had become specially disgusting after meeting Nekhludoff. The thought that, judging her by her past and present position, every man, the blotchy assistant among them, considered he had a right to offend her, and was surprised at her refusal, hurt her deeply, and made her pity herself and brought tears to her eyes. When she went out to Nekhludoff this time she wished to clear herself of the false charge which she knew he would certainly have heard about. But when she began to justify herself she felt he did not believe her, and that her excuses would only strengthen his suspicions; tears choked her, and she was silent.

> Russian: Фельдшер, улыбаясь, стал оправдываться. Доктор, не дослушав его, поднял голову так, что стал смотреть в очки, и прошел в палаты и в тот же день сказал смотрителю о том, чтобы прислали на место Масловой другую помощницу, постепеннее. В этом только и состояли шашни Масловой с фельдшером. Изгнание это из больницы под предлогом шашней с мужчинами было для Масловой особенно больно тем, что после ее встречи с Нехлюдовым давно уже опротивевшие ей отношения с мужчинами сделались ей особенно отвратительны. То, что, судя по ее прошедшему и теперешнему положению, всякий, и между прочим угреватый фельдшер, считал себя в праве оскорблять ее и удивлялся ее отказу, было ей ужасно обидно и вызывало в ней жалость к самой себе и слезы. Теперь, выйдя к Нехлюдову, она хотела оправдаться перед ним в том несправедливом обвинении, которое он, наверное, услышит. Но, начав оправдываться, почувствовала, что он не верит, что ее оправдания только подтверждают его подозрения, и слезы выступили ей в горло, и она замолчала.

[¶44] Maslova still thought and continued to persuade herself that she had never forgiven him, and hated him, as she told him at their second interview, but in reality she loved him again, and loved him so that she did all he wished her to do; left off drinking, smoking, coquetting, and entered the hospital because she knew he wished it. And if every time he reminded her of it, she refused so decidedly to accept his sacrifice and marry him, it was because she liked repeating the proud words she had once uttered, and because she knew that a marriage with her would be a misfortune for him. She had resolutely made up her mind that she would not accept his sacrifice, and yet the thought that he despised her and believed that she still was what she had been, and did not notice the change that had taken place in her, was very painful. That he could still think she had done wrong while in the hospital tormented her more than the news that her sentence was confirmed.

> Russian: Маслова всё еще думала и продолжала уверять себя, что она, как она это высказала ему во-второе свидание, не простила ему и ненавидит его, но она уже давно опять любила его и любила так, что невольно исполняла всё то, что и чего он желал от нее: перестала пить, курить, оставила кокетство и поступила в больницу служанкой. Всё это она делала потому, что знала, что он желает этого. Если она так решительно отказывалась всякий раз, когда он упоминал об этом, принять его жертву жениться на ней, то это происходило и оттого, что ей хотелось повторить те гордые слова, которые она раз сказала ему, и, главное, оттого, что она знала, что брак с нею сделает его несчастье. Она твердо решила, что не примет его жертвы, а между тем ей было мучительно думать, что он презирает ее, думает, что она продолжает быть такою, какою она была, и не видит той перемены, которая произошла в ней. То, что он может думать теперь, что она сделала что-нибудь дурное в больнице, мучало ее больше, чем известие о том, что она окончательно приговорена к каторге.