Maslova might be sent off with the first gang of prisoners, therefore Nekhludoff got ready for his departure. But there was so much to be done that he felt that he could not finish it, however much time he might have. It was quite different now from what it had been. Formerly he used to be obliged to look for an occupation, the interest of which always centred in one person, i.e., Dmitri Ivanovitch Nekhludoff, and yet, though every interest of his life was thus centred, all these occupations were very wearisome. Now all his occupations related to other people and not to Dmitri Ivanovitch, and they were all interesting and attractive, and there was no end to them. Nor was this all. Formerly Dmitri Ivanovitch Nekhludoff’s occupations always made him feel vexed and irritable; now they produced a joyful state of mind. The business at present occupying Nekhludoff could be divided under three headings. He himself, with his usual pedantry, divided it in that way, and accordingly kept the papers referring to it in three different portfolios. The first referred to Maslova, and was chiefly that of taking steps to get her petition to the Emperor attended to, and preparing for her probable journey to Siberia.
Маслову могли отправить с первой отходящей партией, и потому Нехлюдов готовился к отъезду. Но дел у него было столько, что он чувствовал, что сколько бы времени свободного у него ни было, он никогда не окончит их. Было совершенно противоположное тому, что было прежде. Прежде надо было придумывать, что делать, и интерес дела был всегда один и тот же — Дмитрий Иванович Нехлюдов; а между тем, несмотря на то что весь интерес жизни сосредоточивался тогда на Дмитрии Ивановиче, все дела эти были скучны. Теперь все дела касались других людей, а не Дмитрия Ивановича, и все были интересны и увлекательны, и дел этих было пропасть. Мало того, прежде занятия делами Дмитрия Ивановича всегда вызывали досаду, раздражение; эти же чужие дела большей частью вызывали радостное настроение. Дела, занимавшие в это время Нехлюдова, разделялись на три отдела; он сам с своим привычным педантизмом разделял их так и сообразно этому разложил в три портфеля. Первое дело касалось Масловой и помощи ей. Это дело теперь состояло в ходатайстве о поддержании поданного на Высочайшее имя прошения и в приготовлении к путешествию в Сибирь.
The second was about his estates. In Panovo he had given the land to the peasants on condition of their paying rent to be put to their own communal use. But he had to confirm this transaction by a legal deed, and to make his will, in accordance with it. In Kousminski the state of things was still as he had first arranged it, i.e., he was to receive the rent; but the terms had to be fixed, and also how much of the money he would use to live on, and how much he would leave for the peasants’ use. As he did not know what his journey to Siberia would cost him, he could not decide to lose this revenue altogether, though he reduced the income from it by half.
Второе дело было устройство имений. В Панове земля была отдана крестьянам под условием уплачивания ими ренты для общих их крестьянских потребностей. Но для того, чтобы закрепить эту сделку, надо было составить и подписать условие и завещание. В Кузминском же дело оставалось еще так, как он сам устроил его, т. е. что деньги за землю должен был получать он, но нужно было установить сроки и определить, сколько брать из этих денег для жизни и сколько оставить в пользу крестьян. Не зная, какие расходы будут предстоять ему при его поездке в Сибирь, он не решился еще лишиться этого дохода, хотя наполовину убавил его.
The third part of his business was to help the convicts, who applied more and more often to him. At first when he came in contact with the prisoners, and they appealed to him for help, he at once began interceding for them, hoping to lighten their fate, but he soon had so many applications that he felt the impossibility of attending to all of them, and that naturally led him to take up another piece of work, which at last roused his interest even more than the three first. This new part of his business was finding an answer to the following questions: What was this astonishing institution called criminal law, of which the results were that in the prison, with some of the inmates of which he had lately become acquainted, and in all those other places of confinement, from the Peter and Paul Fortress in Petersburg to the island of Sakhalin, hundreds and thousands of victims were pining? What did this strange criminal law exist for? How had it originated?
Третье дело было помощь арестантам, которые всё чаще и чаще обращались к нему. Сначала, приходя в сношение с арестантами, обращавшимися к нему за помощью, он тотчас же принимался ходатайствовать за них, стараясь облегчить их участь; но потом явилось так много просителей, что он почувствовал невозможность помочь каждому из них и невольно был приведен к четвертому делу, более всех других в последнее время занявшему его. Четвертое дело это состояло в разрешении вопроса о том, что такое, зачем и откуда взялось это удивительное учреждение, называемое уголовным судом, результатом которого был тот острог, с жителями которого он отчасти ознакомился, и все те места заключения, от Петропавловской крепости до Сахалина, где томились сотни, тысячи жертв этого удивительного для него уголовного закона.
From his personal relations with the prisoners, from notes by some of those in confinement, and by questioning the advocate and the prison priest, Nekhludoff came to the conclusion that the convicts, the so-called criminals, could be divided into five classes. The first were quite innocent people, condemned by judicial blunder. Such were the Menshoffs, supposed to be incendiaries, Maslova, and others. There were not many of these; according to the priest’s words, only seven per cent., but their condition excited particular interest.
Из личных отношений с арестантами, из расспросов адвоката, острожного священника, смотрителя и из списков содержащихся Нехлюдов пришел к заключению, что состав арестантов, так называемых преступников, разделяется на пять разрядов людей. Один, первый разряд — люди совершенно невинные, жертвы судебных ошибок, как мнимый поджигатель Меньшов, как Маслова и др. Людей этого разряда было не очень много, по наблюдениям священника — около семи процентов, но положение этих людей вызывало особенный интерес.
To the second class belong persons condemned for actions done under peculiar circumstances, i.e., in a fit of passion, jealousy, or drunkenness, circumstances under which those who judged them would surely have committed the same actions.
Другой разряд составляли люди, осужденные за поступки, совершенные в исключительных обстоятельствах, как озлобление, ревность, опьянение и т. п., такие поступки, которые почти наверное совершили бы в таких же условиях все те, которые судили и наказывали их. Этот разряд составлял, по наблюдению Нехлюдова, едва ли не более половины всех преступников.
The third class consisted of people punished for having committed actions which, according to their understanding, were quite natural, and even good, but which those other people, the men who made the laws, considered to be crimes. Such were the persons who sold spirits without a license, smugglers, those who gathered grass and wood on large estates and in the forests belonging to the Crown; the thieving miners; and those unbelieving people who robbed churches.
Третий разряд составляли люди, наказанные за то, что они совершали, по их понятиям, самые обыкновенные и даже хорошие поступки, но такие, которые, по понятиям чуждых им людей, писавших законы, считались преступлениями. К этому разряду принадлежали люди, тайно торгующие вином, перевозящие контрабанду, рвущие траву, собирающие дрова в больших владельческих и казенных лесах. К этим же людям принадлежали ворующие горцы и еще неверующие люди, обворовывающие церкви.
To the fourth class belonged those who were imprisoned only because they stood morally higher than the average level of society. Such were the Sectarians, the Poles, the Circassians rebelling in order to regain their independence, the political prisoners, the Socialists, the strikers condemned for withstanding the authorities. There was, according to Nekhludoff’s observations, a very large percentage belonging to this class; among them some of the best of men.
Четвертый разряд составляли люди, потому только зачисленные в преступники, что они стояли нравственно выше среднего уровня общества. Таковы были сектанты, таковы были поляки, черкесы, бунтовавшие за свою независимость, таковы были и политические преступники — социалисты и стачечники, осужденные за сопротивление властям. Процент таких людей, самых лучших обществ, по наблюдению Нехлюдова, был очень большой.
The fifth class consisted of persons who had been far more sinned against by society than they had sinned against it. These were castaways, stupefied by continual oppression and temptation, such as the boy who had stolen the rugs, and hundreds of others whom Nekhludoff had seen in the prison and out of it. The conditions under which they lived seemed to lead on systematically to those actions which are termed crimes. A great many thieves and murderers with whom he had lately come in contact, according to Nekhludoff’s estimate, belonged to this class. To this class Nekhludoff also reckoned those depraved, demoralised creatures whom the new school of criminology classify as the criminal type, and the existence of which is considered to be the chief proof of the necessity of criminal law and punishment. This demoralised, depraved, abnormal type was, according to Nekhludoff, exactly the same as that against whom society had sinned, only here society had sinned not directly against them, but against their parents and forefathers.
Пятый разряд, наконец, составляли люди, перед которыми общество было гораздо больше виновато, чем они перед обществом. Это были люди заброшенные, одуренные постоянным угнетением и соблазнами, как тот мальчик с половиками и сотни других людей, которых видел Нехлюдов в остроге и вне его, которых условия жизни как будто систематически доводят до необходимости того поступка, который называется преступлением. К таким людям принадлежали, по наблюдению Нехлюдова, очень много воров и убийц, с некоторыми из которых он за это время приходил в сношение. К этим людям он, ближе узнав их, причислил и тех развращенных, испорченных людей, которых новая школа называет преступным типом и существование которых в обществе признается главным доказательством необходимости уголовного закона и наказания. Эти так называемые испорченные, преступные, ненормальные типы были, по мнению Нехлюдова, не что иное, как такие же люди, как и те, перед которыми общество виновато более, чем они перед обществом, но перед которыми общество виновато не непосредственно перед ними самими теперь, а в прежнее время виновато прежде еще перед их родителями и предками.
Among this latter class Nekhludoff was specially struck by one Okhotin, an inveterate thief, the illegitimate son of a prostitute, brought up in a doss-house, who, up to the age of 30, had apparently never met with any one whose morality was above that of a policeman, and who had got into a band of thieves when quite young. He was gifted with an extraordinary sense of humour, by means of which he made himself very attractive. He asked Nekhludoff for protection, at the same time making fun of himself, the lawyers, the prison, and laws human and divine. Another was the handsome Fedoroff, who, with a band of robbers, of whom he was the chief, had robbed and murdered an old man, an official. Fedoroff was a peasant, whose father had been unlawfully deprived of his house, and who, later on, when serving as a soldier, had suffered much because he had fallen in love with an officer’s mistress. He had a fascinating, passionate nature, that longed for enjoyment at any cost. He had never met anybody who restrained himself for any cause whatever, and had never heard a word about any aim in life other than enjoyment. Nekhludoff distinctly saw that both these men were richly endowed by nature, but had been neglected and crippled like uncared-for plants. He had also met a tramp and a woman who had repelled him by their dulness and seeming cruelty, but even in them he could find no trace of the criminal type written about by the Italian school, but only saw in them people who were repulsive to him personally, just in the same way as some he had met outside the prison, in swallow-tail coats wearing epaulettes, or bedecked with lace. And so the investigation of the reasons why all these very different persons were put in prison, while others just like them were going about free and even judging them, formed a fourth task for Nekhludoff.
Из этих людей особенно в этом отношении поразил его рецидивист вор Охотин, незаконный сын проститутки, воспитанник ночлежного дома, очевидно до 30 лет жизни никогда не встречавший людей более высокой нравственности, чем городовые, и смолоду попавший в шайку воров и вместе с тем одаренный необыкновенным даром комизма, которым он привлекал к себе людей. Он просил у Нехлюдова защиты, а между тем подтрунивал и над собой, и над судьями, и над тюрьмой, и над всеми законами, не только уголовными, но и божескими. Другой был красавец Федоров, убивший и ограбивший с шайкой, которою он руководил, старика-чиновника. Это был крестьянин, у отца которого отняли его дом совершенно незаконно, которой потом был в солдатах и там пострадал зa то, что влюбился в любовницу офицера. Это была привлекательная, страстная натура, человек, желавший во что бы то ни стало наслаждаться, никогда не видавший людей, которые бы для чего-либо воздерживались от своего наслаждения и никогда не слыхавший слова о том, чтобы была какая-нибудь другая цель в жизни, кроме наслаждения. Нехлюдову было ясно, что оба были богатые натуры и были только запущены и изуродованы, как бывают запущены и изуродованы заброшенные растения. Видел он и одного бродягу и одну женщину, отталкивавших своей тупостью и как будто жестокостью, но он никак не мог видеть в них того преступного типа, о котором говорит итальянская школа, а видел только себе лично противных людей, точно таких же, каких он видал на воле во фраках, эполетах и кружевах. Так вот в исследовании вопроса о том, зачем все эти столь разнообразные люди были посажены в тюрьмы, а другие, точно такие же люди ходили на воле и даже судили этих людей, и состояло четвертое дело, занимавшее в это время Нехлюдова.
He hoped to find an answer to this question in books, and bought all that referred to it. He got the works of Lombroso, Garofalo, Ferry, List, Maudsley, Tard, and read them carefully. But as he read he became more and more disappointed. It happened to him as it always happens to those who turn to science not in order to play a part in it, nor to write, nor to dispute, nor to teach, but simply for an answer to an every-day question of life. Science answered thousands of different very subtle and ingenious questions touching criminal law, but not the one he was trying to solve. He asked a very simple question: “Why, and with what right, do some people lock up, torment, exile, flog, and kill others, while they are themselves just like those whom they torment, flog, and kill?” And in answer he got deliberations as to whether human beings had free will or not. Whether signs of criminality could be detected by measuring the skulls or not. What part heredity played in crime. Whether immorality could be inherited. What madness is, what degeneration is, and what temperament is. How climate, food, ignorance, imitativeness, hypnotism, or passion act. What society is. What are its duties, etc., etc.
Сначала ответ на этот вопрос Нехлюдов надеялся найти в книгах и купил всё то, что касалось этого предмета. Он купил книги Ломброзо и Гарофало, и Ферри, и Листа, и Маудслея, и Тарда и внимательно читал эти книги. Но по мере того, как он читал их, он всё больше и больше разочаровывался. С ним случилось то, что всегда случается с людьми, обращающимися к науке не для того, чтобы играть роль в науке: писать, спорить, учить, а обращающимися к науке с прямыми, простыми, жизненными вопросами; наука отвечала ему на тысячи равных очень хитрых и мудреных вопросов, имеющих связь с уголовным законом, но только не на тот, на который он искал ответа. Он спрашивал очень простую вещь; он спрашивал: зачем и по какому праву одни люди заперли, мучают, ссылают, секут и убивают других людей, тогда как они сами точно такие же, как и те, которых они мучают, секут, убивают? А ему отвечали рассуждениями о том, есть ли у человека свобода воли или нет. Можно ли человека по измерению черепа и проч. признать преступным или нет? Какую роль играет наследственность в преступлении? Есть ли прирожденная безнравственность? Что такое нравственность? Что такое сумасшествие? Что такое вырождение? Что такое темперамент? Как влияют на преступление климат, пища, невежество, подражание, гипнотизм, страсти? Что такое общество? Какие его обязанности? и проч., и проч.
These disquisitions reminded him of the answer he once got from a little boy whom he met coming home from school. Nekhludoff asked him if he had learned his spelling. “I have,” answered the boy. “Well, then, tell me, how do you spell ‘leg’?” “A dog’s leg, or what kind of leg?” the boy answered, with a sly look. Answers in the form of new questions, like the boy’s, was all Nekhludoff got in reply to his one primary question. He found much that was clever, learned much that was interesting, but what he did not find was an answer to the principal question: By what right some people punish others? Not only did he not find any answer, but all the arguments were brought forward in order to explain and vindicate punishment, the necessity of which was taken as an axiom. Nekhludoff read much, but only in snatches, and putting down his failure to this superficial way of reading, hoped to find the answer later on. He would not allow himself to believe in the truth of the answer which began, more and more often, to present itself to him.
Рассуждения эти напоминали Нехлюдову полученный им раз ответ от маленького мальчика, шедшего из школы. Нехлюдов спросил мальчика, выучился ли он складывать. «Выучился», отвечал мальчик. «Ну, сложи: лапа». — «Какая лапа — собачья»? с хитрым лицом ответил мальчик. Точно такие же ответы в виде вопросов находил Нехлюдов в научных книгах на свой один основной вопрос. Очень много было там умного, ученого, интересного, но не было ответа на главное: по какому праву одни наказывают других? Не только не было этого ответа, но все рассуждения велись к тому, чтобы объяснить и оправдать наказание, необходимость которого признавалась аксиомой. Нехлюдов читал много, но урывками, и отсутствие ответа приписывал такому поверхностному изучению, надеясь впоследствии найти этот ответ, и потому не позволял себе еще верить в справедливость того ответа, который в последнее время всё чаще и чаще представлялся ему.