---
title: "The Cossacks · Казаки"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Казаки"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, The Cossacks · Казаки. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/"
---

# The Cossacks · Казаки

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Казаки, Лев Толстой

A Moscow idler in a Cossack village on the Terek, and the girl he cannot have: Tolstoy in Russian and English.

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/7.md)
8. [Chapter VIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/8.md)
9. [Chapter IX](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/9.md)
10. [Chapter X](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/10.md)
11. [Chapter XI](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/11.md)
12. [Chapter XII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/12.md)
13. [Chapter XIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/13.md)
14. [Chapter XIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/14.md)
15. [Chapter XV](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/15.md)
16. [Chapter XVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/16.md)
17. [Chapter XVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/17.md)
18. [Chapter XVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/18.md)
19. [Chapter XIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/19.md)
20. [Chapter XX](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/20.md)
21. [Chapter XXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/21.md)
22. [Chapter XXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/22.md)
23. [Chapter XXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/23.md)
24. [Chapter XXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/24.md)
25. [Chapter XXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/25.md)
26. [Chapter XXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/26.md)
27. [Chapter XXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/27.md)
28. [Chapter XXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/28.md)
29. [Chapter XXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/29.md)
30. [Chapter XXX](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/30.md)
31. [Chapter XXXI](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/31.md)
32. [Chapter XXXII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/32.md)
33. [Chapter XXXIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/33.md)
34. [Chapter XXXIV](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/34.md)
35. [Chapter XXXV](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/35.md)
36. [Chapter XXXVI](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/36.md)
37. [Chapter XXXVII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/37.md)
38. [Chapter XXXVIII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/38.md)
39. [Chapter XXXIX](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/39.md)
40. [Chapter XL](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/40.md)
41. [Chapter XLI](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/41.md)
42. [Chapter XLII](https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/42.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/1/#p-N

[¶0] All is quiet in Moscow. The squeak of wheels is seldom heard in the snow-covered street. There are no lights left in the windows and the street lamps have been extinguished. Only the sound of bells, borne over the city from the church towers, suggests the approach of morning. The streets are deserted. At rare intervals a night-cabman’s sledge kneads up the snow and sand in the street as the driver makes his way to another corner where he falls asleep while waiting for a fare. An old woman passes by on her way to church, where a few wax candles burn with a red light reflected on the gilt mountings of the icons. Workmen are already getting up after the long winter night and going to their work—but for the gentlefolk it is still evening.

> Russian: Всё затихло в Москве. Редко, редко где слышится визг колес по зимней улице. В окнах огней уже нет, и фонари потухли. От церквей разносятся звуки колоколов и, колыхаясь над спящим городом, поминают об утре. На улицах пусто. Редко где промесит узкими полозьями песок с снегом ночной извозчик и, перебравшись на другой угол, заснет, дожидаясь седока. Пройдет старушка в церковь, где уж, отражаясь на золотых окладах, красно и редко горят несимметрично расставленные восковые свечи. Рабочий народ уж поднимается после долгой зимней ночи и идет на работы.

[¶1] From a window in Chevalier’s Restaurant a light—illegal at that hour—is still to be seen through a chink in the shutter. At the entrance a carriage, a sledge, and a cabman’s sledge, stand close together with their backs to the curbstone. A three-horse sledge from the post-station is there also. A yard-porter muffled up and pinched with cold is sheltering behind the corner of the house.

> Russian: А у господ еще вечер. В одном из окон Шевалье из-под затворенной ставни противозаконно светится огонь. У подъезда стоят карета, сани и извозчики, стеснившись задками. Почтовая тройка стоит тут же. Дворник, закутавшись и сжавшись, точно прячется за угол дома.

[¶2] “And what’s the good of all this jawing?” thinks the footman who sits in the hall weary and haggard. “This always happens when I’m on duty.” From the adjoining room are heard the voices of three young men, sitting there at a table on which are wine and the remains of supper. One, a rather plain, thin, neat little man, sits looking with tired kindly eyes at his friend, who is about to start on a journey. Another, a tall man, lies on a sofa beside a table on which are empty bottles, and plays with his watch-key. A third, wearing a short, fur-lined coat, is pacing up and down the room stopping now and then to crack an almond between his strong, rather thick, but well-tended fingers. He keeps smiling at something and his face and eyes are all aglow. He speaks warmly and gesticulates, but evidently does not find the words he wants and those that occur to him seem to him inadequate to express what has risen to his heart.

> Russian: «И чего переливают из пустого в порожнее? — думает лакей, с осунувшимся лицом, сидя в передней. — И всё на мое дежурство!» Из соседней светлой комнатки слышатся голоса трех ужинающих молодых людей. Они сидят в комнате около стола, на котором стоят остатки ужина и вина. Один, маленький, чистенький, худой и дурной, сидит и смотрит на отъезжающего добрыми, усталыми глазами. Другой, высокий, лежит подле уставленного пустыми бутылками стола и играет ключиком часов. Третий, в новеньком полушубке, ходит по комнате и, изредка останавливаясь, щелкает миндаль в довольно толстых и сильных, но с отчищенными ногтями пальцах, и всё чему-то улыбается; глаза и лицо его горят. Он говорит с жаром и с жестами; но видно, что он не находит слов, и все слова, которые ему приходят, кажутся недостаточными, чтобы выразить всё, чтò подступило ему к сердцу. Он беспрестанно улыбается.

[¶3] “Now I can speak out fully,” said the traveller. “I don’t want to defend myself, but I should like you at least to understand me as I understand myself, and not look at the matter superficially. You say I have treated her badly,” he continued, addressing the man with the kindly eyes who was watching him.

> Russian: — Теперь можно всё сказать! — говорит отъезжающий. — Я не то что оправдываюсь, но мне бы хотелось, чтобы ты по крайней мере понял меня, как я себя понимаю, а не так, как пошлость смотрит на это дело. Ты говоришь, что я виноват перед ней, — обращается он к тому, который добрыми глазами смотрит на него.

[¶4] “Yes, you are to blame,” said the latter, and his look seemed to express still more kindliness and weariness.

> Russian: — Да, виноват, — отвечает маленький и дурной, и кажется, что еще больше доброты и усталости выражается в его взгляде.

[¶5] “I know why you say that,” rejoined the one who was leaving. “To be loved is in your opinion as great a happiness as to love, and if a man obtains it, it is enough for his whole life.”

> Russian: — Я знаю, отчего ты это говоришь, — продолжает отъезжающий. — Быть любимым по-твоему такое же счастье, как любить, и довольно на всю жизнь, если раз достиг его.

[¶6] “Yes, quite enough, my dear fellow, more than enough!” confirmed the plain little man, opening and shutting his eyes.

> Russian: — Да, очень довольно, душа моя! Больше чем нужно, — подтверждает маленький и дурной, открывая и закрывая глаза.

[¶7] “But why shouldn’t the man love too?” said the traveller thoughtfully, looking at his friend with something like pity. “Why shouldn’t one love? Because love doesn’t come ... No, to be beloved is a misfortune. It is a misfortune to feel guilty because you do not give something you cannot give. O my God!” he added, with a gesture of his arm. “If it all happened reasonably, and not all topsy-turvy—not in our way but in a way of its own! Why, it’s as if I had stolen that love! You think so too, don’t deny it. You must think so. But will you believe it, of all the horrid and stupid things I have found time to do in my life—and there are many—this is one I do not and cannot repent of. Neither at the beginning nor afterwards did I lie to myself or to her. It seemed to me that I had at last fallen in love, but then I saw that it was an involuntary falsehood, and that that was not the way to love, and I could not go on, but she did. Am I to blame that I couldn’t? What was I to do?”

> Russian: — Но отчего ж не любить и самому! — говорит отъезжающий, задумывается и как будто с сожалением смотрит на приятеля. — Отчего не любить? Не любится... Нет, любимым быть — несчастье, несчастье, когда чувствуешь, что виноват, потому что не даешь того же и не можешь дать. Ах, Боже мой! — Он махнул рукой. — Ведь если бы это всё делалось разумно, а то навыворот, как-то не по-нашему, а по-своему всё это делается. Ведь я как будто украл это чувство. И ты так думаешь; не отказывайся, ты должен это думать. А поверишь ли, из всех глупостей и гадостей, которых я много успел наделать в жизни, это одна, в которой я не раскаиваюсь и не могу раскаиваться. Ни сначала, ни после я не лгал ни перед собой, ни перед нею. Мне казалось, что наконец-то вот я полюбил, а потом увидал, что это была невольная ложь, что так любить нельзя, и не мог итти далее; а она пошла. Разве я виноват в том, что не мог? Что же мне было делать?

[¶8] “Well, it’s ended now!” said his friend, lighting a cigar to master his sleepiness. “The fact is that you have not yet loved and do not know what love is.”

> Russian: — Ну, да теперь кончено! — сказал приятель, закуривая сигару, чтобы разогнать сон. — Одно только: ты еще не любил и не знаешь, чтò такое любить.

[¶9] The man in the fur-lined coat was going to speak again, and put his hands to his head, but could not express what he wanted to say.

> Russian: Тот, который был в полушубке, хотел опять сказать что-то и схватил себя за голову. Но не высказывалось то, чтò он хотел сказать.

[¶10] “Never loved! ... Yes, quite true, I never have! But after all, I have within me a desire to love, and nothing could be stronger than that desire! But then, again, does such love exist? There always remains something incomplete. Ah well! What’s the use of talking? I’ve made an awful mess of life! But anyhow it’s all over now; you are quite right. And I feel that I am beginning a new life.”

> Russian: — Не любил! Да, правда, не любил. Да есть же во мне желание любить, сильнее которого нельзя иметь желанья! Да опять, и есть ли такая любовь? Всё остается что-то недоконченное. Ну, да чтò говорить! Напутал, напутал я себе в жизни. Но теперь всё кончено, ты прав. И я чувствую, что начинается новая жизнь.

[¶11] “Which you will again make a mess of,” said the man who lay on the sofa playing with his watch-key. But the traveller did not listen to him.

> Russian: — В которой ты опять напутаешь, — сказал лежавший на диване и игравший ключиком часов; но отъезжающий не слыхал его.

[¶12] “I am sad and yet glad to go,” he continued. “Why I am sad I don’t know.”

> Russian: — Мне и грустно, и рад я, что еду, — продолжал он. — Отчего грустно, я не знаю.

[¶13] And the traveller went on talking about himself, without noticing that this did not interest the others as much as it did him. A man is never such an egotist as at moments of spiritual ecstasy. At such times it seems to him that there is nothing on earth more splendid and interesting than himself.

> Russian: И отъезжающий стал говорить об одном себе, не замечая того, что другим не было это так интересно, как ему. Человек никогда не бывает таким эгоистом, как в минуту душевного восторга. Ему кажется, что нет на свете в эту минуту ничего прекраснее и интереснее его самого.

[¶14] “Dmítri Andréich! The coachman won’t wait any longer!” said a young serf, entering the room in a sheepskin coat, with a scarf tied round his head. “The horses have been standing since twelve, and it’s now four o’clock!”

> Russian: — Дмитрий Андреевич, ямщик ждать не хочет! — сказал вошедший молодой дворовый человек в шубе и обвязанный шарфом. — С двенадцатого часа лошади, а теперь четыре.

[¶15] Dmítri Andréich looked at his serf, Vanyúsha. The scarf round Vanyúsha’s head, his felt boots and sleepy face, seemed to be calling his master to a new life of labour, hardship, and activity.

> Russian: Дмитрий Андреевич посмотрел на своего Ванюшу. В его обвязанном шарфе, в его валеных сапогах, в его заспанном лице ему послышался голос другой жизни, призывавшей его, — жизни трудов, лишений, деятельности.

[¶16] “True enough! Good-bye!” said he, feeling for the unfastened hook and eye on his coat.

> Russian: — И в самом деле, прощай! — сказал он, ища на себе незастегнутого крючка.

[¶17] In spite of advice to mollify the coachman by another tip, he put on his cap and stood in the middle of the room. The friends kissed once, then again, and after a pause, a third time. The man in the fur-lined coat approached the table and emptied a champagne glass, then took the plain little man’s hand and blushed.

> Russian: Несмотря на советы дать еще на водку ямщику, он надел шапку и стал посередине комнаты. Они расцеловались раз, два раза, остановились и потом поцеловались третий раз. Тот, который был в полушубке, подошел к столу, выпил стоявший на столе бокал, взял за руку маленького и дурного и покраснел.

[¶18] “Ah well, I will speak out all the same ... I must and will be frank with you because I am fond of you ... Of course you love her—I always thought so—don’t you?”

> Russian: — Нет, всё-таки скажу... Надо и можно быть откровенным с тобой, потому что я тебя люблю... Ты ведь любишь ее? Я всегда это думал... да?

[¶19] “Yes,” answered his friend, smiling still more gently.

> Russian: — Да, — отвечал приятель, еще кротче улыбаясь.

[¶20] “And perhaps...”

> Russian: — И может быть...

[¶21] “Please sir, I have orders to put out the candles,” said the sleepy attendant, who had been listening to the last part of the conversation and wondering why gentlefolk always talk about one and the same thing. “To whom shall I make out the bill? To you, sir?” he added, knowing whom to address and turning to the tall man.

> Russian: — Пожалуйте, свечи тушить приказано, — сказал заспанный лакей, слушавший последний разговор и соображавший, почему это господа всегда говорят всё одно и то же. — Счет за кем записать прикажете? За вами-с? — прибавил он, обращаясь к высокому, вперед зная, к кому обратиться.

[¶22] “To me,” replied the tall man. “How much?”

> Russian: — За мной, — сказал высокий. — Сколько?

[¶23] “Twenty-six rubles.”

> Russian: — Двадцать шесть рублей.

[¶24] The tall man considered for a moment, but said nothing and put the bill in his pocket.

> Russian: Высокий задумался на мгновенье, но ничего не сказал и положил счет в карман.

[¶25] The other two continued their talk.

> Russian: А у двух разговаривающих шло свое.

[¶26] “Good-bye, you are a capital fellow!” said the short plain man with the mild eyes. Tears filled the eyes of both. They stepped into the porch.

> Russian: — Прощай, ты отличный малый! — сказал господин маленький и дурной с кроткими глазами. Слезы навернулись на глаза обоим. Они вышли на крыльцо.

[¶27] “Oh, by the by,” said the traveller, turning with a blush to the tall man, “will you settle Chevalier’s bill and write and let me know?”

> Russian: — Ах, да! — сказал отъезжающий, краснея и обращаясь к высокому: — счет Шевалье ты устроишь, и тогда напиши мне.

[¶28] “All right, all right!” said the tall man, pulling on his gloves. “How I envy you!” he added quite unexpectedly when they were out in the porch.

> Russian: — Хорошо, хорошо, — сказал высокий, надевая перчатки. — Как я тебе завидую! — прибавил он совершенно неожиданно, когда они вышли на крыльцо.

[¶29] The traveller got into his sledge, wrapped his coat about him, and said: “Well then, come along!” He even moved a little to make room in the sledge for the man who said he envied him—his voice trembled.

> Russian: Отъезжающий сел в сани, закутался в шубу и сказал: «Ну что ж! Поедем», и даже подвинулся в санях, чтобы дать место тому, который сказал, что ему завидует; голос его дрожал.

[¶30] “Good-bye, Mítya! I hope that with God’s help you...” said the tall one. But his wish was that the other would go away quickly, and so he could not finish the sentence.

> Russian: Провожавший сказал: «Прощай, Митя, дай тебе Бог...» Он ничего не желал, кроме только того, чтобы тот уехал поскорее, и потому не мог договорить, чего он желал.

[¶31] They were silent a moment. Then someone again said, “Good-bye,” and a voice cried, “Ready,” and the coachman touched up the horses.

> Russian: Они помолчали. Еще раз сказал кто-то: «прощай».

[¶32] “Hy, Elisár!” One of the friends called out, and the other coachman and the sledge-drivers began moving, clicking their tongues and pulling at the reins. Then the stiffened carriage-wheels rolled squeaking over the frozen snow.

> Russian: Кто-то сказал: «пошел!» И ямщик тронул. — Елизар, подавай! — крикнул один из провожавших. Извозчики и кучер зашевелились, зачмокали и задергали вожжами. Замерзшая карета завизжала по снегу.

[¶33] “A fine fellow, that Olénin!” said one of the friends. “But what an idea to go to the Caucasus—as a cadet, too! I wouldn’t do it for anything. ... Are you dining at the club tomorrow?”

> Russian: — Славный малый этот Оленин, — сказал один из провожавших. — Но что за охота ехать на Кавказ и юнкером? Я бы полтинника не взял. Ты будешь завтра обедать в клубе?

[¶34] “Yes.”

> Russian: — Буду.

[¶35] They separated.

> Russian: И провожавшие разъехались.

[¶36] The traveller felt warm, his fur coat seemed too hot. He sat on the bottom of the sledge and unfastened his coat, and the three shaggy post-horses dragged themselves out of one dark street into another, past houses he had never before seen. It seemed to Olénin that only travellers starting on a long journey went through those streets. All was dark and silent and dull around him, but his soul was full of memories, love, regrets, and a pleasant tearful feeling.

> Russian: Отъезжавшему казалось тепло, жарко от шубы. Он сел на дно саней, распахнулся, и ямская взъерошенная тройка потащилась из темной улицы в улицу мимо каких-то невиданных им домов. Оленину казалось, что только отъезжающие ездят по этим улицам. Кругом было темно, безмолвно, уныло, а в душе было так полно воспоминаний, любви, сожалений и приятных давивших слез...

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/2/#p-N

[¶0] “I’m fond of them, very fond! ... First-rate fellows! ... Fine!” he kept repeating, and felt ready to cry. But why he wanted to cry, who were the first-rate fellows he was so fond of—was more than he quite knew. Now and then he looked round at some house and wondered why it was so curiously built; sometimes he began wondering why the post-boy and Vanyúsha, who were so different from himself, sat so near, and together with him were being jerked about and swayed by the tugs the side-horses gave at the frozen traces, and again he repeated: “First rate ... very fond!” and once he even said: “And how it seizes one ... excellent!” and wondered what made him say it. “Dear me, am I drunk?” he asked himself. He had had a couple of bottles of wine, but it was not the wine alone that was having this effect on Olénin. He remembered all the words of friendship heartily, bashfully, spontaneously (as he believed) addressed to him on his departure. He remembered the clasp of hands, glances, the moments of silence, and the sound of a voice saying, “Good-bye, Mítya!” when he was already in the sledge. He remembered his own deliberate frankness. And all this had a touching significance for him. Not only friends and relatives, not only people who had been indifferent to him, but even those who did not like him, seemed to have agreed to become fonder of him, or to forgive him, before his departure, as people do before confession or death. “Perhaps I shall not return from the Caucasus,” he thought. And he felt that he loved his friends and some one besides. He was sorry for himself. But it was not love for his friends that so stirred and uplifted his heart that he could not repress the meaningless words that seemed to rise of themselves to his lips; nor was it love for a woman (he had never yet been in love) that had brought on this mood. Love for himself, love full of hope—warm young love for all that was good in his own soul (and at that moment it seemed to him that there was nothing but good in it)—compelled him to weep and to mutter incoherent words.

> Russian: «Люблю! Очень люблю! Славные! Хорошо!» твердил он, и ему хотелось плакать. Но отчего ему хотелось плакать? Кто были славные? Кого он очень любил? Он не знал хорошенько. Иногда он вглядывался в какой-нибудь дом и удивлялся, зачем он так странно выстроен; иногда удивлялся, зачем ямщик и Ванюша, которые так чужды ему, находятся так близко от него и вместе с ним трясутся и покачиваются от порыва пристяжных, натягивающих мерзлые постромки, и снова говорил: «Славные, люблю!» и раз даже сказал: «Как хватит! Отлично!» И сам удивился, к чему он это сказал, и спросил себя: «Уж не пьян ли я?» Правда, он выпил на свою долю бутылки две вина, но не одно вино производило это действие на Оленина. Ему вспоминались все задушевные, как ему казалось, слова дружбы, стыдливо, как будто нечаянно, высказанные ему перед отъездом. Вспоминались пожатия рук, взгляды, молчания, звук голоса, сказавшего: прощай, Митя! когда он уже сидел в санях. Вспоминалась своя собственная решительная откровенность. И все это для него имело трогательное значение. Перед отъездом не только друзья, родные, не только равнодушные, но несимпатичные, недоброжелательные люди, все как будто вдруг сговорились сильнее полюбить его, простить как перед исповедью или смертью. «Может быть, мне не вернуться с Кавказа», думал он. И ему казалось, что он любит своих друзей и еще любит кого-то. И ему было жалко себя. Но не любовь к друзьям так размягчила и подняла его душу, что он не удерживал бессмысленных слов, которые говорились сами собой, и не любовь к женщине (он никогда еще не любил) привела его в это состояние. Любовь к самому себе, горячая, полная надежд, молодая любовь ко всему, чтò только было хорошего в его душе (а ему казалось теперь, что только одно хорошее было в нем), заставляла его плакать и бормотать несвязные слова.

[¶1] Olénin was a youth who had never completed his university course, never served anywhere (having only a nominal post in some government office or other), who had squandered half his fortune and had reached the age of twenty-four without having done anything or even chosen a career. He was what in Moscow society is termed _un jeune homme_.

> Russian: Оленин был юноша, нигде не кончивший курса, нигде не служивший (только числившийся в каком-то присутственном месте), промотавший половину своего состояния и до двадцати четырех лет не избравший еще себе никакой карьеры и никогда ничего не делавший. Он был то, чтò называется «молодой человек» в московском обществе.

[¶2] At the age of eighteen he was free—as only rich young Russians in the ’forties who had lost their parents at an early age could be. Neither physical nor moral fetters of any kind existed for him; he could do as he liked, lacking nothing and bound by nothing. Neither relatives, nor fatherland, nor religion, nor wants, existed for him. He believed in nothing and admitted nothing. But although he believed in nothing he was not a morose or blase young man, nor self-opinionated, but on the contrary continually let himself be carried away. He had come to the conclusion that there is no such thing as love, yet his heart always overflowed in the presence of any young and attractive woman. He had long been aware that honours and position were nonsense, yet involuntarily he felt pleased when at a ball Prince Sergius came up and spoke to him affably. But he yielded to his impulses only in so far as they did not limit his freedom. As soon as he had yielded to any influence and became conscious of its leading on to labour and struggle, he instinctively hastened to free himself from the feeling or activity into which he was being drawn and to regain his freedom. In this way he experimented with society-life, the civil service, farming, music—to which at one time he intended to devote his life—and even with the love of women in which he did not believe. He meditated on the use to which he should devote that power of youth which is granted to man only once in a lifetime: that force which gives a man the power of making himself, or even—as it seemed to him—of making the universe, into anything he wishes: should it be to art, to science, to love of woman, or to practical activities? It is true that some people are devoid of this impulse, and on entering life at once place their necks under the first yoke that offers itself and honestly labour under it for the rest of their lives. But Olénin was too strongly conscious of the presence of that all-powerful God of Youth—of that capacity to be entirely transformed into an aspiration or idea—the capacity to wish and to do—to throw oneself headlong into a bottomless abyss without knowing why or wherefore. He bore this consciousness within himself, was proud of it and, without knowing it, was happy in that consciousness. Up to that time he had loved only himself, and could not help loving himself, for he expected nothing but good of himself and had not yet had time to be disillusioned. On leaving Moscow he was in that happy state of mind in which a young man, conscious of past mistakes, suddenly says to himself, “That was not the real thing.” All that had gone before was accidental and unimportant. Till then he had not really tried to live, but now with his departure from Moscow a new life was beginning—a life in which there would be no mistakes, no remorse, and certainly nothing but happiness.

> Russian: В восемнадцать лет Оленин был так свободен, как только бывали свободны русские богатые молодые люди сороковых годов, с молодых лет оставшиеся без родителей. Для него не было никаких — ни физических, ни моральных — оков; он всё мог сделать, и ничего ему не нужно было, и ничто его не связывало. У него не было ни семьи, ни отечества, ни веры, ни нужды. Он ни во чтò не верил и ничего не признавал. Но, не признавая ничего, он не только не был мрачным, скучающим и резонирующим юношей, а напротив, увлекался постоянно. Он решил, что любви нет, а всякий раз присутствие молодой и красивой женщины заставляло его замирать. Он давно знал, что почести и звание — вздор, но чувствовал невольно удовольствие, когда на бале подходил к нему князь Сергий и говорил ласковые речи. Но отдавался он всем своим увлечениям лишь настолько, насколько они не связывали его. Как только, отдавшись одному стремлению, он начинал чуять приближение труда и борьбы, мелочной борьбы с жизнию, он инстинктивно торопился оторваться от чувства или дела и восстановить свою свободу. Так он начинал светскую жизнь, службу, хозяйство, музыку, которой одно время думал посвятить себя, и даже любовь к женщинам, в которую он не верил. Он раздумывал над тем, куда положить всю эту силу молодости, только раз в жизни бывающую в человеке, — на искусство ли, на науку ли, на любовь ли к женщине, или на практическую деятельность, — не силу ума, сердца, образования, а тот неповторяющийся порыв, ту на один раз данную человеку власть сделать из себя всё, чтò он хочет, и как ему кажется, и из всего мира всё, чтò ему хочется. Правда, бывают люди, лишенные этого порыва, которые, сразу входя в жизнь, надевают на себя первый попавшийся хомут и честно работают в нем до конца жизни. Но Оленин слишком сильно сознавал в себе присутствие этого всемогущего бога молодости, эту способность превратиться в одно желание, в одну мысль, способность захотеть и сделать, способность броситься головой вниз в бездонную пропасть, не зная за чтò, не зная зачем. Он носил в себе это сознание, был горд им и, сам не зная этого, был счастлив им. Он любил до сих пор только себя одного и не мог не любить, потому что ждал от себя одного хорошего и не успел еще разочароваться в самом себе. Уезжая из Москвы, он находился в том счастливом, молодом настроении духа, когда, сознав прежние ошибки, юноша вдруг скажет себе, что всё это было не то, — что всё прежнее было случайно и незначительно, что он прежде не хотел жить хорошенько, но что теперь, с выездом его из Москвы, начинается новая жизнь, в которой уже не будет больше тех ошибок, не будет раскаяния, а наверное будет одно счастие.

[¶3] It is always the case on a long journey that till the first two or three stages have been passed imagination continues to dwell on the place left behind, but with the first morning on the road it leaps to the end of the journey and there begins building castles in the air. So it happened to Olénin.

> Russian: Как всегда бывает в дальней дороге, на первых двух-трех станциях воображение остается в том месте, откуда едешь, и потом вдруг, с первым утром, встреченным в дороге, переносится к цели путешествия и там уже строит замки будущего. Так случилось и с Олениным.

[¶4] After leaving the town behind, he gazed at the snowy fields and felt glad to be alone in their midst. Wrapping himself in his fur coat, he lay at the bottom of the sledge, became tranquil, and fell into a doze. The parting with his friends had touched him deeply, and memories of that last winter spent in Moscow and images of the past, mingled with vague thoughts and regrets, rose unbidden in his imagination.

> Russian: Выехав за город и оглядев снежные поля, он порадовался тому, что он один среди этих полей, завернулся в шубу, опустился на дно саней, успокоился и задремал. Прощанье с приятелями растрогало его, и ему стала вспоминаться вся последняя зима, проведенная им в Москве, и образы этого прошедшего, перебиваемые неясными мыслями и упреками, стали непрошенно возникать в его воображении.

[¶5] He remembered the friend who had seen him off and his relations with the girl they had talked about. The girl was rich. “How could he love her knowing that she loved me?” thought he, and evil suspicions crossed his mind. “There is much dishonesty in men when one comes to reflect.” Then he was confronted by the question: “But really, how is it I have never been in love? Every one tells me that I never have. Can it be that I am a moral monstrosity?” And he began to recall all his infatuations. He recalled his entry into society, and a friend’s sister with whom he spent several evenings at a table with a lamp on it which lit up her slender fingers busy with needlework, and the lower part of her pretty delicate face. He recalled their conversations that dragged on like the game in which one passes on a stick which one keeps alight as long as possible, and the general awkwardness and restraint and his continual feeling of rebellion at all that conventionality. Some voice had always whispered: “That’s not it, that’s not it,” and so it had proved. Then he remembered a ball and the mazurka he danced with the beautiful D——. “How much in love I was that night and how happy! And how hurt and vexed I was next morning when I woke and felt myself still free! Why does not love come and bind me hand and foot?” thought he. “No, there is no such thing as love! That neighbour who used to tell me, as she told Dubróvin and the Marshal, that she loved the stars, was not _it_ either.” And now his farming and work in the country recurred to his mind, and in those recollections also there was nothing to dwell on with pleasure. “Will they talk long of my departure?” came into his head; but who “they” were he did not quite know. Next came a thought that made him wince and mutter incoherently. It was the recollection of M. Cappele the tailor, and the six hundred and seventy-eight rubles he still owed him, and he recalled the words in which he had begged him to wait another year, and the look of perplexity and resignation which had appeared on the tailor’s face. “Oh, my God, my God!” he repeated, wincing and trying to drive away the intolerable thought. “All the same and in spite of everything she loved me,” thought he of the girl they had talked about at the farewell supper. “Yes, had I married her I should not now be owing anything, and as it is I am in debt to Vasílyev.” Then he remembered the last night he had played with Vasílyev at the club (just after leaving her), and he recalled his humiliating requests for another game and the other’s cold refusal. “A year’s economizing and they will all be paid, and the devil take them!”... But despite this assurance he again began calculating his outstanding debts, their dates, and when he could hope to pay them off. “And I owe something to Morell as well as to Chevalier,” thought he, recalling the night when he had run up so large a debt. It was at a carousel at the gipsies arranged by some fellows from Petersburg: Sáshka B——, an aide-de-camp to the Tsar, Prince D——, and that pompous old——. “How is it those gentlemen are so self-satisfied?” thought he, “and by what right do they form a clique to which they think others must be highly flattered to be admitted? Can it be because they are on the Emperor’s staff? Why, it’s awful what fools and scoundrels they consider other people to be! But I showed them that I at any rate, on the contrary, do not at all want their intimacy. All the same, I fancy Andrew, the steward, would be amazed to know that I am on familiar terms with a man like Sáshka B——, a colonel and an aide-de-camp to the Tsar! Yes, and no one drank more than I did that evening, and I taught the gipsies a new song and everyone listened to it. Though I have done many foolish things, all the same I am a very good fellow,” thought he.

> Russian: Ему вспомнился этот провожавший его приятель и его от ношения к девушке, о которой они говорили. Девушка эта была богата. «Каким образом он мог любить ее, несмотря на то, что она меня любила?» думал он, и нехорошие подозрения пришли ему в голову. «Много есть нечестности в людях, как подумаешь. А отчего ж я еще не любил в самом деле?» представился ему вопрос. «Все говорят мне, что я не любил. Неужели я нравственный урод?» И он стал вспоминать свои увлечения. Вспомнил он первое время своей светской жизни и сестру одного из своих приятелей, с которою он проводил вечера за столом при лампе, освещавшей ее тонкие пальцы за работой и низ красивого тонкого лица, и вспомнились ему эти разговоры, тянувшиеся как «жив-жив курилка», и общую неловкость, и стеснение, и постоянное чувство возмущения против этой натянутости. Какой-то голос всё говорил: не то, не то, и точно вышло не то. Потом вспомнился ему бал и мазурка с красивою Д. «Как я был влюблен в эту ночь, как был счастлив! И как мне больно и досадно было, когда я на другой день утром проснулся и почувствовал, что я свободен! Что же она, любовь, не приходит? не вяжет меня по рукам и по ногам?» думал он. «Нет, нет любви! Соседка барыня, говорившая одинаково мне и Дубровину, и предводителю, что любит звезды, была также не то». И вот ему вспоминается его хозяйственная деятельность в деревне, и опять не на чем с радостию остановиться в этих воспоминаниях. «Долго они будут говорить о моем отъезде?» приходит ему в голову. Но кто это они, он не знает, и вслед за этим приходит ему мысль, заставляющая его морщиться и произносить неясные звуки: это воспоминание о мосье Капеле и 678 рублях, которые он остался должен портному, и он вспоминает слова, которыми он упрашивал портного подождать еще год, и выражение недоумения и покорности судьбе, появившееся на лице портного. «Ах, Боже мой, Боже мой!» повторяет он, щурясь и стараясь отогнать несносную мысль. «Однако она меня несмотря на то любила», думает он о девушке, про которую шла речь при прощаньи. «Да, коли я бы на ней женился, у меня бы не было долгов, а теперь я остался должен Васильеву». И представляется ему последний вечер игры с г. Васильевым в клубе, куда он поехал прямо от нее, и вспоминаются униженные просьбы играть еще и его холодные отказы. «Год экономии, и всё это будет заплачено, и чорт их возьми...» Но несмотря на эту уверенность, он снова начинает считать оставшиеся долги, их сроки и предполагаемое время уплаты. «А ведь я еще остался должен Морелю, кроме Шевалье», вспоминалось ему; и представляется вся ночь, в которой он ему задолжал столько. Это была попойка с цыганами, которую затеяли приезжие из Петербурга: Сашка Б***, флигель-адъютант, и князь Д***, и этот важный старик... «И почему они так довольны собой, эти господа? — подумал он, — и на каком основании составляют они особый кружок, в котором, по их мнению, другим очень лестно участвовать. Неужели за то, что они флигель-адъютанты? Ведь это ужасно, какими глупыми и подлыми они считают других! Я показал им, напротив, что нисколько не желаю сближаться с ними. Однако, я думаю, Андрей управляющий очень был бы озадачен, что я на ты с таким господином, как Сашка Б***, полковником и флигель-адъютантом... Да и никто не выпил больше меня в этот вечер; я выучил цыган новой песне, и все слушали. Хоть и много глупостей я делал, а всё-таки я очень, очень хороший молодой человек», думает он.

[¶6] Morning found him at the third post-stage. He drank tea, and himself helped Vanyúsha to move his bundles and trunks and sat down among them, sensible, erect, and precise, knowing where all his belongings were, how much money he had and where it was, where he had put his passport and the post-horse requisition and toll-gate papers, and it all seemed to him so well arranged that he grew quite cheerful and the long journey before him seemed an extended pleasure-trip.

> Russian: Утро застало Оленина на третьей станции. Он напился чаю, переложил с Ванюшей сам узлы и чемоданы и уселся между ними благоразумно, прямо и аккуратно, зная, где что у него находится, — где деньги и сколько их, где вид и подорожная и шоссейная расписка, — и все это ему показалось так практично устроено, что стало весело, и дальняя дорога представилась в виде продолжительной прогулки.

[¶7] All that morning and noon he was deep in calculations of how many versts he had travelled, how many remained to the next stage, how many to the next town, to the place where he would dine, to the place where he would drink tea, and to Stavrópol, and what fraction of the whole journey was already accomplished. He also calculated how much money he had with him, how much would be left over, how much would pay off all his debts, and what proportion of his income he would spend each month. Towards evening, after tea, he calculated that to Stavrópol there still remained seven-elevenths of the whole journey, that his debts would require seven months’ economy and one-eighth of his whole fortune; and then, tranquillized, he wrapped himself up, lay down in the sledge, and again dozed off. His imagination was now turned to the future: to the Caucasus. All his dreams of the future were mingled with pictures of Amalat-Beks, Circassian women, mountains, precipices, terrible torrents, and perils. All these things were vague and dim, but the love of fame and the danger of death furnished the interest of that future. Now, with unprecedented courage and a strength that amazed everyone, he slew and subdued an innumerable host of hillsmen; now he was himself a hillsman and with them was maintaining their independence against the Russians. As soon as he pictured anything definite, familiar Moscow figures always appeared on the scene. Sáshka B—— fights with the Russians or the hillsmen against him. Even the tailor Cappele in some strange way takes part in the conqueror’s triumph. Amid all this he remembered his former humiliations, weaknesses, and mistakes, and the recollection was not disagreeable. It was clear that there among the mountains, waterfalls, fair Circassians, and dangers, such mistakes could not recur. Having once made full confession to himself there was an end of it all. One other vision, the sweetest of them all, mingled with the young man’s every thought of the future—the vision of a woman. And there, among the mountains, she appeared to his imagination as a Circassian slave, a fine figure with a long plait of hair and deep submissive eyes. He pictured a lonely hut in the mountains, and on the threshold _she_ stands awaiting him when, tired and covered with dust, blood, and fame, he returns to her. He is conscious of her kisses, her shoulders, her sweet voice, and her submissiveness. She is enchanting, but uneducated, wild, and rough. In the long winter evenings he begins her education. She is clever and gifted and quickly acquires all the knowledge essential. Why not? She can quite easily learn foreign languages, read the French masterpieces and understand them: _Notre Dame de Paris_, for instance, is sure to please her. She can also speak French. In a drawing-room she can show more innate dignity than a lady of the highest society. She can sing, simply, powerfully, and passionately.... “Oh, what nonsense!” said he to himself. But here they reached a post-station and he had to change into another sledge and give some tips. But his fancy again began searching for the “nonsense” he had relinquished, and again fair Circassians, glory, and his return to Russia with an appointment as aide-de-camp and a lovely wife rose before his imagination. “But there’s no such thing as love,” said he to himself. “Fame is all rubbish. But the six hundred and seventy-eight rubles?... And the conquered land that will bring me more wealth than I need for a lifetime? It will not be right though to keep all that wealth for myself. I shall have to distribute it. But to whom? Well, six hundred and seventy-eight rubles to Cappele and then we’ll see.” ... Quite vague visions now cloud his mind, and only Vanyúsha’s voice and the interrupted motion of the sledge break his healthy youthful slumber. Scarcely conscious, he changes into another sledge at the next stage and continues his journey.

> Russian: В продолжение утра и середины дня он весь был погружен в арифметические расчеты: сколько он проехал верст, сколько остается до первой станции, сколько до первого города, до обеда, до чая, до Ставрополя и какую часть всей дороги составляет проеханное. При этом он рассчитывал тоже; сколько у пего денег, сколько останется, сколько нужно для уплаты всех долгов и какую часть всего дохода будет он проживать в месяц. К вечеру, напившись чаю, он рассчитывал, что до Ставрополя оставалось 7/11 всей дороги, долгов оставалось всего на семь месяцев экономии и на 1/8 всего состояния, — и, успокоившись, он укутался, спустился в сани и снова задремал. Воображение его теперь уже было в будущем, на Кавказе. Все мечты о будущем соединялись с образами Амалат-беков, черкешенок, гор, обрывов, страшных потоков и опасностей. Всё это представляется смутно, неясно; но слава, заманивая, и смерть, угрожая, составляют интерес этого будущего. То с необычайною храбростию и удивляющею всех силой он убивает и покоряет бесчисленное множество горцев; то он сам горец и с ними вместе отстаивает против русских свою независимость. Как только представляются подробности, то в подробностях этих участвуют старые московские лица. Сашка Б*** тут вместе с русскими или с горцами воюет против него. Даже, неизвестно как, портной мосье Капель принимает участие в торжестве победителя. Ежели при этом вспоминаются старые унижения, слабости, ошибки, то воспоминание о них только приятно. Ясно, что там, среди гор, потоков, черкешенок и опасностей, эти ошибки не могут повторяться. Уж раз исповедался в них перед самим собою, и копчено. Есть еще одна, самая дорогая мечта, которая примешивалась ко всякой мысли молодого человека о будущем. Это мечта о женщине. И там она, между гор, представляется воображению в виде черкешенки-рабыни, с стройным станом, длинною косой и покорными глубокими глазами. Ему представляется в горах уединенная хижина и у порога она, дожидающаяся его в то время, как он, усталый, покрытый пылью, кровью, славой, возвращается к ней, и ему чудятся ее поцелуи, ее плечи, ее сладкий голос, ее покорность. Она прелестна, но она необразована, дика, груба. В длинные зимние вечера он начинает воспитывать ее. Она умна, понятлива, даровита и быстро усвоивает себе все необходимые знания. Отчего же? Она очень легко может выучить языки, читать произведения французской литературы, понимать их. Notre Dame de Paris, например, должно ей понравиться. Она может и говорить по- французски. В гостиной она может иметь больше природного достоинства, чем дама самого высшего общества. Она может петь, просто, сильно и страстно. «Ах, какой вздор!» говорит он сам себе. А тут приехали на какую-то станцию и надо перелезать из саней в сани и давать на водку. Но он снова ищет воображением того вздора, который он оставил, и ему представляются опять черкешенки, слава, возвращение в Россию, флигель-адъютантство, прелестная жена. «Но ведь любви нет, — говорит он сам себе. — Почести — вздор. А шестьсот семьдесят восемь рублей?.. А завоеванный край, давший мне больше богатства, чем мне нужно на всю жизнь? Впрочем, нехорошо будет одному воспользоваться этим богатством. Нужно раздать его. Кому только? Шестьсот семьдесят восемь рублей Капелю, а там видно будет...» И уже совсем смутные видения застилают мысль, и только голос Ванюши и чувство прекращенного движения нарушают здоровый, молодой сон, и, сам не помня, перелезает он в другие сани на новой станции и едет далее.

[¶8] Next morning everything goes on just the same: the same kind of post-stations and tea-drinking, the same moving horses’ cruppers, the same short talks with Vanyúsha, the same vague dreams and drowsiness, and the same tired, healthy, youthful sleep at night.

> Russian: На другое утро то же самое, — те же станции, те же чаи, те же движущиеся крупы лошадей, те же короткие разговоры с Ванюшей, те же неясные мечты и дремоты по вечерам, и усталый, здоровый, молодой сон в продолжение ночи.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/3/#p-N

[¶0] The farther Olénin travelled from Central Russia the farther he left his memories behind, and the nearer he drew to the Caucasus the lighter his heart became. “I’ll stay away for good and never return to show myself in society,” was a thought that sometimes occurred to him. “These people whom I see here are _not_ people. None of them know me and none of them can ever enter the Moscow society I was in or find out about my past. And no one in that society will ever know what I am doing, living among these people.” And quite a new feeling of freedom from his whole past came over him among the rough beings he met on the road whom he did not consider to be _people_ in the sense that his Moscow acquaintances were. The rougher the people and the fewer the signs of civilization the freer he felt. Stavrópol, through which he had to pass, irked him. The signboards, some of them even in French, ladies in carriages, cabs in the marketplace, and a gentleman wearing a fur cloak and tall hat who was walking along the boulevard and staring at the passersby, quite upset him. “Perhaps these people know some of my acquaintances,” he thought; and the club, his tailor, cards, society ... came back to his mind. But after Stavrópol everything was satisfactory—wild and also beautiful and warlike, and Olénin felt happier and happier. All the Cossacks, post-boys, and post-station masters seemed to him simple folk with whom he could jest and converse simply, without having to consider to what class they belonged. They all belonged to the human race which, without his thinking about it, all appeared dear to Olénin, and they all treated him in a friendly way.

> Russian: Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе. «Уехать совсем и никогда не приезжать назад, не показываться в общество», приходило ему иногда в голову. «А эти люди, которых я здесь вижу, — не люди; никто из них меня не знает и никто никогда не может быть в Москве в том обществе, где я был, и узнать о моем прошедшем. И никто из того общества не узнает, чтò я делал, живя между этими людьми». И совершенно новое для него чувство свободы от всего прошедшего охватывало его между этими грубыми существами, которых он встречал по дороге и которых не признавал людьми наравне с своими московскими знакомыми. Чем грубее был народ, чем меньше было признаков цивилизации, тем свободнее он чувствовал себя. Ставрополь, чрез который он должен был проезжать, огорчил его. Вывески, даже французские вывески, дамы в коляске, извозчики, стоявшие на площади, бульвар и господин в шинели и шляпе, проходивший по бульвару и оглядевший проезжих, — больно подействовали на него. «Может быть, эти люди знают кого-нибудь из моих знакомых», и ему опять вспомнились клуб, портной, карты, свет... От Ставрополя зато всё уже пошло удовлетворительно: дико и, сверх того, красиво и воинственно. И Оленину всё становилось веселее и веселее. Все казаки, ямщики, смотрителя казались ему простыми существами, с которыми ему можно было просто шутить, беседовать, не соображая, кто к какому разряду принадлежит. Все принадлежали к роду человеческому, который был весь бессознательно мил Оленину, и все дружелюбно относились к нему.

[¶1] Already in the province of the Don Cossacks his sledge had been exchanged for a cart, and beyond Stavrópol it became so warm that Olénin travelled without wearing his fur coat. It was already spring—an unexpected joyous spring for Olénin. At night he was no longer allowed to leave the Cossack villages, and they said it was dangerous to travel in the evening. Vanyúsha began to be uneasy, and they carried a loaded gun in the cart. Olénin became still happier. At one of the post-stations the post-master told of a terrible murder that had been committed recently on the high road. They began to meet armed men. “So this is where it begins!” thought Olénin, and kept expecting to see the snowy mountains of which mention was so often made. Once, towards evening, the Nogáy driver pointed with his whip to the mountains shrouded in clouds. Olénin looked eagerly, but it was dull and the mountains were almost hidden by the clouds. Olénin made out something grey and white and fleecy, but try as he would he could find nothing beautiful in the mountains of which he had so often read and heard. The mountains and the clouds appeared to him quite alike, and he thought the special beauty of the snow peaks, of which he had so often been told, was as much an invention as Bach’s music and the love of women, in which he did not believe. So he gave up looking forward to seeing the mountains. But early next morning, being awakened in his cart by the freshness of the air, he glanced carelessly to the right. The morning was perfectly clear. Suddenly he saw, about twenty paces away as it seemed to him at first glance, pure white gigantic masses with delicate contours, the distinct fantastic outlines of their summits showing sharply against the far-off sky. When he had realized the distance between himself and them and the sky and the whole immensity of the mountains, and felt the infinitude of all that beauty, he became afraid that it was but a phantasm or a dream. He gave himself a shake to rouse himself, but the mountains were still the same.

> Russian: Еще в Земле Войска Донского переменили сани на телегу; а за Ставрополем уже стало так тепло, что Оленин ехал без шубы. Была уже весна, — неожиданная, веселая весна для Оленина. Ночью уже не пускали из станиц и вечером говорили, что опасно. Ванюша стал потрушивать, и ружье заряженное лежало на перекладной. Оленин стал еще веселее. На одной станции смотритель рассказал недавно случившееся страшное убийство на дороге. Стали встречаться вооруженные люди. «Вот оно где начинается!» говорил себе Оленин и всё ждал вида снеговых гор, про которые много говорили ему. Один раз, перед вечером, ногаец-ямщик плетью указал из-за туч на горы. Оленин с жадностью стал вглядываться, но было пасмурно и облака до половины застилали горы. Оленину виднелось что-то серое, белое, курчавое, и, как он ни старался, он не мог найти ничего хорошего в виде гор, про которые он столько читал и слышал. Он подумал, что горы и облака имеют совершенно одинаковый вид и что особенная красота снеговых гор, о которых ему толковали, есть такая же выдумка, как музыка Баха и любовь к женщине, в которые он не верил, — и он перестал дожидаться гор. Но на другой день, рано утром, он проснулся от свежести в своей перекладной и равнодушно взглянул направо. Утро было совершенно ясное. Вдруг он увидал — шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту — чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба. И когда он понял всю даль между ним и горами и небом, всю громадность гор, и когда почувствовалась ему вся бесконечность этой красоты, он испугался, что это призрак, сон. Он встряхнулся, чтобы проснуться, Горы были всё те же.

[¶2] “What’s that! What is it?” he said to the driver.

> Russian: — Что это? Что это такое? — спросил он у ямщика.

[¶3] “Why, the mountains,” answered the Nogáy driver with indifference.

> Russian: — А горы, — отвечал равнодушно ногаец.

[¶4] “And I too have been looking at them for a long while,” said Vanyúsha. “Aren’t they fine? They won’t believe it at home.”

> Russian: — И я тоже давно на них смотрю, — сказал Ванюша: — вот хорошо-то! Дома не поверят.

[¶5] The quick progress of the three-horsed cart along the smooth road caused the mountains to appear to be running along the horizon, while their rosy crests glittered in the light of the rising sun. At first Olénin was only astonished at the sight, then gladdened by it; but later on, gazing more and more intently at that snow-peaked chain that seemed to rise not from among other black mountains, but straight out of the plain, and to glide away into the distance, he began by slow degrees to be penetrated by their beauty and at length to _feel_ the mountains. From that moment all he saw, all he thought, and all he felt, acquired for him a new character, sternly majestic like the mountains! All his Moscow reminiscences, shame, and repentance, and his trivial dreams about the Caucasus, vanished and did not return. “Now it has begun,” a solemn voice seemed to say to him. The road and the Térek, just becoming visible in the distance, and the Cossack villages and the people, all no longer appeared to him as a joke. He looked at himself or Vanyúsha, and again thought of the mountains. ... Two Cossacks ride by, their guns in their cases swinging rhythmically behind their backs, the white and bay legs of their horses mingling confusedly ... and the mountains! Beyond the Térek rises the smoke from a Tartar village... and the mountains! The sun has risen and glitters on the Térek, now visible beyond the reeds ... and the mountains! From the village comes a Tartar wagon, and women, beautiful young women, pass by... and the mountains! “_Abreks_ canter about the plain, and here am I driving along and do not fear them! I have a gun, and strength, and youth... and the mountains!”

> Russian: На быстром движении тройки по ровной дороге горы, казалось, бежали по горизонту, блестя на восходящем солнце своими розоватыми вершинами. Сначала горы только удивили Оленина, потом обрадовали; но потом, больше и больше вглядываясь в эту, не из других черных гор, но прямо из степи вырастающую и убегающую цепь снеговых гор, он мало-помалу начал вникать в эту красоту и почувствовал горы. С этой минуты все, чтò только он видел, всё, чтò он думал, всё, чтò он чувствовал, получало для него новый, строго величавый характер гор. Все московские воспоминания, стыд и раскаяние, все пошлые мечты о Кавказе, все исчезли и не возвращались более. «Теперь началось», как будто сказал ему какой-то торжественный голос. И дорога, и вдали видневшаяся черта Терека, и станицы, и народ, — всё это ему казалось теперь уже не шуткой. Взглянет на небо — и вспомнит горы. Взглянет на себя, на Ванюшу — и опять горы. Вот едут два казака верхом, и ружья в чехлах равномерно поматываются у них за спинами, и лошади их перемешиваются гнедыми и серыми ногами, а горы... За Тереком виден дым в ауле, а горы... Солнце всходит и блещет на виднеющемся из-за камыша Тереке, а горы... Из станицы едет арба, женщины ходят, красивые женщины, молодые, а горы... Абреки рыскают в степи, и я еду, их не боюсь, у меня ружье и сила, и молодость, а горы...

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/4/#p-N

[¶0] That whole part of the Térek line (about fifty miles) along which lie the villages of the Grebénsk Cossacks is uniform in character both as to country and inhabitants. The Térek, which separates the Cossacks from the mountaineers, still flows turbid and rapid though already broad and smooth, always depositing greyish sand on its low reedy right bank and washing away the steep, though not high, left bank, with its roots of century-old oaks, its rotting plane trees, and young brushwood. On the right bank lie the villages of pro-Russian, though still somewhat restless, Tartars. Along the left bank, back half a mile from the river and standing five or six miles apart from one another, are Cossack villages. In olden times most of these villages were situated on the banks of the river; but the Térek, shifting northward from the mountains year by year, washed away those banks, and now there remain only the ruins of the old villages and of the gardens of pear and plum trees and poplars, all overgrown with blackberry bushes and wild vines. No one lives there now, and one only sees the tracks of the deer, the wolves, the hares, and the pheasants, who have learned to love these places. From village to village runs a road cut through the forest as a cannon-shot might fly. Along the roads are cordons of Cossacks and watch-towers with sentinels in them. Only a narrow strip about seven hundred yards wide of fertile wooded soil belongs to the Cossacks. To the north of it begin the sand-drifts of the Nogáy or Mozdók steppes, which fetch far to the north and run, Heaven knows where, into the Trukhmén, Astrakhán, and Kirghíz-Kaisátsk steppes. To the south, beyond the Térek, are the Great Chéchnya river, the Kochkálov range, the Black Mountains, yet another range, and at last the snowy mountains, which can just be seen but have never yet been scaled. In this fertile wooded strip, rich in vegetation, has dwelt as far back as memory runs the fine warlike and prosperous Russian tribe belonging to the sect of Old Believers, and called the Grebénsk Cossacks.

> Russian: Вся часть Терской линии, по которой расположены гребенские станицы, около 80 верст длины, носит на себе одинаковый характер и по местности, и по населению. Терек, отделяющий казаков от горцев, течет мутно и быстро, но уже широко и спокойно, постоянно нанося сероватый песок на низкий, заросший камышом правый берег и подмывая обрывистый, хотя и не высокий левый берег с его корнями столетних дубов, гниющих чинар и молодого подроста. По правому берегу расположены мирные, но еще беспокойные аулы; вдоль по левому берегу, в полуверсте от воды, на расстоянии семи и восьми верст одна от другой, расположены станицы. В старину большая часть этих станиц были на самом берегу; но Терек, каждый год отклоняясь к северу от гор, подмыл их, и теперь видны только густо-заросшие старые городища, сады, груши, лычи и раины, переплетенные ежевичником и одичавшим виноградником. Никто уже не живет там, и только видны по песку следы оленей, бирюков, зайцев и фазанов, полюбивших эти места. От станицы до станицы идет дорога, прорубленная в лесу на пушечный выстрел. По дороге расположены кордоны, в которых стоят казаки; между кордонами, на вышках, находятся часовые. Только узкая, саженей в триста, полоса лесистой плодородной земли составляет владения казаков. На север от них начинаются песчаные буруны Ногайской или Моздокской степи, идущей далеко на север и сливающейся Бог знает где с Трухменскими, Астраханскими и Киргиз-Кайсацкими степями. На юг за Тереком — Большая Чечня, Кочкалыковский хребет, Черные горы, еще какой-то хребет и наконец снежные горы, которые только видны, но в которых никто никогда еще не был. На этой-то плодородной, лесистой и богатой растительностью полосе живет с незапамятных времен воинственное, красивое и богатое староверческое русское население, называемое гребенскими казаками.

[¶1] Long long ago their Old Believer ancestors fled from Russia and settled beyond the Térek among the Chéchens on the Grebén, the first range of wooded mountains of Chéchnya. Living among the Chéchens the Cossacks intermarried with them and adopted the manners and customs of the hill tribes, though they still retained the Russian language in all its purity, as well as their Old Faith. A tradition, still fresh among them, declares that Tsar Iván the Terrible came to the Térek, sent for their Elders, and gave them the land on this side of the river, exhorting them to remain friendly to Russia and promising not to enforce his rule upon them nor oblige them to change their faith. Even now the Cossack families claim relationship with the Chéchens, and the love of freedom, of leisure, of plunder and of war, still form their chief characteristics. Only the harmful side of Russian influence shows itself—by interference at elections, by confiscation of church bells, and by the troops who are quartered in the country or march through it. A Cossack is inclined to hate less the _dzhigit_ hillsman who maybe has killed his brother, than the soldier quartered on him to defend his village, but who has defiled his hut with tobacco-smoke. He respects his enemy the hillsman and despises the soldier, who is in his eyes an alien and an oppressor. In reality, from a Cossack’s point of view a Russian peasant is a foreign, savage, despicable creature, of whom he sees a sample in the hawkers who come to the country and in the Ukrainian immigrants whom the Cossack contemptuously calls “woolbeaters”. For him, to be smartly dressed means to be dressed like a Circassian. The best weapons are obtained from the hillsmen and the best horses are bought, or stolen, from them. A dashing young Cossack likes to show off his knowledge of Tartar, and when carousing talks Tartar even to his fellow Cossack. In spite of all these things this small Christian clan stranded in a tiny corner of the earth, surrounded by half-savage Mohammedan tribes and by soldiers, considers itself highly advanced, acknowledges none but Cossacks as human beings, and despises everybody else. The Cossack spends most of his time in the cordon, in action, or in hunting and fishing. He hardly ever works at home. When he stays in the village it is an exception to the general rule and then he is holiday-making. All Cossacks make their own wine, and drunkenness is not so much a general tendency as a rite, the non-fulfilment of which would be considered apostasy. The Cossack looks upon a woman as an instrument for his welfare; only the unmarried girls are allowed to amuse themselves. A married woman has to work for her husband from youth to very old age: his demands on her are the Oriental ones of submission and labour. In consequence of this outlook women are strongly developed both physically and mentally, and though they are—as everywhere in the East—nominally in subjection, they possess far greater influence and importance in family-life than Western women. Their exclusion from public life and inurement to heavy male labour give the women all the more power and importance in the household. A Cossack, who before strangers considers it improper to speak affectionately or needlessly to his wife, when alone with her is involuntarily conscious of her superiority. His house and all his property, in fact the entire homestead, has been acquired and is kept together solely by her labour and care. Though firmly convinced that labour is degrading to a Cossack and is only proper for a Nogáy labourer or a woman, he is vaguely aware of the fact that all he makes use of and calls his own is the result of that toil, and that it is in the power of the woman (his mother or his wife) whom he considers his slave, to deprive him of all he possesses. Besides, the continuous performance of man’s heavy work and the responsibilities entrusted to her have endowed the Grebénsk women with a peculiarly independent masculine character and have remarkably developed their physical powers, common sense, resolution, and stability. The women are in most cases stronger, more intelligent, more developed, and handsomer than the men. A striking feature of a Grebénsk woman’s beauty is the combination of the purest Circassian type of face with the broad and powerful build of Northern women. Cossack women wear the Circassian dress: a Tartar smock, _beshmet_, and soft slippers; but they tie their kerchiefs round their heads in the Russian fashion. Smartness, cleanliness and elegance in dress and in the arrangement of their huts, are with them a custom and a necessity. In their relations with men the women, and especially the unmarried girls, enjoy perfect freedom. Novomlínsk village was considered the very heart of Grebénsk Cossackdom. In it more than elsewhere the customs of the old Grebénsk population have been preserved, and its women have from time immemorial been renowned all over the Caucasus for their beauty. A Cossack’s livelihood is derived from vineyards, fruit-gardens, water melon and pumpkin plantations, from fishing, hunting, maize and millet growing, and from war plunder. Novomlínsk village lies about two and a half miles away from the Térek, from which it is separated by a dense forest. On one side of the road which runs through the village is the river; on the other, green vineyards and orchards, beyond which are seen the driftsands of the Nogáy Steppe. The village is surrounded by earth-banks and prickly bramble hedges, and is entered by tall gates hung between posts and covered with little reed-thatched roofs. Beside them on a wooden gun-carriage stands an unwieldy cannon captured by the Cossacks at some time or other, and which has not been fired for a hundred years. A uniformed Cossack sentinel with dagger and gun sometimes stands, and sometimes does not stand, on guard beside the gates, and sometimes presents arms to a passing officer and sometimes does not. Below the roof of the gateway is written in black letters on a white board: “Houses 266: male inhabitants 897: female 1012.” The Cossacks’ houses are all raised on pillars two and a half feet from the ground. They are carefully thatched with reeds and have large carved gables. If not new they are at least all straight and clean, with high porches of different shapes; and they are not built close together but have ample space around them, and are all picturesquely placed along broad streets and lanes. In front of the large bright windows of many of the houses, beyond the kitchen gardens, dark green poplars and acacias with their delicate pale verdure and scented white blossoms overtop the houses, and beside them grow flaunting yellow sunflowers, creepers, and grape vines. In the broad open square are three shops where drapery, sunflower and pumpkin seeds, locust beans and gingerbreads are sold; and surrounded by a tall fence, loftier and larger than the other houses, stands the Regimental Commander’s dwelling with its casement windows, behind a row of tall poplars. Few people are to be seen in the streets of the village on weekdays, especially in summer. The young men are on duty in the cordons or on military expeditions; the old ones are fishing or helping the women in the orchards and gardens. Only the very old, the sick, and the children, remain at home.

> Russian: Очень, очень давно предки их, староверы, бежали из России и поселились за Тереком, между чеченцами на Гребне, первом хребте лесистых гор Большой Чечни. Живя между чеченцами, казаки перероднились с ними и усвоили себе обычаи, образ жизни и нравы горцев; но удержали и там, во всей прежней чистоте, русский язык и старую веру. Предание, еще до сих пор свежее между казаками, говорит, что царь Иван Грозный приезжал на Терек, вызывал с Гребня к своему лицу стариков, дарил им землю по сю сторону реки, увещевал жить в дружбе и обещал не принуждать их ни к подданству, ни к перемене веры. Еще до сих пор казацкие роды считаются родством с чеченскими, и любовь к свободе, праздности, грабежу и войне составляет главные черты их характера. Влияние России выражается только с невыгодной стороны стеснением в выборах, снятием колоколов и войсками, которые стоят и проходят там. Казак, по влечению, менее ненавидит джигита- горца, который убил его брата, чем солдата, который стоит у него, чтобы защищать его станицу, но который закурил табаком его хату. Он уважает врага-горца, но презирает чужого для него и угнетателя солдата. Собственно русский мужик для казака есть какое-то чуждое, дикое и презренное существо, которого образчик он видал в заходящих торгашах и переселенцах малороссиянах, которых казаки презрительно называют шаповалами. Щегольство в одежде состоит в подражании черкесу. Лучшее оружие добывается от горца, лучшие лошади покупаются и крадутся у них же. Молодец-казак щеголяет знанием татарского языка и, разгулявшись, даже с своим братом говорит по-татарски. Несмотря на то, этот христианский народец, закинутый в уголок земли, окруженный полудикими магометанскими племенами и солдатами, считает себя на высокой степени развития и признает человеком только одного казака; на всё же остальное смотрит с презрением. Казак бòльшую часть времени проводит на кордонах, в походах, на охоте или рыбной ловле. Он почти никогда не работает дома. Пребывание его в станице есть исключение из правила, и тогда он гуляет. Вино у казаков у всех свое, и пьянство есть не столько общая всем склонность, сколько обряд, неисполнение которого сочлось бы за отступничество. На женщину казак смотрит как на орудие своего благосостояния; девке только позволяет гулять, бабу же заставляет с молодости и до глубокой старости работать для себя, и смотрит на женщину с восточным требованием покорности и труда. Вследствие такого взгляда женщина, усиленно развиваясь и физически и нравственно, хотя и покоряясь наружно, получает, как вообще на Востоке, без сравнения большее чем на Западе влияние и вес в домашнем быту. Удаление ее от общественной жизни и привычка к мужской тяжелой работе дают ей тем больший вес и силу в домашнем быту. Казак, который при посторонних считает неприличным ласково или праздно говорить с своею бабой, невольно чувствует ее превосходство, оставаясь с ней с глазу на глаз. Весь дом, всё имущество, всё хозяйство приобретено ею и держится только ее трудами и заботами. Хотя он и твердо убежден, что труд постыден для казака и приличен только работнику-ногайцу и женщине, он смутно чувствует, что всё, чем он пользуется и называет своим, есть произведение этого труда, и что во власти женщины, матери или жены, которую он считает своею холопкой, лишить его всего, чем он пользуется. Кроме того, постоянный мужской, тяжелый труд и заботы, переданные ей на руки, дали особенно самостоятельный, мужественный характер гребенской женщине и поразительно развили в ней физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера. Женщины большею частию и сильнее, и умнее, и развитее, и красивее казаков. Красота гребенской женщины особенно поразительна соединением самого чистого типа черкесского лица с широким и могучим сложением северной женщины. Казачки носят одежду черкесскую: татарскую рубаху, бешмет и чувяки; но платки завязывают по-русски. Щегольство, чистота и изящество в одежде и убранстве хат составляют привычку и необходимость их жизни. В отношениях к мужчинам женщины, и особенно девки, пользуются совершенною свободой. Станица Новомлинская считалась корнем гребенского казачества. В ней, более чем в других, сохранились нравы старых гребенцов, и женщины этой станицы исстари славились своею красотой по всему Кавказу. Средства жизни казаков составляют виноградные и фруктовые сады, бахчи с арбузами и тыквами, рыбная ловля, охота, посевы кукурузы и проса и военная добыча. Новомлинская станица стоит в трех верстах от Терека, отделяясь от него густым лесом. С одной стороны дороги, проходящей через станицу, — река, с другой — зеленеют виноградные, фруктовые сады и виднеются песчаные буруны (наносные пески) Ногайской степи. Станица обнесена земляным валом и колючим терновником. Выезжают из станицы и въезжают в нее высокими на столбах воротами с небольшою крытою камышом крышкой, около которых стоит на деревянном лафете пушка, уродливая, сто лет не стрелявшая, когда-то отбитая казаками. Казак в форме, в шашке и ружье, иногда стоит, иногда не стоит на часах у ворот; иногда делает, иногда не делает фрунт проходящему офицеру. Под крышкой ворот на белой дощечке черною краской написано: домов 266, мужеского пола душ 897, женского пола 1012. Дома казаков все подняты на столбах от земли на аршин и более, опрятно покрыты камышом, с высокими князьками. Все — ежели не новы, то прямы, чисты, с разнообразными высокими крылечками и не прилеплены друг к другу, а просторно и живописно расположены широкими улицами и переулками. Перед светлыми, большими окнами многих домов, за огородками, поднимаются выше хат темно-зеленые раины, нежные светлолиственные акации с белыми душистыми цветами, и тут же нагло блестящие желтые подсолнухи и вьющиеся лозы травянок и винограда. На широкой площади виднеются три лавочки с красным товаром, семечком, стручками и пряниками, и за высокой оградой, из-за ряда старых раин, виднеется, длиннее и выше всех других, дом полкового командира со створчатыми окнами. Народа, особенно летом, всегда мало виднеется в будни по улицам станицы. Казаки на службе: на кордонах и в походе; старики на охоте, рыбной ловле или с бабами на работе в садах и огородах. Только совсем старые, малые и больные остаются дома.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/5/#p-N

[¶0] It was one of those wonderful evenings that occur only in the Caucasus. The sun had sunk behind the mountains but it was still light. The evening glow had spread over a third of the sky, and against its brilliancy the dull white immensity of the mountains was sharply defined. The air was rarefied, motionless, and full of sound. The shadow of the mountains reached for several miles over the steppe. The steppe, the opposite side of the river, and the roads, were all deserted. If very occasionally mounted men appeared, the Cossacks in the cordon and the Chéchens in their _aouls_ (villages) watched them with surprised curiosity and tried to guess who those questionable men could be. At nightfall people from fear of one another flock to their dwellings, and only birds and beasts fearless of man prowl in those deserted spaces. Talking merrily, the women who have been tying up the vines hurry away from the gardens before sunset. The vineyards, like all the surrounding district, are deserted, but the villages become very animated at that time of the evening. From all sides, walking, riding, or driving in their creaking carts, people move towards the village. Girls with their smocks tucked up and twigs in their hands run chatting merrily to the village gates to meet the cattle that are crowding together in a cloud of dust and mosquitoes which they bring with them from the steppe. The well-fed cows and buffaloes disperse at a run all over the streets and Cossack women in coloured _beshmets_ go to and fro among them. You can hear their merry laughter and shrieks mingling with the lowing of the cattle. There an armed and mounted Cossack, on leave from the cordon, rides up to a hut and, leaning towards the window, knocks. In answer to the knock the handsome head of a young woman appears at the window and you can hear caressing, laughing voices. There a tattered Nogáy labourer, with prominent cheekbones, brings a load of reeds from the steppes, turns his creaking cart into the Cossack captain’s broad and clean courtyard, and lifts the yoke off the oxen that stand tossing their heads while he and his master shout to one another in Tartar. Past a puddle that reaches nearly across the street, a barefooted Cossack woman with a bundle of firewood on her back makes her laborious way by clinging to the fences, holding her smock high and exposing her white legs. A Cossack returning from shooting calls out in jest: “Lift it higher, shameless thing!” and points his gun at her. The woman lets down her smock and drops the wood. An old Cossack, returning home from fishing with his trousers tucked up and his hairy grey chest uncovered, has a net across his shoulder containing silvery fish that are still struggling; and to take a short cut climbs over his neighbour’s broken fence and gives a tug to his coat which has caught on the fence. There a woman is dragging a dry branch along and from round the corner comes the sound of an axe. Cossack children, spinning their tops wherever there is a smooth place in the street, are shrieking; women are climbing over fences to avoid going round. From every chimney rises the odorous _kisyak_ smoke. From every homestead comes the sound of increased bustle, precursor to the stillness of night.

> Russian: Был тот особенный вечер, какой бывает только на Кавказе. Солнце зашло за горы, но было еще светло. Заря охватила треть неба, и на свете зари резко отделялись бело-матовые громады гор. Воздух был редок, неподвижен и звучен. Длинная, в несколько верст, тень ложилась от гор на степи. В степи, за рекой, по дорогам, везде было пусто. Ежели редко-редко где покажутся верховые, то уже казаки с кордона и чеченцы из аула с удивлением и любопытством смотрят на верховых и стараются догадаться, кто могут быть эти недобрые люди. Как вечер, так люди из страха друг перед другом жмутся к жильям, и только зверь и птица, не боясь человека, свободно рыщут по этой пустыне. Из садов спешат с веселым говором до захождения солнца казачки, привязывавшие плети. И в садах становится пусто, как и во всей окрестности; но станица в эту пору вечера особенно оживляется. Со всех сторон подвигается пешком, верхом и на скрипучих арбах народ к станице. Девки в подоткнутых рубахах, с хворостинами, весело болтая, бегут к воротам навстречу скотине, которая толпится в облаке пыли и комаров, приведенных ею за собой из степи. Сытые коровы и буйволицы разбредаются по улицам, и казачки в цветных бешметах снуют между ними. Слышен их резкий говор, веселый смех и визги, перебиваемые ревом скотины. Там казак в оружии, верхом, выпросившийся с кордона, подъезжает к хате и, перегибаясь к окну, постукивает в него, и вслед за стуком показывается красивая молодая голова казачки и слышатся улыбающиеся, ласковые речи. Там скуластый оборванный работник-ногаец, приехав с камышом из степи, поворачивает скрипящую арбу на чистом широком дворе есаула, и скидает ярмо с мотающих головами быков и перекликается по-татарски с хозяином. Около лужи, занимающей почти всю улицу и мимо которой столько лет проходят люди, с трудом лепясь по заборам, пробирается босая казачка с вязанкой дров за спиной, высоко поднимая рубаху над белыми ногами, и возвращающийся казак-охотник шутя кричит: «выше подними, срамница», и целится в нее, и казачка опускает рубаху и роняет дрова. Старик казак с засученными штанами и раскрытою седою грудью, возвращаясь с рыбной ловли, несет через плечо в сапетке еще бьющихся серебристых шамаек и, чтоб ближе пройти, лезет через проломанный забор соседа и отдирает от забора зацепившийся зипун. Там баба тащит сухой сук, и слышатся удары топора за углом. Визжат казачата, гоняющие кубари на улицах везде, где вышло ровное место. Через заборы, чтобы не обходить, перелезают бабы. Изо всех труб поднимается душистый дым кизяка. На каждом дворе слышится усиленная хлопотня, предшествующая тишине ночи.

[¶1] Granny Ulítka, the wife of the Cossack cornet who is also teacher in the regimental school, goes out to the gates of her yard like the other women, and waits for the cattle which her daughter Maryánka is driving along the street. Before she has had time fully to open the wattle gate in the fence, an enormous buffalo cow surrounded by mosquitoes rushes up bellowing and squeezes in. Several well-fed cows slowly follow her, their large eyes gazing with recognition at their mistress as they swish their sides with their tails. The beautiful and shapely Maryánka enters at the gate and throwing away her switch quickly slams the gate to and rushes with all the speed of her nimble feet to separate and drive the cattle into their sheds. “Take off your slippers, you devil’s wench!” shouts her mother, “you’ve worn them into holes!” Maryánka is not at all offended at being called a “devil’s wench”, but accepting it as a term of endearment cheerfully goes on with her task. Her face is covered with a kerchief tied round her head. She is wearing a pink smock and a green _beshmet_. She disappears inside the lean-to shed in the yard, following the big fat cattle; and from the shed comes her voice as she speaks gently and persuasively to the buffalo: “Won’t she stand still? What a creature! Come now, come old dear!” Soon the girl and the old woman pass from the shed to the dairy carrying two large pots of milk, the day’s yield. From the dairy chimney rises a thin cloud of _kisyak_ smoke: the milk is being used to make into clotted cream. The girl makes up the fire while her mother goes to the gate. Twilight has fallen on the village. The air is full of the smell of vegetables, cattle, and scented _kisyak_ smoke. From the gates and along the streets Cossack women come running, carrying lighted rags. From the yards one hears the snorting and quiet chewing of the cattle eased of their milk, while in the street only the voices of women and children sound as they call to one another. It is rare on a week-day to hear the drunken voice of a man.

> Russian: Бабука Улитка, жена хорунжего и школьного учителя, так же как и другие, вышла к воротам своего двора и ожидает скотину, которую по улице гонит ее девка Марьянка. Она не успела еще отворить плетня, как громадная буйволица, провожаемая комарами, мыча проламывается сквозь ворота; за ней медленно идут сытые коровы, большими глазами признавая хозяйку и хвостом мерно хлеща себя по бокам. Стройная красавица Марьянка проходит в ворота и, бросая хворостину, закидывает плетень и со всех резвых ног бросается разбивать и загонять на дворе скотину. «Разуйся, чортова девка, —кричит мать: — чувяки-то все истоптала»... Марьяна нисколько не оскорбляется названием чортовой девки и принимает эти слова за ласку и весело продолжает свое дело. Лицо Марьяны закрыто обвязанным платком; на ней розовая рубаха и зеленый бешмет. Она скрывается под навесом двора вслед за жирною крупною скотиной, и только слышится из клети ее голос, нежно уговаривающий буйволицу: «Не постоит! Эка ты! Ну тебя, ну матушка!..» Вскоре приходит девка с старухой из закуты в избушку, и обе несут два большие горшка молока — подой нынешнего дня. Из глиняной трубы избушки скоро поднимается дым кизяка, молоко переделывается в каймак; девка разжигает огонь, а старуха выходит к воротам. Сумерки охватили уже станицу. По всему воздуху разлит запах овоща, скотины и душистого дыма кизяка. У ворот и по улицам везде перебегают казачки, несущие в руках зажженные тряпки. На дворе слышно пыхтенье и спокойная жвачка опроставшейся скотины, и только женские и детские голоса перекликаются по дворам и улицам. В будни редко когда заслышится мужской пьяный голос.

[¶2] One of the Cossack wives, a tall, masculine old woman, approaches Granny Ulítka from the homestead opposite and asks her for a light. In her hand she holds a rag.

> Russian: Одна из казачек, старая, высокая, мужественная женщинаг с противоположного двора подходит к бабуке Улитке просить огня; в руке у нее тряпка.

[¶3] “Have you cleared up, Granny?”

> Russian: — Что, бабука, убрались? — говорит она.

[¶4] “The girl is lighting the fire. Is it fire you want?” says Granny Ulítka, proud of being able to oblige her neighbour.

> Russian: — Девка топит. Аль огоньку надо? — говорит бабука Улитка, гордая тем, что может услужить.

[¶5] Both women enter the hut, and coarse hands unused to dealing with small articles tremblingly lift the lid of a matchbox, which is a rarity in the Caucasus. The masculine-looking new-comer sits down on the doorstep with the evident intention of having a chat.

> Russian: Обе казачки идут в хату; грубые руки, не привыкшие к мелким предметам, с дрожанием сдирают крышку с драгоценной коробочки со спичками, которые составляют редкость на Кавказе. Пришедшая мужественная казачка садится на приступок с очевидным намерением поболтать.

[¶6] “And is your man at the school, Mother?” she asked.

> Russian: — Что твой-то, мать, в школе? — спрашивает пришедшая.

[¶7] “He’s always teaching the youngsters, Mother. But he writes that he’ll come home for the holidays,” said the cornet’s wife.

> Russian: — Все ребят учит, мать. Писал, к празднику будет, — говорит хорунжиха.

[¶8] “Yes, he’s a clever man, one sees; it all comes useful.”

> Russian: — Человек умный ведь; в пользу все.

[¶9] “Of course it does.”

> Russian: — Известно, в пользу.

[¶10] “And my Lukáshka is at the cordon; they won’t let him come home,” said the visitor, though the cornet’s wife had known all this long ago. She wanted to talk about her Lukáshka whom she had lately fitted out for service in the Cossack regiment, and whom she wished to marry to the cornet’s daughter, Maryánka.

> Russian: — А мой Лукаша на кордоне, а домой не пускают, — говорит пришедшая, несмотря на то, что хорунжиха давно это знает. Ей нужно поговорить про своего Лукашу, которого она только собрала в казаки и которого она хочет женить на Марьяне, хорунжевой дочери.

[¶11] “So he’s at the cordon?”

> Russian: — На кордоне и стоит?

[¶12] “He is, Mother. He’s not been home since last holidays. The other day I sent him some shirts by Fómushkin. He says he’s all right, and that his superiors are satisfied. He says they are looking out for _abreks_ again. Lukáshka is quite happy, he says.”

> Russian: — Стоит, мать. С праздника не бывал. Намедни с Фомушкиным рубахи послала. Говорит: ничего, начальство одобряет. У них, баит, опять абреков ищут. Лукаша, говорит, весел, ничего.

[¶13] “Ah well, thank God,” said the cornet’s wife. “‘Snatcher’ is certainly the only word for him.” Lukáshka was surnamed “the Snatcher” because of his bravery in snatching a boy from a watery grave, and the cornet’s wife alluded to this, wishing in her turn to say something agreeable to Lukáshka’s mother. “I thank God, Mother, that he’s a good son! He’s a fine fellow, everyone praises him,” says Lukáshka’s mother. “All I wish is to get him married; then I could die in peace.”

> Russian: — Ну и слава Богу, — говорит хорунжиха. — Урван — одно слово. Лукашка прозван Урваном за молодечество, за то, что казачонка вытащил из воды, урвал. И хорунжиха помянула про это, чтобы с своей стороны сказать приятное Лукашкиной матери. — Благодарю Бога, мать, сын хороший; молодец, все одобряют, — говорит Лукашкина мать. — Только бы женить его, и померла бы спокойно.

[¶14] “Well, aren’t there plenty of young women in the village?” answered the cornet’s wife slyly as she carefully replaced the lid of the matchbox with her horny hands.

> Russian: — Что ж, девок мало ли по станице? — отвечает хитрая хорунжиха, корявыми руками старательно надевая крышку на коробочку со спичками.

[¶15] “Plenty, Mother, plenty,” remarked Lukáshka’s mother, shaking her head. “There’s your girl now, your Maryánka—that’s the sort of girl! You’d have to search through the whole place to find such another!” The cornet’s wife knows what Lukáshka’s mother is after, but though she believes him to be a good Cossack she hangs back: first because she is a cornet’s wife and rich, while Lukáshka is the son of a simple Cossack and fatherless, secondly because she does not want to part with her daughter yet, but chiefly because propriety demands it.

> Russian: — Много, мать, много, — замечает Лукашкина мать и качает головой. — Твоя девка, Марьянушка-то, твоя вот девка, так по полку поискать. Хорунжиха знает намерение Лукашкиной матери, и хотя Лукашка ей кажется хорошим казаком, она отклоняется от этого разговора, во-первых, потому, что она — хорунжиха и богачка, а Лукашка — сын простого казака, сирота. Во-вторых, потому, что не хочется ей скоро расстаться с дочерью. Главное же потому, что приличие того требует.

[¶16] “Well, when Maryánka grows up she’ll be marriageable too,” she answers soberly and modestly.

> Russian: — Что ж, Марьянушка подрастет, также девка будет, — говорит она сдержанно и скромно.

[¶17] “I’ll send the matchmakers to you—I’ll send them! Only let me get the vineyard done and then we’ll come and make our bows to you,” says Lukáshka’s mother. “And we’ll make our bows to Elias Vasílich too.”

> Russian: — Пришлю сватов, пришлю, дай сады уберем, твоей милости кланяться придем, — говорит Лукашкина мать. — Илье Васильевичу кланяться придем.

[¶18] “Elias, indeed!” says the cornet’s wife proudly. “It’s to me you must speak! All in its own good time.”

> Russian: — Что Иляс! — гордо говорит хорунжиха: — со мной говорить надо. На всё свое время.

[¶19] Lukáshka’s mother sees by the stern face of the cornet’s wife that it is not the time to say anything more just now, so she lights her rag with the match and says, rising: “Don’t refuse us, think of my words. I’ll go, it is time to light the fire.”

> Russian: Лукашкина мать по строгому лицу хорунжихи видит, что дальше говорить неудобно, зажигает спичкой тряпку и, приподнимаясь, говорит: — не оставь, мать, попомни эти слова. Пойду, топить надо, — прибавляет она.

[¶20] As she crosses the road swinging the burning rag, she meets Maryánka, who bows.

> Russian: Переходя через улицу и размахивая в вытянутой руке зажженную тряпку, она встречает Марьянку, которая кланяется ей.

[¶21] “Ah, she’s a regular queen, a splendid worker, that girl!” she thinks, looking at the beautiful maiden. “What need for her to grow any more? It’s time she was married and to a good home; married to Lukáshka!”

> Russian: «Краля девка, работница девка, — думает она, глядя на красавицу. — Куда ей расти! Замуж пора, да в хороший дом, замуж за Лукашку».

[¶22] But Granny Ulítka had her own cares and she remained sitting on the threshold thinking hard about something, till the girl called her.

> Russian: У бабуки же Улитки своя забота, и она как сидела на пороге, так и остается, и о чем-то трудно думает, до тех пор пока девка не позвала ее.

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/6/#p-N

[¶0] The male population of the village spend their time on military expeditions and in the cordon—or “at their posts”, as the Cossacks say. Towards evening, that same Lukáshka the Snatcher, about whom the old women had been talking, was standing on a watch-tower of the Nízhni-Protótsk post situated on the very banks of the Térek. Leaning on the railing of the tower and screwing up his eyes, he looked now far into the distance beyond the Térek, now down at his fellow Cossacks, and occasionally he addressed the latter. The sun was already approaching the snowy range that gleamed white above the fleecy clouds. The clouds undulating at the base of the mountains grew darker and darker. The clearness of evening was noticeable in the air. A sense of freshness came from the woods, though round the post it was still hot. The voices of the talking Cossacks vibrated more sonorously than before. The moving mass of the Térek’s rapid brown waters contrasted more vividly with its motionless banks. The waters were beginning to subside and here and there the wet sands gleamed drab on the banks and in the shallows. The other side of the river, just opposite the cordon, was deserted; only an immense waste of low-growing reeds stretched far away to the very foot of the mountains. On the low bank, a little to one side, could be seen the flat-roofed clay houses and the funnel-shaped chimneys of a Chéchen village. The sharp eyes of the Cossack who stood on the watch-tower followed, through the evening smoke of the pro-Russian village, the tiny moving figures of the Chéchen women visible in the distance in their red and blue garments.

> Russian: Мужское население станицы живет в походах и на кордонах, или постах, как называют казаки. Тот самый Лукашка-Урван, про которого говорили старухи в станице, перед вечером, стоял на вышке Нижне-Протоцкого поста. Нижне-Протоцкий пост — на самом берегу Терека. Облокотившись на перильцы вышки, он щурясь поглядывал то на даль за Тереком, то вниз на товарищей казаков и изредка заговаривал с ними. Солнце уже приближалось к снеговому хребту, белевшему над курчавыми облаками. Облака, волнуясь у его подошвы, принимали более и более темные тени. В воздухе разливалась вечерняя прозрачность. Из заросшего дикого леса тянуло свежестью, но около поста еще было жарко. Голоса разговаривавших казаков звучнее раздавались и стояли в воздухе. Коричневый быстрый Терек отчетливей отделялся от неподвижных берегов всею своею подвигающеюся массой. Он начинал сбывать, и кое-где мокрый песок бурел на берегах и на отмелях. Прямо против кордона, на том берегу, всё было пусто; только низкие бесконечные и пустынные камыши тянулись до самых гор. Немного в стороне виднелись на низком берегу глиняные дома, плоские крыши и воронкообразные трубы чеченского аула. Зоркие глаза казака, стоявшего на вышке, следили в вечернем дыму мирного аула за движущимися фигурами издалека видневшихся чеченок в синих и красных одеждах.

[¶1] Although the Cossacks expected _abreks_ to cross over and attack them from the Tartar side at any moment, especially as it was May when the woods by the Térek are so dense that it is difficult to pass through them on foot and the river is shallow enough in places for a horseman to ford it, and despite the fact that a couple of days before a Cossack had arrived with a circular from the commander of the regiment announcing that spies had reported the intention of a party of some eight men to cross the Térek, and ordering special vigilance—no special vigilance was being observed in the cordon. The Cossacks, unarmed and with their horses unsaddled just as if they were at home, spent their time some in fishing, some in drinking, and some in hunting. Only the horse of the man on duty was saddled, and with its feet hobbled was moving about by the brambles near the wood, and only the sentinel had his Circassian coat on and carried a gun and sword. The corporal, a tall thin Cossack with an exceptionally long back and small hands and feet, was sitting on the earth-bank of a hut with his _beshmet_ unbuttoned. On his face was the lazy, bored expression of a superior, and having shut his eyes he dropped his head upon the palm first of one hand and then of the other. An elderly Cossack with a broad greyish-black beard was lying in his shirt, girdled with a black strap, close to the river and gazing lazily at the waves of the Térek as they monotonously foamed and swirled. Others, also overcome by the heat and half naked, were rinsing clothes in the Térek, plaiting a fishing line, or humming tunes as they lay on the hot sand of the river bank. One Cossack, with a thin face much burnt by the sun, lay near the hut evidently dead drunk, by a wall which though it had been in shadow some two hours previously was now exposed to the sun’s fierce slanting rays.

> Russian: Несмотря на то, что казаки каждый час ожидали переправы и нападения абреков с татарской стороны, особенно в мае месяце, когда лес по Тереку так густ, что пешему трудно пролезть чрез него, а река так мелка, что кое-где можно переезжать ее в брод, и несмотря на то, что дня два тому назад прибегал от полкового командира казак с цыдулкой, в которой значилось, что, по полученным чрез лазутчиков сведениям, партия в восемь человек намерена переправиться через Терек, и потому предписывается наблюдать особую осторожность, — на кордоне не соблюдалось особенной осторожности. Казаки, как дома, без оседланных лошадей, без оружия, занимались кто рыбною ловлей, кто пьянством, кто охотой. Только лошадь дежурного оседланная ходила в треноге по тернам около леса, и только часовой казак был в черкеске, ружье и шашке. Урядник, высокий худощавый казак, с чрезвычайно длинною спиной и маленькими ногами и руками, в одном расстегнутом бешмете сидел на завалине избы и с выражением начальнической лени и скуки, закрыв глаза, переваливал голову с руки на руку. Пожилой казак с широкою, седоватою, черною бородой, в одной подпоясанной черным ремнем рубахе, лежал у самой воды и лениво смотрел на однообразный, бурливший и заворачивающий Терек. Другие, также измученные жаром, полураздетые, кто полоскал белье в Тереке, кто вязал уздечку, кто лежал на земле, мурлыкая песню, на горячем песке берега. Один из казаков с худым и черно-загорелым лицом, видимо мертвецки пьяный, лежал навзничь у одной из стен избы, часа два тому назад бывшей в тени, но на которую теперь прямо падали жгучие косые лучи.

[¶2] Lukáshka, who stood on the watch-tower, was a tall handsome lad about twenty years old and very like his mother. His face and whole build, in spite of the angularity of youth, indicated great strength, both physical and moral. Though he had only lately joined the Cossacks at the front, it was evident from the expression of his face and the calm assurance of his attitude that he had already acquired the somewhat proud and warlike bearing peculiar to Cossacks and to men generally who continually carry arms, and that he felt he was a Cossack and fully knew his own value. His ample Circassian coat was torn in some places, his cap was on the back of his head Chéchen fashion, and his leggings had slipped below his knees. His clothing was not rich, but he wore it with that peculiar Cossack foppishness which consists in imitating the Chéchen brave. Everything on a real brave is ample, ragged, and neglected, only his weapons are costly. But these ragged clothes and these weapons are belted and worn with a certain air and matched in a certain manner, neither of which can be acquired by everybody and which at once strike the eye of a Cossack or a hillsman. Lukáshka had this resemblance to a brave. With his hands folded under his sword, and his eyes nearly closed, he kept looking at the distant Tartar village. Taken separately his features were not beautiful, but anyone who saw his stately carriage and his dark-browed intelligent face would involuntarily say, “What a fine fellow!”

> Russian: Лукашка, стоявший на вышке, был высокий, красивый малый, лет двадцати, очень похожий на мать. Лицо и всё сложение его, несмотря на угловатость молодости, выражали большую физическую и нравственную силу. Несмотря на то, что он недавно был собран в строевые, по широкому выражению его лица и спокойной уверенности позы видно было, что он уже успел принять свойственную казакам и вообще людям, постоянно носящим оружие, воинственную и несколько гордую осанку, что он казак и знает себе цену не ниже настоящей. Широкая черкеска была кое-где порвана, шапка была заломлена назад по-чеченски, ноговицы спущены ниже колен. Одежа его была небогатая, но она сидела на нем с тою особою казацкою щеголеватостью, которая состоит в подражании чеченским джигитам. На настоящем джигите всё всегда широко, оборвано, небрежно; одно оружие богато. Но надето, подпоясано и пригнано это оборванное платье и оружие одним известным образом, который дается не каждому и который сразу бросается в глаза казаку или горцу. Лукашка имел этот вид джигита. Заложив руки за шашку и щуря глаза, он всё вглядывался в дальний аул. Порознь черты лица его были нехороши, но, взглянув сразу на его статное сложение и чернобровое умное лицо, всякий невольно сказал бы: «молодец малый!»

[¶3] “Look at the women, what a lot of them are walking about in the village,” said he in a sharp voice, languidly showing his brilliant white teeth and not addressing anyone in particular.

> Russian: — Баб-то, баб-то в ауле что высыпало! — сказал он резким голосом, лениво раскрывая яркие белые зубы и не обращаясь ни к кому в особенности.

[¶4] Nazárka who was lying below immediately lifted his head and remarked:

> Russian: Назарка, лежавший внизу, тотчас же торопливо поднял голову и заметил:

[¶5] “They must be going for water.”

> Russian: — За водой, должно, идут.

[¶6] “Supposing one scared them with a gun?” said Lukáshka, laughing, “Wouldn’t they be frightened?”

> Russian: — Из ружья бы пугнуть, — сказал Лукашка, посмеиваясь, — то-то бы переполошились!

[¶7] “It wouldn’t reach.”

> Russian: — Не донесет.

[¶8] “What! Mine would carry beyond. Just wait a bit, and when their feast comes round I’ll go and visit Giréy Khan and drink _buza_ there,” said Lukáshka, angrily swishing away the mosquitoes which attached themselves to him.

> Russian: — Вона! Мое через перенесет. Вот дай срок, их праздник будет, пойду к Гирей-хану в гости, бузу пить, — сказал Лукашка, сердито отмахиваясь от липнувших к нему комаров.

[¶9] A rustling in the thicket drew the Cossack’s attention. A pied mongrel half-setter, searching for a scent and violently wagging its scantily furred tail, came running to the cordon. Lukáshka recognized the dog as one belonging to his neighbour, Uncle Eróshka, a hunter, and saw, following it through the thicket, the approaching figure of the hunter himself.

> Russian: Шорох в чаще обратил внимание казаков. Пестрый лягавый ублюдок, отыскивая след и усиленно махая облезлым хвостом, подбегал к кордону. Лукашка узнал собаку соседа охотника, дяди Ерошки, и вслед за ней разглядел в чаще подвигавшуюся фигуру самого охотника.

[¶10] Uncle Eróshka was a gigantic Cossack with a broad, snow-white beard and such broad shoulders and chest that in the wood, where there was no one to compare him with, he did not look particularly tall, so well proportioned were his powerful limbs. He wore a tattered coat and, over the bands with which his legs were swathed, sandals made of undressed deer’s hide tied on with strings; while on his head he had a rough little white cap. He carried over one shoulder a screen to hide behind when shooting pheasants, and a bag containing a hen for luring hawks, and a small falcon; over the other shoulder, attached by a strap, was a wild cat he had killed; and stuck in his belt behind were some little bags containing bullets, gunpowder, and bread, a horse’s tail to swish away the mosquitoes, a large dagger in a torn scabbard smeared with old bloodstains, and two dead pheasants. Having glanced at the cordon he stopped.

> Russian: Дядя Ерошка был огромного роста казак, с седою как лунь широкою бородой и такими широкими плечами и грудью, что в лесу, где не с кем было сравнить его, он казался невысоким: так соразмерны были все его сильные члены. На нем был оборванный подоткнутый зипун, на ногах обвязанные веревочками по онучам оленьи поршни и растрепанная белая шапчонка. За спиной он нес чрез одно плечо кобылку и мешок с курочкой и копчиком для приманки ястреба; чрез другое плечо он нес на ремне дикую убитую кошку; на спине за поясом заткнуты были мешочек с пулями, порохом и хлебом, конский хвост, чтоб отмахиваться от комаров, большой кинжал с прорванными ножнами, испачканными старою кровью, и два убитые фазана. Взглянув на кордон, он остановился.

[¶11] “Hy, Lyam!” he called to the dog in such a ringing bass that it awoke an echo far away in the wood; and throwing over his shoulder his big gun, of the kind the Cossacks call a “flint”, he raised his cap.

> Russian: — Гей, Лям! — крикнул он на собаку таким заливистым басом, что далеко в лесу отозвалось эхо, и, перекинув на плечо огромное пистонное ружье, называемое у казаков флинтой, приподнял шапку.

[¶12] “Had a good day, good people, eh?” he said, addressing the Cossacks in the same strong and cheerful voice, quite without effort, but as loudly as if he were shouting to someone on the other bank of the river.

> Russian: — Здорово дневали, добрые люди! Гей! — обратился он к казакамъ тем же сильным и веселым голосом, без всякого усилия, но так громко, как будто кричал кому-нибудь на другую сторону реки.

[¶13] “Yes, yes, Uncle!” answered from all sides the voices of the young Cossacks.

> Russian: — Здорово, дядя! Здорово! — весело отозвались с разных сторон молодые голоса казаков.

[¶14] “What have you seen? Tell us!” shouted Uncle Eróshka, wiping the sweat from his broad red face with the sleeve of his coat.

> Russian: — Что видали? Сказывай! — прокричал дядя Ерошка, отирая рукавом черкески пот с красного широкого лица.

[¶15] “Ah, there’s a vulture living in the plane tree here, Uncle. As soon as night comes he begins hovering round,” said Nazárka, winking and jerking his shoulder and leg.

> Russian: — Слышь, дядя! Какой ястреб вò-тут на чинаре живет! Как вечер, так и вьется, — сказал Назарка, подмигивая глазом и подергивая плечом и ногою.

[¶16] “Come, come!” said the old man incredulously.

> Russian: — Ну, ты! — недоверчиво сказал старик.

[¶17] “Really, Uncle! You must keep watch,” replied Nazárka with a laugh.

> Russian: — Право, дядя, ты посиди, — подтвердил Назарка, посмеиваясь.

[¶18] The other Cossacks began laughing.

> Russian: Казаки засмеялись.

[¶19] The wag had not seen any vulture at all, but it had long been the custom of the young Cossacks in the cordon to tease and mislead Uncle Eróshka every time he came to them.

> Russian: Шутник не видал никакого ястреба; но у молодых казаков на кордоне давно вошло в обычай дразнить и обманывать дядю Ерошку всякий раз, как он приходил к ним.

[¶20] “Eh, you fool, always lying!” exclaimed Lukáshka from the tower to Nazárka.

> Russian: — Э, дурак, только брехать! — проговорил Лукашка с вышки на Назарку.

[¶21] Nazárka was immediately silenced.

> Russian: Назарка тотчас же замолк.

[¶22] “It must be watched. I’ll watch,” answered the old man to the great delight of all the Cossacks. “But have you seen any boars?”

> Russian: — Надо посидеть. Посижу, — отозвался старик к великому удовольствию всех казаков. — А свиней видали?

[¶23] “Watching for boars, are you?” said the corporal, bending forward and scratching his back with both hands, very pleased at the chance of some distraction. “It’s _abreks_ one has to hunt here and not boars! You’ve not heard anything, Uncle, have you?” he added, needlessly screwing up his eyes and showing his close-set white teeth.

> Russian: — Легко ли! Свиней смотреть! — сказал урядник, очень довольный случаю развлечься, переваливаясь и обеими руками почесывая свою длинную спину. — Тут абреков ловить, а не свиней надо. Ты ничего не слыхал, дядя, а? — прибавил он, без причины щурясь и открывая белые сплошные зубы.

[¶24] “_Abreks_,” said the old man. “No, I haven’t. I say, have you any _chikhir?_ Let me have a drink, there’s a good man. I’m really quite done up. When the time comes I’ll bring you some fresh meat, I really will. Give me a drink!” he added.

> Russian: — Абреков-то? — проговорил старик; — не, не слыхал. А что чихирь есть? Дай испить, добрый человек. Измаялся, право. Я тебе, вот дай срок, свежинки принесу, право, принесу. Поднеси, — прибавил он.

[¶25] “Well, and are you going to watch?” inquired the corporal, as though he had not heard what the other said.

> Russian: — Ты что ж посидеть, что ли, хочешь? — спросил урядник, как будто не расслышав, что сказал тот.

[¶26] “I did mean to watch tonight,” replied Uncle Eróshka. “Maybe, with God’s help, I shall kill something for the holiday. Then you shall have a share, you shall indeed!” “Uncle! Hallo, Uncle!” called out Lukáshka sharply from above, attracting everybody’s attention. All the Cossacks looked up at him. “Just go to the upper water-course, there’s a fine herd of boars there. I’m not inventing, really! The other day one of our Cossacks shot one there. I’m telling you the truth,” added he, readjusting the musket at his back and in a tone that showed he was not joking.

> Russian: — Хотел ночку посидеть, — отвечал дядя Ерошка: — може к празднику и даст Бог, замордую чтò; тогда и тебе дам, право! — Дядя! Ау! Дядя! — резко крикнул сверху Лука, обращая на себя внимание, и все казаки оглянулись на Лукашку. — Ты к верхнему протоку сходи, там табун важный ходит. Я не вру. Пра! Намеднись наш казак одного стрелил. Правду говорю, — прибавил он, поправляя за спиной винтовку и таким голосом, что видно было, что он не смеется.

[¶27] “Ah! Lukáshka the Snatcher is here!” said the old man, looking up. “Where has he been shooting?”

> Russian: — Э, Лукашка-Урван здесь! — сказал старик, взглядывая кверху. — Кое место стрелил?

[¶28] “Haven’t you seen? I suppose you’re too young!” said Lukáshka. “Close by the ditch,” he went on seriously with a shake of the head. “We were just going along the ditch when all at once we heard something crackling, but my gun was in its case. Elias fired suddenly ... But I’ll show you the place, it’s not far. You just wait a bit. I know every one of their footpaths ... Daddy Mósev,” said he, turning resolutely and almost commandingly to the corporal, “it’s time to relieve guard!” and holding aloft his gun he began to descend from the watch-tower without waiting for the order.

> Russian: — А ты и не видал! Маленький видно, — сказал Лукашка.— У самой у канавы, дядя, — прибавил он серьезно, встряхивая головой. — Шли мы так-то по канаве, как он затрещит, а у меня ружье в чехле было. Иляска как лопнет.... Да я тебе покажу, дядя, кое место, — недалече. Вот дай срок. Я, брат, все его дорожки знаю. Дядя Мосев! — прибавил он решительно и почти повелительно уряднику: — пора сменять! — и, подобрав ружье, не дожидаясь приказания, стал сходить с вышки.

[¶29] “Come down!” said the corporal, after Lukáshka had started, and glanced round. “Is it your turn, Gúrka? Then go ... True enough your Lukáshka has become very skilful,” he went on, addressing the old man. “He keeps going about just like you, he doesn’t stay at home. The other day he killed a boar.”

> Russian: — Сходи! — сказал уже после урядник, оглядываясь вокруг себя. — Твои часы, что ли, Гурка? Иди! И то ловок стал Лукашка твой, — прибавил урядник, обращаясь к старику. — Все как ты ходит, дома не посидит; намедни убил одного.

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/7/#p-N

[¶0] The sun had already set and the shades of night were rapidly spreading from the edge of the wood. The Cossacks finished their task round the cordon and gathered in the hut for supper. Only the old man still stayed under the plane tree watching for the vulture and pulling the string tied to the falcon’s leg, but though a vulture was really perching on the plane tree it declined to swoop down on the lure. Lukáshka, singing one song after another, was leisurely placing nets among the very thickest brambles to trap pheasants. In spite of his tall stature and big hands every kind of work, both rough and delicate, prospered under Lukáshka’s fingers.

> Russian: Солнце уже скрылось, и ночные тени быстро надвигались со стороны леса. Казаки кончили свои занятия около кордона и собрались к ужину в избу. Только старик, все еще ожидая ястреба и подергивая привязанного за ногу копчика, оставался под чинарой. Ястреб сидел на дереве, но не спускался на курочку. Лукашка неторопливо улаживал в самой чаще тернов, на фазаньей тропке, петли для ловли фазанов и пел одну песню за другою. Несмотря на высокий рост и большие руки, видно было, что всякая работа, крупная и мелкая, спорилась в руках Лукашки.

[¶1] “Hallo, Luke!” came Nazárka’s shrill, sharp voice calling him from the thicket close by. “The Cossacks have gone in to supper.”

> Russian: — Гей, Лука! — послышался ему недалеко из чащи пронзительно-звучный голос Назарки. — Казаки ужинать пошли.

[¶2] Nazárka, with a live pheasant under his arm, forced his way through the brambles and emerged on the footpath.

> Russian: Назарка с живым фазаном под мышкой, продираясь через терны, вылез на тропинку.

[¶3] “Oh!” said Lukáshka, breaking off in his song, “where did you get that cock pheasant? I suppose it was in my trap?”

> Russian: — О! — сказал Лукашка замолкая: — где петуха-то взял? Должно мой пружок...

[¶4] Nazárka was of the same age as Lukáshka and had also only been at the front since the previous spring.

> Russian: Назарка был одних лет с Лукашкой и тоже с весны только поступил в строевые.

[¶5] He was plain, thin and puny, with a shrill voice that rang in one’s ears. They were neighbours and comrades. Lukáshka was sitting on the grass cross-legged like a Tartar, adjusting his nets.

> Russian: Он был малый некрасивый, худенький, мозглявый, с визгливым голосом, который так и звенел в ушах. Они были соседи и товарищи с Лукою. Лукашка сидел по-татарски на траве и улаживал петли.

[¶6] “I don’t know whose it was—yours, I expect.”

> Russian: — Не знаю чей. Должно твой.

[¶7] “Was it beyond the pit by the plane tree? Then it is mine! I set the nets last night.”

> Russian: — За ямой, что ль, у чинары? Мой и есть, вчера постановил.

[¶8] Lukáshka rose and examined the captured pheasant. After stroking the dark burnished head of the bird, which rolled its eyes and stretched out its neck in terror, Lukáshka took the pheasant in his hands.

> Russian: Лукашка встал и посмотрел пойманного фазана. Погладив рукой по темно-сизой голове, которую петух испуганно вытягивал, закатывая глаза, он взял его в руки.

[¶9] “We’ll have it in a pilau tonight. You go and kill and pluck it.”

> Russian: — Нынче пилав сделаем; ты поди зарежь да ощипи.

[¶10] “And shall we eat it ourselves or give it to the corporal?”

> Russian: — Что ж, сами съедим, или уряднику отдать?

[¶11] “He has plenty!”

> Russian: — Будет с него.

[¶12] “I don’t like killing them,” said Nazárka.

> Russian: — Боюсь я их резать, — сказал Назарка.

[¶13] “Give it here!”

> Russian: — Давай сюда.

[¶14] Lukáshka drew a little knife from under his dagger and gave it a swift jerk. The bird fluttered, but before it could spread its wings the bleeding head bent and quivered.

> Russian: Лукашка достал ножичек из-под кинжала и быстро дернул им. Петух встрепенулся, но не успел расправить крылья, как уже окровавленная голова загнулась и забилась.

[¶15] “That’s how one should do it!” said Lukáshka, throwing down the pheasant. “It will make a fat pilau.”

> Russian: — Вот так-то делай! — проговорил Лукашка, бросая петуха. — Жирный пилав будет.

[¶16] Nazárka shuddered as he looked at the bird.

> Russian: Назарка вздрогнул, глядя на петуха.

[¶17] “I say, Lukáshka, that fiend will be sending us to the ambush again tonight,” he said, taking up the bird. (He was alluding to the corporal.) “He has sent Fómushkin to get wine, and it ought to be his turn. He always puts it on us.”

> Russian: — А слышь, Лука, опять нас в секрет пошлет чорт-то, — прибавил он, поднимая фазана и под чортом разумея урядника. — Фомушкина за чихирем услал, его черед был. Котору ночь ходим! Только на нас и выезжает.

[¶18] Lukáshka went whistling along the cordon.

> Russian: Лукашка посвистывая пошел по кордону

[¶19] “Take the string with you,” he shouted.

> Russian: — Захвати бечевку-то! — крикнул он.

[¶20] Nazirka obeyed.

> Russian: Назарка повиновался.

[¶21] “I’ll give him a bit of my mind today, I really will,” continued Nazárka. “Let’s say we won’t go; we’re tired out and there’s an end of it! No, really, you tell him, he’ll listen to you. It’s too bad!” “Get along with you! What a thing to make a fuss about!” said Lukáshka, evidently thinking of something else. “What bosh! If he made us turn out of the village at night now, that would be annoying: there one can have some fun, but here what is there? It’s all one whether we’re in the cordon or in ambush. What a fellow you are!”

> Russian: — Я ему нынче скажу, право, скажу, — продолжал Назарка — Скажем: не пойдем, измучились, да и всё тут. Скажи, право, он тебя послушает. А то чтò это! — Вò нашел о чем толковать! — сказал Лукашка, видимо думая о другом: — дряни-то! Добро бы из станицы на ночь выгонял, обидно бы было. Там погуляешь, а тут что? Что на кордоне, что в секрете, всё одно. Эка ты!..

[¶22] “And are you going to the village?”

> Russian: — А в станицу придешь?

[¶23] “I’ll go for the holidays.”

> Russian: — На праздник пойду.

[¶24] “Gúrka says your Dunáyka is carrying on with Fómushkin,” said Nazárka suddenly.

> Russian: — Сказывал Гурка, твоя Дунайка с Фомушкиным гуляет, — вдруг сказал Назарка.

[¶25] “Well, let her go to the devil,” said Lukáshka, showing his regular white teeth, though he did not laugh. “As if I couldn’t find another!”

> Russian: — А чорт с ней! — отвечал Лукашка, оскаливая сплошные белые зубы, но не смеясь. — Разве я другой не найду.

[¶26] “Gúrka says he went to her house. Her husband was out and there was Fómushkin sitting and eating pie. Gúrka stopped awhile and then went away, and passing by the window he heard her say, ‘He’s gone, the fiend.... Why don’t you eat your pie, my own? You needn’t go home for the night,’ she says. And Gúrka under the window says to himself, ‘That’s fine!’”

> Russian: — Как сказывал Гурка-то: пришел, говорит, он к ней, а мужа нет. Фомушкин сидит, пирог ест. Он посидел, да и пошел; под окном, слышит, она и говорит: «ушел чорт-то. Что, родной, пирожка не ешь? А спать, говорит, домой не ходи». А он и говорит из-под окна: «славно».

[¶27] “You’re making it up.”

> Russian: — Врешь!

[¶28] “No, quite true, by Heaven!”

> Russian: — Право, ей-Богу.

[¶29] “Well, if she’s found another let her go to the devil,” said Lukáshka, after a pause. “There’s no lack of girls and I was sick of her anyway.”

> Russian: Лукашка помолчал. — А другого нашла, чорт с ней: девок мало ли? Она мне и то постыла.

[¶30] “Well, see what a devil you are!” said Nazárka. “You should make up to the cornet’s girl, Maryánka. Why doesn’t she walk out with any one?”

> Russian: — Вот ты чорт какой! — сказал Назарка. — Ты бы к Марьянке хорунжиной подъехал. Что она ни с кем не гуляет?

[¶31] Lukáshka frowned. “What of Maryánka? They’re all alike,” said he.

> Russian: Лукашка нахмурился. — Что Марьянка! Всё одно! — сказал он.

[¶32] “Well, you just try...”

> Russian: — Да вот сунься-ка...

[¶33] “What do you think? Are girls so scarce in the village?”

> Russian: — А ты чтò думаешь? Да мало ли их по станице?

[¶34] And Lukáshka recommenced whistling, and went along the cordon pulling leaves and branches from the bushes as he went. Suddenly, catching sight of a smooth sapling, he drew the knife from the handle of his dagger and cut it down. “What a ramrod it will make,” he said, swinging the sapling till it whistled through the air.

> Russian: И Лукашка опять засвистал и пошел к кордону, обрывая листья с сучьев. Проходя по кустам, он вдруг остановился, заметив гладкое деревцо, вынул из-под кинжала ножик и вырезал. — То-то шомпол будет, — сказал он, свистя в воздухе прутом.

[¶35] The Cossacks were sitting round a low Tartar table on the earthen floor of the clay-plastered outer room of the hut, when the question of whose turn it was to lie in ambush was raised. “Who is to go tonight?” shouted one of the Cossacks through the open door to the corporal in the next room.

> Russian: Казаки сидели за ужином в мазаных сенях кордона, на земляном полу, вокруг низкого татарского столика, когда речь зашла о череде в секрет. — Кому ж нынче итти? — крикнул один из казаков, обращаясь к уряднику в отворенную дверь хаты.

[¶36] “Who is to go?” the corporal shouted back. “Uncle Burlák has been and Fómushkin too,” said he, not quite confidently. “You two had better go, you and Nazárka,” he went on, addressing Lukáshka. “And Ergushóv must go too; surely he has slept it off?”

> Russian: — Да кому итти? — отозвался урядник. — Дядя Бурлак ходил, Фомушкин ходил, — сказал он не совсем уверенно. — Идите вы, что ли? Ты да Назар, — обратился он к Луке, — да Ергушов пойдет; авось проспался.

[¶37] “You don’t sleep it off yourself so why should he?” said Nazárka in a subdued voice.

> Russian: — Ты-то не просыпаешься, так ему как же! — сказал Назарка вполголоса.

[¶38] The Cossacks laughed.

> Russian: Казаки засмеялись.

[¶39] Ergushóv was the Cossack who had been lying drunk and asleep near the hut. He had only that moment staggered into the room rubbing his eyes.

> Russian: Ергушов был тот самый казак, который пьяный спал у избы. Он только что, протирая глаза, ввалился в сени.

[¶40] Lukáshka had already risen and was getting his gun ready.

> Russian: Лукашка в это время, встав, справлял ружье.

[¶41] “Be quick and go! Finish your supper and go!” said the corporal; and without waiting for an expression of consent he shut the door, evidently not expecting the Cossack to obey. “Of course,” thought he, “if I hadn’t been ordered to I wouldn’t send anyone, but an officer might turn up at any moment. As it is, they say eight _abreks_ have crossed over.”

> Russian: — Да скорей идите; поужинайте и идите, — сказал урядник. И, не ожидая выражения согласия, урядник затворил дверь, видимо мало надеясь на послушание казаков. — Кабы не приказано было, я бы не послал, а то, гляди, сотник набежит. И то, говорят, восемь человек абреков переправилось.

[¶42] “Well, I suppose I must go,” remarked Ergushóv, “it’s the regulation. Can’t be helped! The times are such. I say, we must go.”

> Russian: — Чтò ж, итти надо, — говорил Ергушов: — порядок! Нельзя, время такое. Я говорю, итти надо.

[¶43] Meanwhile Lukáshka, holding a big piece of pheasant to his mouth with both hands and glancing now at Nazárka, now at Ergushóv, seemed quite indifferent to what passed and only laughed at them both. Before the Cossacks were ready to go into ambush. Uncle Eróshka, who had been vainly waiting under the plane tree till night fell, entered the dark outer room.

> Russian: Лукашка между тем, держа обеими руками передо ртом большой кусок фазана и поглядывая то на урядника, то на Назарку, казалось, был совершенно равнодушен к тому, чтò происходило, и смеялся над обоими. Казаки еще не успели убраться в секрет, когда дядя Ерошка, до ночи напрасно просидевший под чинарой, вошел в темные сени.

[¶44] “Well, lads,” his loud bass resounded through the low-roofed room drowning all the other voices, “I’m going with you. You’ll watch for Chéchens and I for boars!”

> Russian: — Ну, ребята, — загудел в низких сенях его бас, покрывавший все голоса, — вот и я с вами пойду. Вы на чеченцев, а я на свиней сидеть буду.

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/8/#p-N

[¶0] It was quite dark when Uncle Eróshka and the three Cossacks, in their cloaks and shouldering their guns, left the cordon and went towards the place on the Térek where they were to lie in ambush. Nazárka did not want to go at all, but Lukáshka shouted at him and they soon started. After they had gone a few steps in silence the Cossacks turned aside from the ditch and went along a path almost hidden by reeds till they reached the river. On its bank lay a thick black log cast up by the water. The reeds around it had been recently beaten down.

> Russian: Было уже совсем темно, когда дядя Ерошка и трое казаков с кордона, в бурках и с ружьями за плечами прошли вдоль по Тереку на место, назначенное для секрета. Назарка вовсе не хотел итти, но Лука крикнул на него, и они живо собрались. Пройдя молча несколько шагов, казаки свернули с канавы и по чуть заметной тропинке в камышах подошли к Тереку. У берега лежало толстое черное бревно, выкинутое водой, и камыш вокруг бревна был свежо примят.

[¶1] “Shall we lie here?” asked Nazárka.

> Russian: — Здесь что ль сидеть? — сказал Назарка.

[¶2] “Why not?” answered Lukáshka. “Sit down here and I’ll be back in a minute. I’ll only show Daddy where to go.”

> Russian: — А то чего ж? — сказал Лукашка: — садись здесь, а я живо приду, только дяде укажу.

[¶3] “This is the best place; here we can see and not be seen,” said Ergushóv, “so it’s here we’ll lie. It’s a first-rate place!”

> Russian: — Самое тут хорошее место: нас не видать, а нам видно, — сказал Ергушов: — тут и сидеть; самое первое место.

[¶4] Nazárka and Ergushóv spread out their cloaks and settled down behind the log, while Lukáshka went on with Uncle Eróshka.

> Russian: Назарка с Ергушовым, разостлав бурки, расположились за бревном, а Лукашка пошел дальше с дядей Ерошкой.

[¶5] “It’s not far from here. Daddy,” said Lukáshka, stepping softly in front of the old man; “I’ll show you where they’ve been—I’m the only one that knows, Daddy.” “Show me! You’re a fine fellow, a regular Snatcher!” replied the old man, also whispering.

> Russian: — Вот тут недалече, дядя, — сказал Лукашка, неслышно ступая вперед старика: — я укажу, где прошли. Я, брат, один знаю. — Укажь; ты молодец, Урван, — так же шопотом отвечал старик.

[¶6] Having gone a few steps Lukáshka stopped, stooped down over a puddle, and whistled. “That’s where they come to drink, d’you see?” He spoke in a scarcely audible voice, pointing to fresh hoof-prints.

> Russian: Пройдя несколько шагов, Лукашка остановился, нагнулся над лужицей и свистнул. — Вот где пить прошли, видишь, что ль? — чуть слышно сказал он, указывая на свежий след.

[¶7] “Christ bless you,” answered the old man. “The boar will be in the hollow beyond the ditch,” he added. “I’ll watch, and you can go.”

> Russian: — Спаси тебя Христос, — отвечал старик: — карга за канавой в котлубани будет, — прибавил он. — Я посижу, а ты ступай.

[¶8] Lukáshka pulled his cloak up higher and walked back alone, throwing swift glances now to the left at the wall of reeds, now to the Térek rushing by below the bank. “I daresay he’s watching or creeping along somewhere,” thought he of a possible Chéchen hillsman. Suddenly a loud rustling and a splash in the water made him start and seize his musket. From under the bank a boar leapt up—his dark outline showing for a moment against the glassy surface of the water and then disappearing among the reeds. Lukáshka pulled out his gun and aimed, but before he could fire the boar had disappeared in the thicket. Lukáshka spat with vexation and went on. On approaching the ambuscade he halted again and whistled softly. His whistle was answered and he stepped up to his comrades.

> Russian: Лукашка вскинул выше бурку и один пошел назад по берегу, быстро поглядывая то налево на стену камышей, то на Терек, бурливший подле под берегом. «Ведь тоже караулит или ползет где-нибудь», подумал он про чеченца. Вдруг сильный шорох и плесканье в воде заставили его вздрогнуть и схватиться за винтовку. Из-под берега, отдуваясь, выскочил кабан, и черная фигура, отделившись на мгновенье от глянцевитой поверхности воды, скрылась в камышах. Лука быстро выхватил ружье, приложился, но не успел выстрелить; кабан уже скрылся в чаще. Плюнув с досады, он пошел дальше. Подходя к месту секрета, он снова приостановился и слегка свистнул. Свисток откликнулся, и он подошел к товарищам.

[¶9] Nazárka, all curled up, was already asleep. Ergushóv sat with his legs crossed and moved slightly to make room for Lukáshka.

> Russian: Назарка, свернувшись, уже спал. Ергушов сидел, поджав под себя ноги, и немного посторонился, чтобы дать место Лукашке.

[¶10] “How jolly it is to sit here! It’s really a good place,” said he. “Did you take him there?”

> Russian: — Как сидеть весело, право, место хорошее, — сказал он. — Проводил?

[¶11] “Showed him where,” answered Lukáshka, spreading out his cloak. “But what a big boar I roused just now close to the water! I expect it was the very one! You must have heard the crash?”

> Russian: — Указал, — отвечал Лукашка, расстилая бурку. — А сейчас какого здорового кабана у самой воды стронул. Должно тот самый! Ты небось слышал, как затрещал?

[¶12] “I did hear a beast crashing through. I knew at once it was a beast. I thought to myself: ‘Lukáshka has roused a beast,’” Ergushóv said, wrapping himself up in his cloak. “Now I’ll go to sleep,” he added. “Wake me when the cocks crow. We must have discipline. I’ll lie down and have a nap, and then you will have a nap and I’ll watch—that’s the way.”

> Russian: — Слышал, как затрещал зверь, я сейчас узнал, что зверь. Так и думаю: Лукашка зверя спугнул, — сказал Ергушов завертываясь в бурку. — Я теперь засну, — прибавил он: ты разбуди после петухов; потому, порядок надо. Я засну, поспим; а там ты заснешь, я посижу... Так-то.

[¶13] “Luckily I don’t want to sleep,” answered Lukáshka.

> Russian: — Я и спать, спасибо, не хочу, — ответил Лукашка.

[¶14] The night was dark, warm, and still. Only on one side of the sky the stars were shining, the other and greater part was overcast by one huge cloud stretching from the mountaintops. The black cloud, blending in the absence of any wind with the mountains, moved slowly onwards, its curved edges sharply defined against the deep starry sky. Only in front of him could the Cossack discern the Térek and the distance beyond. Behind and on both sides he was surrounded by a wall of reeds. Occasionally the reeds would sway and rustle against one another apparently without cause. Seen from down below, against the clear part of the sky, their waving tufts looked like the feathery branches of trees. Close in front at his very feet was the bank, and at its base the rushing torrent. A little farther on was the moving mass of glassy brown water which eddied rhythmically along the bank and round the shallows. Farther still, water, banks, and cloud all merged together in impenetrable gloom. Along the surface of the water floated black shadows, in which the experienced eyes of the Cossack detected trees carried down by the current. Only very rarely sheet-lightning, mirrored in the water as in a black glass, disclosed the sloping bank opposite. The rhythmic sounds of night—the rustling of the reeds, the snoring of the Cossacks, the hum of mosquitoes, and the rushing water, were every now and then broken by a shot fired in the distance, or by the gurgling of water when a piece of bank slipped down, the splash of a big fish, or the crashing of an animal breaking through the thick undergrowth in the wood. Once an owl flew past along the Térek, flapping one wing against the other rhythmically at every second beat. Just above the Cossack’s head it turned towards the wood and then, striking its wings no longer after every other flap but at every flap, it flew to an old plane tree where it rustled about for a long time before settling down among the branches. At every one of these unexpected sounds the watching Cossack listened intently, straining his hearing, and screwing up his eyes while he deliberately felt for his musket.

> Russian: Ночь была темная, теплая и безветреная. Только с одной стороны небосклона светились звезды; другая и большая часть неба, от гор, была заволочена одною большою тучей. Черная туча, сливаясь с горами, без ветра, медленно подвигалась дальше и дальше, резко отделяясь своими изогнутыми краями от глубокого звездного неба. Только впереди казаку виднелся Терек и даль; сзади и с боков его окружала стена камышей. Камыши изредка, как будто без причины, начинали колебаться и шуршать друг о друга. Снизу колеблющиеся махалки казались пушистыми ветвями дерев на светлом краю неба. У самых ног спереди был берег, под которым бурлил поток. Дальше глянцевитая движущаяся масса коричневой воды однообразно рябила около отмелей и берега. Еще дальше, — и вода, и берег, и туча, всё сливалось в непроницаемый мрак. По поверхности воды тянулись черные тени, которые привычный глаз казака признавал за проносимые сверху каряги. Только изредка зарница, отражаясь в воде, как в черном зеркале, обозначала черту противоположного отлогого берега. Равномерные ночные звуки, шуршанье камышин, храпенье казаков, жужжанье комаров и теченье воды прерывались изредка то дальним выстрелом, то бульканьем отвалившегося берега, то всплеском большой рыбы, то треском зверя по дикому, заросшему лесу. Раз сова пролетела вдоль по Тереку, задевая ровно через два взмаха крылом о крыло. Над самою головой казаков она поворотила к лесу и, подлетая к дереву, не через раз, а уже с каждым взмахом задевала крылом о крыло и потом долго копошилась, усаживаясь на старой чинаре. При всяком таком неожиданном звуке слух не спавшего казака усиленно напрягался, глаза щурились и он неторопливо ощупывал винтовку.

[¶15] The greater part of the night was past. The black cloud that had moved westward revealed the clear starry sky from under its torn edge, and the golden upturned crescent of the moon shone above the mountains with a reddish light. The cold began to be penetrating. Nazárka awoke, spoke a little, and fell asleep again. Lukáshka feeling bored got up, drew the knife from his dagger-handle and began to fashion his stick into a ramrod. His head was full of the Chéchens who lived over there in the mountains, and of how their brave lads came across and were not afraid of the Cossacks, and might even now be crossing the river at some other spot. He thrust himself out of his hiding-place and looked along the river but could see nothing. And as he continued looking out at intervals upon the river and at the opposite bank, now dimly distinguishable from the water in the faint moonlight, he no longer thought about the Chéchens but only of when it would be time to wake his comrades, and of going home to the village. In the village he imagined Dunáyka, his “little soul”, as the Cossacks call a man’s mistress, and thought of her with vexation. Silvery mists, a sign of coming morning, glittered white above the water, and not far from him young eagles were whistling and flapping their wings. At last the crowing of a cock reached him from the distant village, followed by the long-sustained note of another, which was again answered by yet other voices.

> Russian: Прошла бòльшая часть ночи. Черная туча, протянувшись на запад, из-за своих разорванных краев открыла чистое звездное небо, и перевернутый золотистый рог месяца красно светился над горами. Стало прохватывать холодом. Назарка проснулся, поговорил и опять заснул. Лукашка соскучился, встал, достал ножик из-под кинжала и начал строгать палочку в шомпол. В голове его бродили мысли о том, как там в горах живут чеченцы, как ходят молодцы на эту сторону, как не боятся они казаков и как могут переправиться в другом месте. И он высовывался и глядел вдоль реки, но ничего не было видно. Изредка поглядывая на реку и дальний берег, слабо отделявшийся от воды при робком свете месяца, он уже перестал думать о чеченцах и только ждал времени будить товарищей и итти в станицу. В станице ему представлялась Дунька, его душенька, как называют казаки любовниц, и он с досадой думал о ней. Признаки утра: серебристый туман забелел над водой, и молодые орлы недалеко от него пронзительно засвистали и захлопали крыльями. Наконец вскрик первого петуха донесся далеко из станицы, вслед затем другой протяжный петушиный крик, на который отозвались другие голоса.

[¶16] “Time to wake them,” thought Lukáshka, who had finished his ramrod and felt his eyes growing heavy. Turning to his comrades he managed to make out which pair of legs belonged to whom, when it suddenly seemed to him that he heard something splash on the other side of the Térek. He turned again towards the horizon beyond the hills, where day was breaking under the upturned crescent, glanced at the outline of the opposite bank, at the Térek, and at the now distinctly visible driftwood upon it. For one instant it seemed to him that he was moving and that the Térek with the drifting wood remained stationary. Again he peered out. One large black log with a branch particularly attracted his attention. The tree was floating in a strange way right down the middle of the stream, neither rocking nor whirling. It even appeared not to be floating altogether with the current, but to be crossing it in the direction of the shallows. Lukáshka stretching out his neck watched it intently. The tree floated to the shallows, stopped, and shifted in a peculiar manner. Lukáshka thought he saw an arm stretched out from beneath the tree. “Supposing I killed an _abrek_ all by myself!” he thought, and seized his gun with a swift, unhurried movement, putting up his gun-rest, placing the gun upon it, and holding it noiselessly in position. Cocking the trigger, with bated breath he took aim, still peering out intently. “I won’t wake them,” he thought. But his heart began beating so fast that he remained motionless, listening. Suddenly the trunk gave a plunge and again began to float across the stream towards our bank. “Suppose I miss?...” thought he, and now by the faint light of the moon he caught a glimpse of a Tartar’s head in front of the floating wood. He aimed straight at the head which appeared to be quite near—just at the end of his rifle’s barrel. He glanced cross. “Right enough it is an _abrek!_” he thought joyfully, and suddenly rising to his knees he again took aim. Having found the sight, barely visible at the end of the long gun, he said: “In the name of the Father and of the Son,” in the Cossack way learnt in his childhood, and pulled the trigger. A flash of lightning lit up for an instant the reeds and the water, and the sharp, abrupt report of the shot was carried across the river, changing into a prolonged roll somewhere in the far distance. The piece of driftwood now floated not across, but with the current, rocking and whirling.

> Russian: «Пора будить», подумал Лукашка, кончив шомпол и почувствовав, что глаза его отяжелели. Обернувшись к товарищам, он разглядел, кому какие принадлежали ноги; но вдруг ему показалось, что плеснуло что-то на той стороне Терека, и он еще раз оглянулся на светлеющий горизонт гор под перевернутым серпом, на черту того берега, на Терек и на отчетливо видневшиеся теперь плывущие по нем карчи. Ему показалось, что он движется, а Терек с карчами неподвижен; но это продолжалось только мгновение. Он опять стал вглядываться. Одна большая черная карча с суком особенно обратила его внимание. Как-то странно, не перекачиваясь и не крутясь, плыла эта карча по самой середине. Ему даже показалось, что она плыла не по течению, а перебивала Терек на отмель. Лукашка, вытянув шею, начал пристально следить за ней. Карча подплыла к мели, остановилась и странно зашевелилась. Лукашке замерещилось, что показалась рука из-под карчи. «Вот как абрека один убью!» подумал он, схватился за ружье, неторопливо, но быстро расставил подсошки, положил на них ружье, неслышно, придержав, взвел курок и, притаив дыхание, стал целиться, всё всматриваясь. «Будить не стану», думал он. Однако сердце застучало у него в груди так сильно, что он остановился и прислушался. Карча вдруг бултыхнула и снова поплыла, перебивая воду, к нашему берегу. «Не пропустить бы!» подумал он, и вот, при слабом свете месяца ему мелькнула татарская голова впереди карчи. Он навел ружьем прямо на голову. Она ему показалась совсем близко, на конце ствола. Он глянул через. «Он и есть, абрек», подумал он радостно и, вдруг порывисто вскочив на колени, снова повел ружьем, высмотрел цель, которая чуть виднелась на конце длинной винтовки, и, по казачьей, с детства усвоенной привычке, проговорив: «Отцу и Сыну», пожал шишечку спуска. Блеснувшая молния на мгновенье осветила камыши и воду. Резкий, отрывистый звук выстрела разнесся по реке и где-то далеко перешел в грохот. Карча уже поплыла не поперек реки, а вниз по теченью, крутясь и колыхаясь.

[¶17] “Stop, I say!” exclaimed Ergushóv, seizing his musket and raising himself behind the log near which he was lying.

> Russian: — Держи, я говорю! — закричал Ергушов, ощупывая винтовку и приподнимаясь из-за чурбана.

[¶18] “Shut up, you devil!” whispered Lukáshka, grinding his teeth. “_Abreks!_”

> Russian: — Молчи, чорт! — стиснув зубы, прошептал на него Лука. — Абреки!

[¶19] “Whom have you shot?” asked Nazárka. “Who was it, Lukáshka?”

> Russian: — Кого стрелил? — спрашивал Назарка. — Кого стрелил, Лукашка?

[¶20] Lukáshka did not answer. He was reloading his gun and watching the floating wood. A little way off it stopped on a sand-bank, and from behind it something large that rocked in the water came into view.

> Russian: Лукашка ничего не отвечал. Он заряжал ружье и следил за уплывающею карчой. Неподалеку остановилась она на отмели, и из-за нее показалось что-то большое, покачиваясь на воде.

[¶21] “What did you shoot? Why don’t you speak?” insisted the Cossacks.

> Russian: — Чего стрелил? Что не сказываешь? — повторили казаки.

[¶22] “_Abreks_, I tell you!” said Lukáshka.

> Russian: — Абреки! — сказывают тебе, — повторил Лука.

[¶23] “Don’t humbug! Did the gun go off? ...”

> Russian: — Будет брехать-то! Али так вышло ружье-то?

[¶24] “I’ve killed an _abrek_, that’s what I fired at,” muttered Lukáshka in a voice choked by emotion, as he jumped to his feet. “A man was swimming...” he said, pointing to the sandbank. “I killed him. Just look there.”

> Russian: — Абрека убил! Вот что стрелил! — проговорил сорвавшимся от волнения голосом Лукашка, вскакивая на ноги. — Человек плыл... — сказал он, указывая на отмель. — Я его убил. Глянь-ка сюда.

[¶25] “Have done with your humbugging!” said Ergushóv again, rubbing his eyes.

> Russian: — Будет врать-то, — повторял Ергушов, протирая глаза.

[¶26] “Have done with what? Look there,” said Lukáshka, seizing him by the shoulders and pulling him with such force that Ergushóv groaned.

> Russian: — Чего будет? Вот гляди! Гляди сюда, — сказал Лукашка, схватывая его за плеча и пригибая к себе с такою силой, что Ергушов охнул.

[¶27] He looked in the direction in which Lukáshka pointed, and discerning a body immediately changed his tone.

> Russian: Ергушов посмотрел по тому направлению, куда указывал Лука, и, рассмотрев тело, вдруг переменил тон.

[¶28] “O Lord! But I say, more will come! I tell you the truth,” said he softly, and began examining his musket. “That was a scout swimming across: either the others are here already or are not far off on the other side—I tell you for sure!” Lukáshka was unfastening his belt and taking off his Circassian coat.

> Russian: — Эна! Я тебе говорю, другие будут, верно тебе говорю, — сказал он тихо и стал осматривать ружье. — Это передовой плыл; либо уж здесь, либо недалече на той стороне; я тебе верно говорю. Лукашка распоясался и стал скидывать черкеску.

[¶29] “What are you up to, you idiot?” exclaimed Ergushóv. “Only show yourself and you’ve lost all for nothing, I tell you true! If you’ve killed him he won’t escape. Let me have a little powder for my musket-pan—you have some? Nazárka, you go back to the cordon and look alive; but don’t go along the bank or you’ll be killed—I tell you true.”

> Russian: — Куда ты, дурак? — крикнул Ергушов. — Сунься только, ни за что пропадешь, я тебе верно говорю. Коли убил, не уйдет. Дай натруску порошку подсыпать. У тебя есть? Назар! ты ступай живо на кордон, да не по берегу ходи; убьют, верно говорю.

[¶30] “Catch me going alone! Go yourself!” said Nazárka angrily.

> Russian: — Так я один и пошел! Ступай сам, — сказал сердито Назарка.

[¶31] Having taken off his coat, Lukáshka went down to the bank.

> Russian: Лукашка, сняв черкеску, подошел к берегу.

[¶32] “Don’t go in, I tell you!” said Ergushóv, putting some powder on the pan. “Look, he’s not moving. I can see. It’s nearly morning; wait till they come from the cordon. You go, Nazárka. You’re afraid! Don’t be afraid, I tell you.”

> Russian: — Не лазяй, говорят, — проговорил Ергушов, подсыпая порох на полку ружья. — Вишь не шелохнется, уж я вижу. До утра недалече, дай с кордона прибегут. Ступай, Назар. Эка робеешь! Не робей, я говорю.

[¶33] “Luke, I say, Lukáshka! Tell us how you did it!” said Nazárka.

> Russian: — Лука, а Лука! — говорил Назарка, — да ты скажи, как убил.

[¶34] Lukáshka changed his mind about going into the water just then. “Go quick to the cordon and I will watch. Tell the Cossacks to send out the patrol. If the _abreks_ are on this side they must be caught,” said he.

> Russian: Лука раздумал тотчас же лезть в воду. — Ступайте на кордон живо, а я посижу. Да казакам велите в разъезд послать. Коли на этой стороне... ловить надо!

[¶35] “That’s what I say. They’ll get off,” said Ergushóv, rising. “True, they must be caught!”

> Russian: — Я говорю, уйдут, — сказал Ергушов, поднимаясь, — ловить надо, верно.

[¶36] Ergushóv and Nazárka rose and, crossing themselves, started off for the cordon—not along the riverbank but breaking their way through the brambles to reach a path in the wood.

> Russian: И Ергушов с Назаркой встали и, перекрестившись, пошли к кордону, но не берегом, а ломясь через терны и пролезая на лесную дорожку.

[¶37] “Now mind, Lukáshka—they may cut you down here, so you’d best keep a sharp look-out, I tell you!”

> Russian: — Ну, смотри, Лука, не шелохнись, — проговорил Ергушов, — а то тоже здесь срежут тебя. Ты, смотри, не зевай, я говорю.

[¶38] “Go along; I know,” muttered Lukáshka; and having examined his gun again he sat down behind the log.

> Russian: — Иди, знаю, — проговорил Лука и, осмотрев ружье, сел опять за чурбан.

[¶39] He remained alone and sat gazing at the shallows and listening for the Cossacks; but it was some distance to the cordon and he was tormented by impatience. He kept thinking that the other _abreks_ who were with the one he had killed would escape. He was vexed with the _abreks_ who were going to escape just as he had been with the boar that had escaped the evening before. He glanced round and at the opposite bank, expecting every moment to see a man, and having arranged his gun-rest he was ready to fire. The idea that he might himself be killed never entered his head.

> Russian: Лукашка сидел один, смотрел на отмель и прислушивался, не слыхать ли казаков; но до кордона было далеко, а его мучило нетерпенье; он так и думал, что вот уйдут те абреки, которые шли с убитым. Как на кабана, который ушел вечером, досадно было ему на абреков, которые уйдут теперь. Он поглядывал то вокруг себя, то на тот берег, ожидая вот-вот увидать еще человека, и, приладив подсошки, готов был стрелять. О том, чтобы его убили, ему и в голову не приходило.

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/9/#p-N

[¶0] It was growing light. The Chéchen’s body which was gently rocking in the shallow water was now clearly visible. Suddenly the reeds rustled not far from Luke and he heard steps and saw the feathery tops of the reeds moving. He set his gun at full cock and muttered: “In the name of the Father and of the Son,” but when the cock clicked the sound of steps ceased.

> Russian: Уже начинало светать. Всё чеченское тело, остановившееся и чуть колыхавшееся на отмели, было теперь ясно видно. Вдруг невдалеке от казака затрещал камыш, послышались шаги и зашевелились махалки камыша. Казак взвел на второй взвод и проговорил: «Отцу и Сыну». Вслед за щелканьем курка шаги затихли.

[¶1] “Hallo, Cossacks! Don’t kill your Daddy!” said a deep bass voice calmly; and moving the reeds apart Daddy Eróshka came up close to Luke.

> Russian: — Гей, казаки! Дядю не убей, — послышался спокойный бас, и, раздвигая камыши, дядя Ерошка вплоть подошел к нему.

[¶2] “I very nearly killed you, by God I did!” said Lukáshka.

> Russian: — Чуть-чуть не убил тебя, ей Богу! — сказал Лукашка.

[¶3] “What have you shot?” asked the old man.

> Russian: — Чтò стрелил? — спросил старик.

[¶4] His sonorous voice resounded through the wood and downward along the river, suddenly dispelling the mysterious quiet of night around the Cossack. It was as if everything had suddenly become lighter and more distinct. “There now. Uncle, you have not seen anything, but I’ve killed a beast,” said Lukáshka, uncocking his gun and getting up with unnatural calmness.

> Russian: Звучный голос старика, раздавшийся в лесу и вниз по реке, вдруг уничтожил ночную тишину и таинственность, окружавшую казака. Как будто вдруг светлей и видней стало. — Ты вот ничего не видал, дядя, а я убил зверя, — сказал Лукашка, спуская курок и вставая неестественно спокойно.

[¶5] The old man was staring intently at the white back, now clearly visible, against which the Térek rippled.

> Russian: Старик, уже не спуская с глаз, смотрел на ясно теперь белевшуюся спину, около которой рябил Терек.

[¶6] “He was swimming with a log on his back. I spied him out! ... Look there. There! He’s got blue trousers, and a gun I think.... Do you see?” inquired Luke.

> Russian: — С карчой на спине плыл. Я его высмотрел, да как... Глянь-ко сюда! Во! В портках синих, ружье никак... Видишь, что ль? — говорил Лука.

[¶7] “How can one help seeing?” said the old man angrily, and a serious and stern expression appeared on his face. “You’ve killed a brave,” he said, apparently with regret.

> Russian: — Чего не видать! — с сердцем сказал старик, и чтò-то серьезное и строгое выразилось в лице старика. — Джигита убил, — сказал он как будто с сожалением.

[¶8] “Well, I sat here and suddenly saw something dark on the other side. I spied him when he was still over there. It was as if a man had come there and fallen in. Strange! And a piece of driftwood, a good-sized piece, comes floating, not with the stream but across it; and what do I see but a head appearing from under it! Strange! I stretched out of the reeds but could see nothing; then I rose and he must have heard, the beast, and crept out into the shallow and looked about. ‘No, you don’t!’ I said, as soon as he landed and looked round, ‘you won’t get away!’ Oh, there was something choking me! I got my gun ready but did not stir, and looked out. He waited a little and then swam out again; and when he came into the moonlight I could see his whole back. ‘In the name of the Father and of the Son and of the Holy Ghost’... and through the smoke I see him struggling. He moaned, or so it seemed to me. ‘Ah,’ I thought, ‘the Lord be thanked, I’ve killed him!’ And when he drifted onto the sand-bank I could see him distinctly: he tried to get up but couldn’t. He struggled a bit and then lay down. Everything could be seen. Look, he does not move—he must be dead! The Cossacks have gone back to the cordon in case there should be any more of them.”

> Russian: — Сидел так-то я, гляжу, чтò чернеет с той стороны? Я еще там его высмотрел, точно человек подошел и упал. Что за диво! А карча, здоровая карча плывет, да не вдоль плывет, а поперек перебивает. Глядь, а из-под нее голова показывает. Что за чудо? Повел я, из камыша-то мне и не видно; привстал, а он услыхал, верно, бестия, да на отмель и выполз, оглядывает. Врешь, думаю, не уйдешь. Только выполз, оглядывает. (Ох, глотку завалило чем-то!) Я ружье изготовил, не шелохнусь, выжидаю. Постоял, постоял, опять и поплыл, да как наплыл на месяц-то, так аж спина видна. «Отцу и Сыну и Святому Духу». Глядь из-за дыма, а он и барахтается. Застонал али почудилось мне. Ну, слава Тебе, Господи, думаю, убил! А как на отмель вынесло, всё наружу стало, хочет встать, да и нет силы-то. Побился, побился и лег. Чисто, всё видать. Вишь, не шелохнется, должно издох. Казаки на кордон побежали, как бы другие не ушли!

[¶9] “And so you got him!” said the old man. “He is far away now, my lad! ...” And again he shook his head sadly. Just then the sound reached them of breaking bushes and the loud voices of Cossacks approaching along the bank on horseback and on foot. “Are you bringing the skiff?” shouted Lukáshka. “You’re a trump, Luke! Lug it to the bank!” shouted one of the Cossacks.

> Russian: — Так и поймал! — сказал старик. — Далече, брат, теперь... — И он опять печально покачал головою. В это время пешие и конные казаки с громким говором и треском сучьев послышались по берегу. — Ведут каюк, что ли? — крикнул Лука. — Молодец, Лука! тащи на берег! — кричал один из казаков.

[¶10] Without waiting for the skiff Lukáshka began to undress, keeping an eye all the while on his prey.

> Russian: Лукашка, не дожидаясь каюка, стал раздеваться, не спуская глаз с добычи.

[¶11] “Wait a bit, Nazárka is bringing the skiff,” shouted the corporal.

> Russian: — Погоди, каюк Назарка ведет, — кричал урядник.

[¶12] “You fool! Maybe he is alive and only pretending! Take your dagger with you!” shouted another Cossack.

> Russian: — Дурак! Живой, может! Притворился! Кинжал возьми, — прокричал другой казак.

[¶13] “Get along,” cried Luke, pulling off his trousers. He quickly undressed and, crossing himself, jumped, plunging with a splash into the river. Then with long strokes of his white arms, lifting his back high out of the water and breathing deeply, he swam across the current of the Térek towards the shallows. A crowd of Cossacks stood on the bank talking loudly. Three horsemen rode off to patrol. The skiff appeared round a bend. Lukáshka stood up on the sandbank, leaned over the body, and gave it a couple of shakes. “Quite dead!” he shouted in a shrill voice.

> Russian: — Толкуй! — крикнул Лука, скидывая портки. Он живо разделся, перекрестился и, подпрыгнув, со всплеском вскочил в воду, обмакнулся и, вразмашку кидая белыми руками и высоко поднимая спину из воды и отдувая поперек течения, стал перебивать Терек к отмели. Толпа казаков звонко, в несколько голосов, говорила на берегу. Трое конных поехали в объезд. Каюк показался из-за поворота. Лукашка поднялся на отмели, нагнулся над телом, ворохнул его раза два. — Как есть мертвый! — прокричал оттуда резкий голос Луки.

[¶14] The Chéchen had been shot in the head. He had on a pair of blue trousers, a shirt, and a Circassian coat, and a gun and dagger were tied to his back. Above all these a large branch was tied, and it was this which at first had misled Lukáshka.

> Russian: Чеченец был убит в голову. На нем были синие портки, рубаха, черкеска, ружье и кинжал, привязанные на спину. Сверх всего был привязан большой сук, который и обманул сначала Лукашку.

[¶15] “What a carp you’ve landed!” cried one of the Cossacks who had assembled in a circle, as the body, lifted out of the skiff, was laid on the bank, pressing down the grass.

> Russian: — Вот как сазан попался! — сказал один из собравшихся кружком казаков, в то время как вытащенное из каюка чеченское тело, приминая траву, легло на берег.

[¶16] “How yellow he is!” said another.

> Russian: — Да и желтый же какой! — сказал другой.

[¶17] “Where have our fellows gone to search? I expect the rest of them are on the other bank. If this one had not been a scout he would not have swum that way. Why else should he swim alone?” said a third.

> Russian: — Где искать поехали наши? Они небось все на той стороне. Кабы не передовой был, так не так бы плыл. Одному зачем плыть? — сказал третий.

[¶18] “Must have been a smart one to offer himself before the others; a regular brave!” said Lukáshka mockingly, shivering as he wrung out his clothes that had got wet on the bank. “His beard is dyed and cropped.”

> Russian: — То-то ловкий должно, вперед всех выискался. Самый видно джигит! — насмешливо сказал Лукашка, выжимая мокрое платье у берега и беспрестанно вздрагивая. — Борода крашена, подстрижена.

[¶19] “And he has tied a bag with a coat in it to his back.” “That would make it easier for him to swim,” said some one.

> Russian: — И зипун в мешочке на спину приладил. Оно и плыть ему легче от нее, — сказал кто-то.

[¶20] “I say, Lukáshka,” said the corporal, who was holding the dagger and gun taken from the dead man. “Keep the dagger for yourself and the coat too; but I’ll give you three rubles for the gun. You see it has a hole in it,” said he, blowing into the muzzle. “I want it just for a souvenir.”

> Russian: — Слышь, Лукашка! — сказал урядник, державший в руках кинжал и ружье, снятые с убитого. — Ты кинжал себе возьми и зипун возьми, а за ружье, приди, я тебе три монета дам. Вишь, оно и с свищом, — прибавил он, пуская дух в дуло: — так мне на память лестно.

[¶21] Lukáshka did not answer. Evidently this sort of begging vexed him but he knew it could not be avoided.

> Russian: Лукашка ничего не ответил: ему видимо досадно было это попрошайничество; но он знал, что этого не миновать.

[¶22] “See, what a devil!” said he, frowning and throwing down the Chéchen’s coat. “If at least it were a good coat, but it’s a mere rag.”

> Russian: — Вишь, чорт какой! — сказал он, хмурясь и бросая наземь чеченский зипун: хошь бы зипун хороший был, а то байгуш.

[¶23] “It’ll do to fetch firewood in,” said one of the Cossacks.

> Russian: — Годится за дровами ходить, — сказал другой казак.

[¶24] “Mósev, I’ll go home,” said Lukáshka, evidently forgetting his vexation and wishing to get some advantage out of having to give a present to his superior.

> Russian: — Мосев! я домой схожу, — сказал Лукашка, видимо уж забыв свою досаду и желая употребить в пользу подарок начальнику.

[¶25] “All right, you may go!”

> Russian: — Иди, что ж!

[¶26] “Take the body beyond the cordon, lads,” said the corporal, still examining the gun, “and put a shelter over him from the sun. Perhaps they’ll send from the mountains to ransom it.”

> Russian: — Оттащи его за кордон, ребята, — обратился урядник к казакам, все осматривая ружье. — Да шалашик от солнца над ним сделать надо. Може из гор выкупать будут.

[¶27] “It isn’t hot yet,” said someone.

> Russian: — Еще не жарко, — сказал кто-то.

[¶28] “And supposing a jackal tears him? Would that be well?” remarked another Cossack.

> Russian: — А чакалка изорвет? Это разве хорошо? — заметил один из казаков.

[¶29] “We’ll set a watch; if they should come to ransom him it won’t do for him to have been torn.”

> Russian: — Караул поставим, а то выкупать придут: нехорошо, коли порвет.

[¶30] “Well, Lukáshka, whatever you do you must stand a pail of vodka for the lads,” said the corporal gaily.

> Russian: — Ну, Лукашка, как хочешь; ведро ребятам поставишь, — прибавил урядник весело.

[¶31] “Of course! That’s the custom,” chimed in the Cossacks. “See what luck God has sent you! Without ever having seen anything of the kind before, you’ve killed a brave!” “Buy the dagger and coat and don’t be stingy, and I’ll let you have the trousers too,” said Lukáshka. “They’re too tight for me; he was a thin devil.”

> Russian: — Уж как водится, — подхватили казаки. — Вишь, счастье Бог дал, ничего не видамши, абрека убил. — Покупай кинжал и зипун. Давай денег больше. И портки продам. Бог с тобой, — говорил Лука. — Мне не налезут; поджарый чорт был.

[¶32] One Cossack bought the coat for a ruble and another gave the price of two pails of vodka for the dagger.

> Russian: Один казак купил зипун за монет. За кинжал дал другой два ведра.

[¶33] “Drink, lads! I’ll stand you a pail!” said Luke. “I’ll bring it myself from the village.”

> Russian: — Пей, ребята, ведро ставлю, — сказал Лука, — сам из станицы привезу.

[¶34] “And cut up the trousers into kerchiefs for the girls!” said Nazárka.

> Russian: — А портки девкам на платки изрежь, — сказал Назарка.

[¶35] The Cossacks burst out laughing.

> Russian: Казаки загрохотали.

[¶36] “Have done laughing!” said the corporal. “And take the body away. Why have you put the nasty thing by the hut?”

> Russian: — Будет вам смеяться, — повторил урядник, — оттащи тело-то. Что пакость такую у избы положили...

[¶37] “What are you standing there for? Haul him along, lads!” shouted Lukáshka in a commanding voice to the Cossacks, who reluctantly took hold of the body, obeying him as though he were their chief. After dragging the body along for a few steps the Cossacks let fall the legs, which dropped with a lifeless jerk, and stepping apart they then stood silent for a few moments. Nazárka came up and straightened the head, which was turned to one side so that the round wound above the temple and the whole of the dead man’s face were visible. “See what a mark he has made right in the brain,” he said. “He won’t get lost. His owners will always know him!” No one answered, and again the Angel of Silence flew over the Cossacks.

> Russian: — Что стали? Тащи его сюда, ребята! — повелительно крикнул Лукашка казакам, которые неохотно брались за тело, и казаки исполнили его приказание, точно он был начальник. Протащив тело несколько шагов, казаки опустили ноги, которые, безжизненно вздрогнув, опустились, и, расступившись, постояли молча несколько времени. Назарка подошел к телу и поправил подвернувшуюся голову так, чтобы видеть кровавую круглую рану над виском и лицо убитого. — Вишь, заметку какую сделал! В самые мозги, — проговорил он: — не пропадет, хозяева узнают. — Никто ничего не ответил, и снова тихий ангел пролетел над казаками.

[¶38] The sun had risen high and its diverging beams were lighting up the dewy grass. Near by, the Térek murmured in the awakened wood and, greeting the morning, the pheasants called to one another. The Cossacks stood still and silent around the dead man, gazing at him. The brown body, with nothing on but the wet blue trousers held by a girdle over the sunken stomach, was well shaped and handsome. The muscular arms lay stretched straight out by his sides; the blue, freshly shaven, round head with the clotted wound on one side of it was thrown back. The smooth tanned forehead contrasted sharply with the shaven part of the head. The open glassy eyes with lowered pupils stared upwards, seeming to gaze past everything. Under the red trimmed moustache the fine lips, drawn at the corners, seemed stiffened into a smile of good-natured subtle raillery. The fingers of the small hands covered with red hairs were bent inward, and the nails were dyed red. Lukáshka had not yet dressed. He was wet. His neck was redder and his eyes brighter than usual, his broad jaws twitched, and from his healthy body a hardly perceptible steam rose in the fresh morning air.

> Russian: Солнце уже поднялось и раздробленными лучами освещало росистую зелень. Терек бурлил неподалеку в проснувшемся лесу; встречая утро, со всех сторон перекликались фазаны. Казаки молча и неподвижно стояли вокруг убитого и смотрели на него. Коричневое тело в одних потемневших мокрых синих портках, стянутых пояском на впалом животе, было стройно и красиво. Мускулистые руки лежали прямо, вдоль ребер. Синеватая свеже-выбритая круглая голова с запекшеюся раной с боку была откинута. Гладкий загорелый лоб резко отделялся от бритого места. Стеклянно-открытые глаза с низко остановившимися зрачками смотрели вверх, казалось, мимо всего. На тонких губах, растянутых в краях и выставлявшихся из-за красных подстриженных усов, казалось, остановилась добродушная, тонкая усмешка. На маленьких кистях рук, поросших рыжими волосами, пальцы были загнуты внутрь и ногти выкрашены красным. Лукашка всё еще не одевался. Он был мокр, шея его была краснее, и глаза его блестели больше обыкновенного; широкие скулы вздрагивали; от белого, здорового тела шел чуть заметный пар на утреннем свежем воздухе.

[¶39] “He too was a man!” he muttered, evidently admiring the corpse.

> Russian: — Тоже человек был! — проговорил он, видимо любуясь мертвецом.

[¶40] “Yes, if you had fallen into his hands you would have had short shrift,” said one of the Cossacks.

> Russian: — Да, попался бы ему, спуска бы не дал, — отозвался один из казаков.

[¶41] The Angel of Silence had taken wing. The Cossacks began bustling about and talking. Two of them went to cut brushwood for a shelter, others strolled towards the cordon. Luke and Nazárka ran to get ready to go to the village.

> Russian: Тихий ангел отлетел. Казаки зашевелились, заговорили. Двое пошли рубить кусты для шалаша. Другие побрели к кордону. Лука с Назаркой побежали собираться в станицу.

[¶42] Half an hour later they were both on their way homewards, talking incessantly and almost running through the dense woods which separated the Térek from the village.

> Russian: Спустя полчаса через густой лес, отделявший Терек от станицы, Лукашка с Назаркой почти бегом шли домой, не переставая разговаривать.

[¶43] “Mind, don’t tell her I sent you, but just go and find out if her husband is at home,” Luke was saying in his shrill voice.

> Russian: — Ты ей не сказывай, смотри, что я прислал; а поди посмотри, муж дома, что ли? — говорил Лука резким голосом.

[¶44] “And I’ll go round to Yámka too,” said the devoted Nazárka. “We’ll have a spree, shall we?”

> Russian: — А я к Ямке зайду. Погуляем, что ль? — спрашивал покорный Назар.

[¶45] “When should we have one if not today?” replied Luke.

> Russian: — Уж когда же гулять-то, что не ныне, — отвечал Лука.

[¶46] When they reached the village the two Cossacks drank, and lay down to sleep till evening.

> Russian: Придя в станицу, казаки выпили и завалились спать до вечера.

## 10. Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/10/#p-N

[¶0] On the third day after the events above described, two companies of a Caucasian infantry regiment arrived at the Cossack village of Novomlínsk. The horses had been unharnessed and the companies’ wagons were standing in the square. The cooks had dug a pit, and with logs gathered from various yards (where they had not been sufficiently securely stored) were now cooking the food; the pay-sergeants were settling accounts with the soldiers. The Service Corps men were driving piles in the ground to which to tie the horses, and the quartermasters were going about the streets just as if they were at home, showing officers and men to their quarters. Here were green ammunition boxes in a line, the company’s carts, horses, and cauldrons in which buckwheat porridge was being cooked. Here were the captain and the lieutenant and the sergeant-major, Onisim Mikháylovich, and all this was in the Cossack village where it was reported that the companies were ordered to take up their quarters: therefore they were at home here. But why they were stationed there, who the Cossacks were, and whether they wanted the troops to be there, and whether they were Old Believers or not—was all quite immaterial. Having received their pay and been dismissed, tired out and covered with dust, the soldiers noisily and in disorder, like a swarm of bees about to settle, spread over the squares and streets. Quite regardless of the Cossacks’ ill will, chattering merrily and with their muskets clinking, by twos and threes they entered the huts and hung up their accoutrements, unpacked their bags, and bantered the women. At their favourite spot, round the porridge-cauldrons, a large group of soldiers assembled and with little pipes between their teeth they gazed, now at the smoke which rose into the hot sky, becoming visible when it thickened into white clouds as it rose, and now at the camp fires which were quivering in the pure air like molten glass, and bantered and made fun of the Cossack men and women because they do not live at all like Russians. In all the yards one could see soldiers and hear their laughter and the exasperated and shrill cries of Cossack women defending their houses and refusing to give the soldiers water or cooking utensils. Little boys and girls, clinging to their mothers and to each other, followed all the movements of the troopers (never before seen by them) with frightened curiosity, or ran after them at a respectful distance. The old Cossacks came out silently and dismally and sat on the earthen embankments of their huts, and watched the soldiers’ activity with an air of leaving it all to the will of God without understanding what would come of it.

> Russian: На третий день после описанного события две роты кавказского пехотного полка пришли стоять в Новомлинскую станицу. Отпряженный ротный обоз уже стоял на площади. Кашевары, вырыв яму и притащив с разных дворов плохо лежавшие чурки, уже варили кашу. Фельдфебеля рассчитывали людей. Фурштаты забивали колья для коновязи. Квартирьеры, как домашние люди, сновали по улицам и переулкам, указывая квартиры офицерам и солдатам. Тут были зеленые ящики, выстроенные во фрунт. Тут были артельные повозки и лошади. Тут были котлы, в которых варилась каша. Тут были и капитан, и поручик, и Онисим Михайлович фельдфебель. И находилось все это в той самой станице, где, слышно было, приказано стоять ротам; следовательно, роты были дома. Зачем стоять тут? Кто такие это казаки? Нравится ли им, что будут стоять у них? Раскольники они или нет? До этого нет дела. Распущенные от расчета, изнуренные и запыленные солдаты, шумно и беспорядочно, как усаживающийся рой, рассыпаются но площадям и улицам; решительно не замечая нерасположения казаков, по-двое, по-трое, с веселым говором и позвякивая ружьями, входят в хаты, развешивают амуницию, разбирают мешочки и пошучивают с бабами. К любимому солдатскому месту, к каше, собирается большая группа, и с трубочками в зубах солдатики, поглядывая то на дым, незаметно подымающийся в жаркое небо и сгущающийся в вышине, как белое облако, то на огонь костра, как расплавленное стекло дрожащий в чистом воздухе, острят и потешаются над казаками и казачками за то, что они живут совсем не так, как русские. По всем дворам виднеются солдаты, и слышен их хохот, слышны ожесточенные и пронзительные крики казачек, защищающих свои дома, не дающих воды и посуды. Мальчишки и девчонки, прижимаясь к матерям и друг к другу, с испуганным удивлением следят за всеми движениями невиданных еще ими армейских и на почтительном расстоянии бегают за ними. Старые казаки выходят из хат, садятся на завалинках и мрачно и молчаливо смотрят на хлопотню солдат, как будто махнув рукой на всё и не понимая, что из этого может выйти.

[¶1] Olénin, who had joined the Caucasian Army as a cadet three months before, was quartered in one of the best houses in the village, the house of the cornet, Elias Vasílich—that is to say at Granny Ulítka’s.

> Russian: Оленину, который уже три месяца как был зачислен юнкером в кавказский полк, была отведена квартира в одном из лучших домов в станице, у хорунжего Ильи Васильевича, то есть у бабуки Улиты.

[¶2] “Goodness knows what it will be like, Dmítri Andréich,” said the panting Vanyúsha to Olénin, who, dressed in a Circassian coat and mounted on a Kabardá horse which he had bought in Gróznoe, was after a five-hours’ march gaily entering the yard of the quarters assigned to him.

> Russian: — Что это будет такое, Дмитрий Андреевич? — говорил запыхавшийся Ванюша Оленину, который верхом, в черкеске, на купленном в Грозной кабардинце весело после пятичасового перехода въезжал на двор отведенной квартиры.

[¶3] “Why, what’s the matter?” he asked, caressing his horse and looking merrily at the perspiring, dishevelled, and worried Vanyúsha, who had arrived with the baggage wagons and was unpacking.

> Russian: — А что, Иван Васильич? — спросил он, подбадривая лошадь и весело глядя на вспотевшего, со спутанными волосами и расстроенным лицом, Ванюшу, который приехал с обозом и разбирал вещи.

[¶4] Olénin looked quite a different man. In place of his clean-shaven lips and chin he had a youthful moustache and a small beard. Instead of a sallow complexion, the result of nights turned into day, his cheeks, his forehead, and the skin behind his ears were now red with healthy sunburn. In place of a clean new black suit he wore a dirty white Circassian coat with a deeply pleated skirt, and he bore arms. Instead of a freshly starched collar, his neck was tightly clasped by the red band of his silk _beshmet_. He wore Circassian dress but did not wear it well, and anyone would have known him for a Russian and not a Tartar brave. It was the thing—but not the real thing. But for all that, his whole person breathed health, joy, and satisfaction.

> Russian: Оленин на вид казался совсем другим человеком. Вместо бритых скул, у него были молодые усы и бородка. Вместо истасканного ночною жизнью желтоватого лица, — на щеках, на лбу, за ушами был красный, здоровой загар. Вместо чистого, нового черного фрака была белая, грязная, с широкими складками черкеска и оружие. Вместо свежих крахмальных воротничков — красный ворот канаусового бешмета, который стягивал загорелую шею. Он был одет по-черкесски, но плохо; всякий узнал бы в нем русского, а не джигита. Все было так, да не так. Несмотря на то, вся наружность его дышала здоровьем, веселостью и самодовольством.

[¶5] “Yes, it seems funny to you,” said Vanyúsha, “but just try to talk to these people yourself: they set themselves against one and there’s an end of it. You can’t get as much as a word out of them.” Vanyúsha angrily threw down a pail on the threshold. “Somehow they don’t seem like Russians.”

> Russian: — Вам вот смешно, — сказал Ванюша, — а вы подите-ка сами поговорите с этим народом: не дают тебе хода, да и шабаш. Слова, так и того не добьешься. — Ванюша сердито бросил к порогу железное ведро. — Не русские какие-то.

[¶6] “You should speak to the Chief of the Village!”

> Russian: — Да ты бы станичного начальника спросил.

[¶7] “But I don’t know where he lives,” said Vanyúsha in an offended tone.

> Russian: — Да ведь я их местоположения не знаю, — обиженно отвечал Ванюша.

[¶8] “Who has upset you so?” asked Olénin, looking round.

> Russian: — Кто ж тебя так обижает? — спросил Оленин, оглядываясь кругом.

[¶9] “The devil only knows. Faugh! There is no real master here. They say he has gone to some kind of _kriga_, and the old woman is a real devil. God preserve us!” answered Vanyúsha, putting his hands to his head. “How we shall live here I don’t know. They are worse than Tartars, I do declare—though they consider themselves Christians! A Tartar is bad enough, but all the same he is more noble. Gone to the _kriga_ indeed! What this _kriga_ they have invented is, I don’t know!” concluded Vanyúsha, and turned aside.

> Russian: — Чорт их знает! Тьфу! Хозяина настоящего нету, на какую- то кригу, говорят, пошел. А старуха такая дьявол, что упаси Господи, — отвечал Ванюша, хватаясь за голову. — Как тут жить будет, я уж не знаю. Хуже татар, ей-Богу. Даром что тоже христиане считаются. На что татарин, и тот благородней. «На кригу пошел»! Какую кригу выдумали, неизвестно! — заключил Ванюша и отвернулся.

[¶10] “It’s not as it is in the serfs’ quarters at home, eh?” chaffed Olénin without dismounting.

> Russian: — Что, не так, как у нас на дворне? — сказал Оленин, подтрунивая и не слезая с лошади.

[¶11] “Please sir, may I have your horse?” said Vanyúsha, evidently perplexed by this new order of things but resigning himself to his fate.

> Russian: — Лошадь-то пожалуйте, — сказал Ванюша, видимо озадаченный новым для него порядком, но покоряясь своей судьбе.

[¶12] “So a Tartar is more noble, eh, Vanyúsha?” repeated Olénin, dismounting and slapping the saddle.

> Russian: — Так татарин благородней? а, Ванюша? — повторил Оленин, слезая с лошади и хлопая по седлу.

[¶13] “Yes, you’re laughing! You think it funny,” muttered Vanyúsha angrily.

> Russian: — Да, вот вы смейтесь тут! Вам смешно, — проговорил Ванюша сердитым голосом.

[¶14] “Come, don’t be angry, Vanyúsha,” replied Olénin, still smiling. “Wait a minute, I’ll go and speak to the people of the house; you’ll see I shall arrange everything. You don’t know what a jolly life we shall have here. Only don’t get upset.”

> Russian: — Постой, не сердись, Иван Васильич, — отвечал Оленин, продолжая улыбаться. — Дай вот я пойду к хозяевам, посмотри, всё улажу. Еще как заживем славно! Ты не волнуйся только.

[¶15] Vanyúsha did not answer. Screwing up his eyes he looked contemptuously after his master, and shook his head. Vanyúsha regarded Olénin as only his master, and Olénin regarded Vanyúsha as only his servant; and they would both have been much surprised if anyone had told them that they were friends, as they really were without knowing it themselves. Vanyúsha had been taken into his proprietor’s house when he was only eleven and when Olénin was the same age. When Olénin was fifteen he gave Vanyúsha lessons for a time and taught him to read French, of which the latter was inordinately proud; and when in specially good spirits he still let off French words, always laughing stupidly when he did so.

> Russian: Ванюша не отвечал, а только, прищурив глаза, презрительно посмотрел вслед барину и покачал головой. Ванюша смотрел на Оленина только как на барина. Оленин смотрел на Ванюшу только как на слугу. И они оба очень удивились бы, ежели бы кто-нибудь сказал им, что они друзья. А они были друзья, сами того не зная. Ванюша был взят в дом одиннадцатилетним мальчиком, когда и Оленину было столько же. Когда Оленину было пятнадцать лет, он одно время занимался обучением Ванюши и выучил его читать по-французски, чем Ванюша премного гордился. И теперь Ванюша, в минуты хорошего расположения духа, отпускал французские слова и при этом всегда глупо смеялся.

[¶16] Olénin ran up the steps of the porch and pushed open the door of the hut. Maryánka, wearing nothing but a pink smock, as all Cossack women do in the house, jumped away from the door, frightened, and pressing herself against the wall covered the lower part of her face with the broad sleeve of her Tartar smock. Having opened the door wider, Olénin in the semi-darkness of the passage saw the whole tall, shapely figure of the young Cossack girl. With the quick and eager curiosity of youth he involuntarily noticed the firm maidenly form revealed by the fine print smock, and the beautiful black eyes fixed on him with childlike terror and wild curiosity. “This is _she_,” thought Olénin. “But there will be many others like her” came at once into his head, and he opened the inner door. Old Granny Ulítka, also dressed only in a smock, was stooping with her back turned to him, sweeping the floor.

> Russian: Оленин вбежал на крыльцо хаты и толкнул дверь в сени. Марьянка в одной розовой рубахе, как обыкновенно дома ходят казачки, испуганно отскочила от двери и, прижавшись к стене, закрыла нижнюю часть лица широким рукавом татарской рубахи. Отворив дальше дверь, Оленин увидал в полусвете всю высокую и стройную фигуру молодой казачки. С быстрым и жадным любопытством молодости он невольно заметил сильные и девственные формы, обозначившиеся под тонкою ситцевою рубахой, и прекрасные черные глаза, с детским ужасом и диким любопытством устремленные на него. «Вот она! — подумал Оленин. — Да еще много таких будет», — вслед затем пришло ему в голову, и он отворил другую дверь в хату. Старая бабука Улитка, также в одной рубахе, согнувшись, задом к нему, выметала пол.

[¶17] “Good-day to you. Mother! I’ve come about my lodgings,” he began.

> Russian: — Здравствуй, матушка! Вот я о квартире пришел... — начал он.

[¶18] The Cossack woman, without unbending, turned her severe but still handsome face towards him.

> Russian: Казачка, не разгибаясь, обернула к нему строгое, но еще красивое лицо.

[¶19] “What have you come here for? Want to mock at us, eh? I’ll teach you to mock; may the black plague seize you!” she shouted, looking askance from under her frowning brow at the new-comer.

> Russian: — Что пришел? Насмеяться хочешь? А? Я те насмеюсь! Черная на тебя немочь! — закричала она, искоса глядя на пришедшего из-под насупленных бровей.

[¶20] Olénin had at first imagined that the way-worn, gallant Caucasian Army (of which he was a member) would be everywhere received joyfully, and especially by the Cossacks, our comrades in the war; and he therefore felt perplexed by this reception. Without losing presence of mind however he tried to explain that he meant to pay for his lodgings, but the old woman would not give him a hearing.

> Russian: Оленин сначала думал, что изнуренное храброе кавказское воинство, которого он был членом, будет принято везде, особенно казаками, товарищами по войне, с радостью, и потому такой прием озадачил его. Не смущаясь однако, он хотел объяснить, что он намерен платить за квартиру, но старуха не дала договорить ему.

[¶21] “What have you come for? Who wants a pest like you, with your scraped face? You just wait a bit; when the master returns he’ll show you your place. I don’t want your dirty money! A likely thing—just as if we had never seen any! You’ll stink the house out with your beastly tobacco and want to put it right with money! Think we’ve never seen a pest! May you be shot in your bowels and your heart!” shrieked the old woman in a piercing voice, interrupting Olénin.

> Russian: — Чего пришел? Каку надо болячку? Скобленое твое рыло! Вот дай срок, хозяин придет, он тебе покажет место. Не нужно мне твоих денег поганых. Легко ли, не видали! Табачищем дом загадит, да деньгами платить хочет. Эку болячку не видали! Расстрели тебе в животы сердце!.. — пронзительно кричала она, перебивая Оленина.

[¶22] “It seems Vanyúsha was right!” thought Olénin. “‘A Tartar would be nobler’,” and followed by Granny Ulítka’s abuse he went out of the hut. As he was leaving, Maryánka, still wearing only her pink smock, but with her forehead covered down to her eyes by a white kerchief, suddenly slipped out from the passage past him. Pattering rapidly down the steps with her bare feet she ran from the porch, stopped, and looking round hastily with laughing eyes at the young man, vanished round the corner of the hut.

> Russian: «Видно, Ванюша прав! — подумал Оленин: — Татарин благороднее», и, провожаемый бранью бабуки Улитки, вышел из хаты. В то время как он выходил, Марьяна, как была в одной розовой рубахе, но уже до самых глаз повязанная белым платком, неожиданно шмыгнула мимо его из сеней. Быстро постукивая по сходцам босыми ногами, она сбежала с крыльца, приостановилась, порывисто оглянулась смеющимися глазами на молодого человека и скрылась за углом хаты.

[¶23] Her firm youthful step, the untamed look of the eyes glistening from under the white kerchief, and the firm stately build of the young beauty, struck Olénin even more powerfully than before. “Yes, it must be _she_,” he thought, and troubling his head still less about the lodgings, he kept looking round at Maryánka as he approached Vanyúsha.

> Russian: Твердая, молодая походка, дикий взгляд блестящих глаз из-под белого платка и стройность сильного сложения красавицы еще сильнее поразили теперь Оленина. «Должно быть она», подумал он. И еще менее думая о квартире и всё оглядываясь на Марьянку, он подошел к Ванюше.

[¶24] “There you see, the girl too is quite savage, just like a wild filly!” said Vanyúsha, who though still busy with the luggage wagon had now cheered up a bit. “_La fame!_” he added in a loud triumphant voice and burst out laughing.

> Russian: — Вишь, и девка такая же дикая! — сказал Ванюша, еще возившийся у повозки, но несколько развеселившийся: — ровно кобылка табунная. Лафам! — прибавил он громким и торжественным голосом и захохотал.

## 11. Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/11/#p-N

[¶0] Towards evening the master of the house returned from his fishing, and having learnt that the cadet would pay for the lodging, pacified the old woman and satisfied Vanyúsha’s demands.

> Russian: В вечеру хозяин вернулся с рыбной ловли и, узнав, что ему будут платить за квартиру, усмирил свою бабу и удовлетворил требованиям Ванюши.

[¶1] Everything was arranged in the new quarters. Their hosts moved into the winter hut and let their summer hut to the cadet for three rubles a month. Olénin had something to eat and went to sleep. Towards evening he woke up, washed and made himself tidy, dined, and having lit a cigarette sat down by the window that looked onto the street. It was cooler. The slanting shadow of the hut with its ornamental gables fell across the dusty road and even bent upwards at the base of the wall of the house opposite. The steep reed-thatched roof of that house shone in the rays of the setting sun. The air grew fresher. Everything was peaceful in the village. The soldiers had settled down and become quiet. The herds had not yet been driven home and the people had not returned from their work.

> Russian: На новой квартире все устроилось. Хозяева перешли в теплую, а юнкеру за три монета в месяц отдали холодную хату. Оленин поел и заснул. Проснувшись перед вечером, он умылся, обчистился, пообедал и, закурив папироску, сел у окна, выходившего на улицу. Жар свалил. Косая тень хаты с вырезным князьком стлалась через пыльную улицу, загибаясь даже на низу другого дома. Камышовая крутая крыша противоположного дома блестела в лучах спускающегося солнца. Воздух свежел. В станице было тихо. Солдаты разместились и попритихли. Стадо еще не прогоняли, и народ еще не возвращался с работ.

[¶2] Olénin’s lodging was situated almost at the end of the village. At rare intervals, from somewhere far beyond the Térek in those parts whence Olénin had just come (the Chéchen or the Kumýtsk plain), came muffled sounds of firing. Olénin was feeling very well contented after three months of bivouac life. His newly washed face was fresh and his powerful body clean (an unaccustomed sensation after the campaign) and in all his rested limbs he was conscious of a feeling of tranquillity and strength. His mind, too, felt fresh and clear. He thought of the campaign and of past dangers. He remembered that he had faced them no worse than other men, and that he was accepted as a comrade among valiant Caucasians. His Moscow recollections were left behind Heaven knows how far! The old life was wiped out and a quite new life had begun in which there were as yet no mistakes. Here as a new man among new men he could gain a new and good reputation. He was conscious of a youthful and unreasoning joy of life. Looking now out of the window at the boys spinning their tops in the shadow of the house, now round his neat new lodging, he thought how pleasantly he would settle down to this new Cossack village life. Now and then he glanced at the mountains and the blue sky, and an appreciation of the solemn grandeur of nature mingled with his reminiscences and dreams. His new life had begun, not as he imagined it would when he left Moscow, but unexpectedly well. “The mountains, the mountains, the mountains!” they permeated all his thoughts and feelings.

> Russian: Квартира Оленина была почти на краю станицы. Изредка где-то далеко за Тереком, в тех местах, из которых пришел Оленин, раздавались глухие выстрелы, — в Чечне или на Кумыцкой плоскости. Оленину было очень хорошо после трехмесячной бивачной жизни. На умытом лице он чувствовал свежесть, на сильном теле — непривычную после похода чистоту, во всех отдохнувших членах — спокойствие и силу. В душе у него тоже было свежо и ясно. Он вспоминал поход, миновавшую опасность. Вспоминал, что в опасности он вел себя хорошо, что он не хуже других, и принят в товарищество храбрых кавказцев. Московские воспоминания уж были Бог знает где. Старая жизнь была стерта, и началась новая, совсем новая жизнь, в которой еще не было ошибок. Он мог здесь, как новый человек между новыми людьми, заслужить новое хорошее о себе мнение. Он испытывал молодое чувство беспричинной радости жизни и, посматривая то в окно на мальчишек, гонявших кубари в тени около дома, то в свою новую прибранную квартирку, думал о том, как он приятно устроится в этой новой для него станичной жизни. Посматривал он еще на горы и небо, и ко всем его воспоминаниям и мечтам примешивалось строгое чувство величавой природы. Жизнь его началась не так, как он ожидал, уезжая из Москвы, но неожиданно хорошо. Горы, горы, горы чуялись во всем, что он думал и чувствовал.

[¶3] “He’s kissed his dog and licked the jug! ... Daddy Eróshka has kissed his dog!” suddenly the little Cossacks who had been spinning their tops under the window shouted, looking towards the side street. “He’s drunk his bitch, and his dagger!” shouted the boys, crowding together and stepping backwards.

> Russian: — Сучку поцеловал! кувшин облизал! дядя Ерошка сучку поцеловал! — закричали вдруг казачата, гонявшие кубари под окном, обращаясь к проулку. — Сучку поцеловал! Кинжал пропил! — кричали мальчишки, теснясь и отступая.

[¶4] These shouts were addressed to Daddy Eróshka, who with his gun on his shoulder and some pheasants hanging at his girdle was returning from his shooting expedition.

> Russian: Крики эти обращались к дяде Ерошке, который с ружьем за плечами и фазанами за поясом возвращался с охоты.

[¶5] “I have done wrong, lads, I have!” he said, vigorously swinging his arms and looking up at the windows on both sides of the street. “I have drunk the bitch; it was wrong,” he repeated, evidently vexed but pretending not to care.

> Russian: — Мой грех, ребята! мой грех! — приговаривал он, бойко размахивая руками и поглядывая в окна хат по обе стороны улицы. — Сучку пропил, мой грех! — повторил он, видимо сердясь, но притворяясь, что ему всё равно.

[¶6] Olénin was surprised by the boys’ behavior towards the old hunter, but was still more struck by the expressive, intelligent face and the powerful build of the man whom they called Daddy Eróshka.

> Russian: Оленина удивило обращение мальчишек с старым охотником, а еще более поразило выразительное, умное лицо и сила сложения человека, которого называли дядей Ерошкой.

[¶7] “Here Daddy, here Cossack!” he called. “Come here!”

> Russian: — Дедушка! казак! — обратился он к нему. — Подойди-ка сюда.

[¶8] The old man looked into the window and stopped.

> Russian: Старик взглянул в окно и остановился.

[¶9] “Good evening, good man,” he said, lifting his little cap off his cropped head.

> Russian: — Здравствуй, добрый человек, — сказал он, приподнимая над коротко обстриженною головой свою шапочку.

[¶10] “Good evening, good man,” replied Olénin. “What is it the youngsters are shouting at you?”

> Russian: — Здравствуй, добрый человек, — отвечал Оленин. — Чтò это тебе мальчишки кричат?

[¶11] Daddy Eróshka came up to the window. “Why, they’re teasing the old man. No matter, I like it. Let them joke about their old daddy,” he said with those firm musical intonations with which old and venerable people speak. “Are you an army commander?” he added.

> Russian: Дядя Ерошка подошел к окну. — А дразнят меня, старика. Это ничего. Я люблю. Пускай радуются над дядей, — сказал он с теми твердыми и певучими интонациями, с которыми говорят старые и почтенные люди. — Ты начальник армейских, что ли?

[¶12] “No, I am a cadet. But where did you kill those pheasants?” asked Olénin.

> Russian: — Нет, я юнкер. А где это фазанов убил? — спросил Оленин.

[¶13] “I dispatched these three hens in the forest,” answered the old man, turning his broad back towards the window to show the hen pheasants which were hanging with their heads tucked into his belt and staining his coat with blood. “Haven’t you seen any?” he asked. “Take a brace if you like! Here you are,” and he handed two of the pheasants in at the window. “Are you a sportsman yourself?” he asked.

> Russian: — В лесу три курочки замордовал, — отвечал старик, поворачивая к окну свою широкую спину, на которой заткнутые головками за поясом, пятная кровью черкеску, висели три фазанки. — Али ты не видывал? — спросил он. — Коли хочешь, возьми себе парочку. На! — И он подал в окно двух фазанов.— А что, ты охотник? — спросил он.

[¶14] “I am. During the campaign I killed four myself.”

> Russian: — Охотник. Я в походе сам убил четырех.

[¶15] “Four? What a lot!” said the old man sarcastically. “And are you a drinker? Do you drink _chikhir?_”

> Russian: — Четырех? Много! — насмешливо сказал старик. — А пьяница ты? Чихирь пьешь?

[¶16] “Why not? I like a drink.”

> Russian: — Отчего ж? и выпить люблю.

[¶17] “Ah, I see you are a trump! We shall be _kunaks_, you and I,” said Daddy Eróshka.

> Russian: — Э, да ты я вижу молодец! Мы с тобой кунаки будем, — сказал дядя Ерошка.

[¶18] “Step in,” said Olénin. “We’ll have a drop of _chikhir_.”

> Russian: — Заходи, — сказал Оленин. — Вот и чихирю выпьем.

[¶19] “I might as well,” said the old man, “but take the pheasants.” The old man’s face showed that he liked the cadet. He had seen at once that he could get free drinks from him, and that therefore it would be all right to give him a brace of pheasants.

> Russian: — И то зайти, — сказал старик. — Фазанов-то возьми. По лицу старика видно было, что юнкер понравился ему, и он сейчас понял, что у юнкера можно даром выпить и потому можно подарить ему пару фазанов.

[¶20] Soon Daddy Eróshka’s figure appeared in the doorway of the hut, and it was only then that Olénin became fully conscious of the enormous size and sturdy build of this man, whose red-brown face with its perfectly white broad beard was all furrowed by deep lines produced by age and toil. For an old man, the muscles of his legs, arms, and shoulders were quite exceptionally large and prominent. There were deep scars on his head under the short-cropped hair. His thick sinewy neck was covered with deep intersecting folds like a bull’s. His horny hands were bruised and scratched. He stepped lightly and easily over the threshold, unslung his gun and placed it in a corner, and casting a rapid glance round the room noted the value of the goods and chattels deposited in the hut, and with out-turned toes stepped softly, in his sandals of raw hide, into the middle of the room. He brought with him a penetrating but not unpleasant smell of _chikhir_ wine, vodka, gunpowder, and congealed blood.

> Russian: Через несколько минут в дверях хаты показалась фигура дяди Ерошки. Тут только Оленин заметил всю громадность и силу сложения этого человека, несмотря на то, что краснокоричневое лицо его с совершенно белою окладистою бородой было все изрыто старческими, могучими, трудовыми морщинами. Мышцы ног, рук и плеч были так полны и бочковаты, как бывают только у молодого человека. На голове его из-под коротких волос видны были глубокие зажившие шрамы. Жилистая, толстая шея была, как у быка, покрыта клетчатыми складками. Корявые руки были сбиты и исцарапаны. Он легко и ловко перешагнул через порог, освободился от ружья, поставил его в угол, быстрым взглядом окинул и оценил сложенные в хате пожитки и вывернутыми ногами в поршнях, не топая, вышел на средину комнаты. С ним вместе проник в комнату сильный, но не неприятный смешанный запах чихирю, водки, пороху и запекшейся крови.

[¶21] Daddy Eróshka bowed down before the icons, smoothed his beard, and approaching Olénin held out his thick brown hand. “_Koshkildy_,” said he; “That is Tartar for ‘Good-day’—‘Peace be unto you,’ it means in their tongue.” “_Koshkildy_, I know,” answered Olénin, shaking hands.

> Russian: Дядя Ерошка поклонился образам, расправил бороду и, подойдя к Оленину, подал ему свою черную толстую руку. — Кошкилъды!— сказал он. — Это по-татарски значит: здравия желаем, мир вам, по-ихнему. — Кошкилъды! Я знаю, — отвечал Оленин, подавая ему руку.

[¶22] “Eh, but you don’t, you won’t know the right order! Fool!” said Daddy Eróshka, shaking his head reproachfully. “If anyone says ‘_Koshkildy_’ to you, you must say ‘_Allah rasi bo sun_,’ that is, ‘God save you.’ That’s the way, my dear fellow, and not ‘_Koshkildy_.’ But I’ll teach you all about it. We had a fellow here, Elias Mósevich, one of your Russians, he and I were _kunaks_. He was a trump, a drunkard, a thief, a sportsman—and what a sportsman! I taught him everything.”

> Russian: — Э, не знаешь, не знаешь порядков! Дурак! — сказал дядя Ерошка, укоризненно качая головой. — Коли тебе кошкилъды говорят, ты скажи: алла рази бо сун, спаси Бог. Так-то, отец мой, а не кошкилъды. Я тебя всему научу. Так-то был у нас Илья Мосеич, ваш, русский, так мы с ним кунаки были. Молодец был. Пьяница, вор, охотник, уж какой охотник! Я его всему научил.

[¶23] “And what will you teach me?” asked Olénin, who was becoming more and more interested in the old man.

> Russian: — Чему ж ты меня научишь? — спросил Оленин, всё более и более заинтересовываясь стариком.

[¶24] “I’ll take you hunting and teach you to fish. I’ll show you Chéchens and find a girl for you, if you like—even that! That’s the sort I am! I’m a wag!”—and the old man laughed. “I’ll sit down. I’m tired. _Karga?_” he added inquiringly.

> Russian: — На охоту тебя поведу, рыбу ловить научу, чеченцев покажу, душеньку хочешь, и ту доставлю. Вот я какой человек!.. Я шутник! — И старик засмеялся. — Я сяду, отец мой, я устал. Карга? — прибавил он вопросительно.

[¶25] “And what does ‘_Karga_’ mean?” asked Olénin.

> Russian: — А карга чтò значит? — спросил Оленин.

[¶26] “Why, that means ‘All right’ in Georgian. But I say it just so. It is a way I have, it’s my favourite word. _Karga_, _Karga_. I say it just so; in fun I mean. Well, lad, won’t you order the _chikhir?_ You’ve got an orderly, haven’t you?” “Yes.” “Hey, Iván!” shouted the old man. “All your soldiers are Iváns. Is yours Iván?”

> Russian: — А это значит: хорошо, по-грузински. А я так говорю, поговорка моя, слово любимое: карга; карга, так и говорю, значит шутю. Да что, отец мой, чихирю-то вели поднесть. Солдат драбант есть у тебя? Есть? Иван! — закричал старик. — Ведь у вас что ни солдат, то Иван. Твой Иван, что ли?

[¶27] “True enough, his name is Iván—Vanyúsha. Here Vanyúsha! Please get some _chikhir_ from our landlady and bring it here.”

> Russian: — И то, Иван. Ванюша! возьми пожалуста у хозяев чихиря и принеси сюда.

[¶28] “Iván or Vanyúsha, that’s all one. Why are all your soldiers Iváns? Iván, old fellow,” said the old man, “you tell them to give you some from the barrel they have begun. They have the best _chikhir_ in the village. But don’t give more than thirty kopeks for the quart, mind, because that witch would be only too glad.... Our people are anathema people; stupid people,” Daddy Eróshka continued in a confidential tone after Vanyúsha had gone out. “They do not look upon you as on men, you are worse than a Tartar in their eyes. ‘Worldly Russians’ they say. But as for me, though you are a soldier you are still a man, and have a soul in you. Isn’t that right? Elias Mósevich was a soldier, yet what a treasure of a man he was! Isn’t that so, my dear fellow? That’s why our people don’t like me; but I don’t care! I’m a merry fellow, and I like everybody. I’m Eróshka; yes, my dear fellow.”

> Russian: — Всё одно, что Ванюша, что Иван. Отчего у вас, у солдат, все Иваны? Иван! — повторил старик. — Ты спроси, батюшка, из начатой бочки. У них первый чихирь в станице. Да больше тридцати копеек за осьмуху, смотри, не давай, а то она, ведьма, рада... Наш народ анафемский, глупый народ, — продолжал дядя Ерошка доверчивым тоном, когда Ванюшка вышел: — они вас не за людей считают. Ты для них хуже татарина. Мирские, мол, русские. А по-моему хоть ты и солдат, а всё человек, тоже душу в себе имеешь. Так ли я сужу? Илья Мосеич солдат был, а какой золото человек был! Так ли, отец мой? За то-то меня наши и не любят; а мне всё равно. Я человек веселый, я всех люблю, я, Ерошка! Так-то, отец мой!

[¶29] And the old Cossack patted the young man affectionately on the shoulder.

> Russian: И старик ласково потрепал по плечу молодого человека.

## 12. Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/12/#p-N

[¶0] Vanyúsha, who meanwhile had finished his housekeeping arrangements and had even been shaved by the company’s barber and had pulled his trousers out of his high boots as a sign that the company was stationed in comfortable quarters, was in excellent spirits. He looked attentively but not benevolently at Eróshka, as at a wild beast he had never seen before, shook his head at the floor which the old man had dirtied and, having taken two bottles from under a bench, went to the landlady.

> Russian: Ванюша, между тем, успевший уладить свое хозяйство и даже обрившийся у ротного цирюльника и выпустивший панталоны из сапог в знак того, что рота стоит на просторных квартирах, находился в самом хорошем расположении духа. Он внимательно, но недоброжелательно посмотрел на Ерошку, как на дикого невиданного зверя, покачал головой на запачканный им пол и, взяв из-под лавки две пустые бутылки, отправился к хозяевам.

[¶1] “Good evening, kind people,” he said, having made up his mind to be very gentle. “My master has sent me to get some _chikhir_. Will you draw some for me, good folk?”

> Russian: — Здравствуйте, любезненькие, — сказал он, решившись быть особенно кротким. — Барин велел чихирю купить; налейте, добряшки.

[¶2] The old woman gave no answer. The girl, who was arranging the kerchief on her head before a little Tartar mirror, looked round at Vanyúsha in silence.

> Russian: Старуха ничего не ответила. Девка, стоя перед маленьким татарским зеркальцем, убирала платком голову; она молча оглянулась на Ванюшу.

[¶3] “I’ll pay money for it, honoured people,” said Vanyúsha, jingling the coppers in his pocket. “Be kind to us and we, too will be kind to you,” he added.

> Russian: — Я деньги заплачу, почтенные, — сказал Ванюша, потряхивая в кармане медными. — Вы будьте добрые, и мы добрые будем, так-то лучше, — прибавил он.

[¶4] “How much?” asked the old woman abruptly. “A quart.”

> Russian: — Много ли? — отрывисто спросила старуха. — Осьмушку.

[¶5] “Go, my own, draw some for them,” said Granny Ulítka to her daughter. “Take it from the cask that’s begun, my precious.”

> Russian: — Поди, родная, нацеди им, — сказала бабука Улита, обращаясь к дочери. — Из начатой налей, желанная.

[¶6] The girl took the keys and a decanter and went out of the hut with Vanyúsha.

> Russian: Девка взяла ключи и графин и вместе с Ванюшей вышла из хаты.

[¶7] “Tell me, who is that young woman?” asked Olénin, pointing to Maryánka, who was passing the window. The old man winked and nudged the young man with his elbow.

> Russian: — Скажи, пожалуста, кто это такая женщина? — спросил Оленин, указывая на Марьянку, которая в это время проходила мимо окна. Старик подмигнул и толкнул локтем молодого человека.

[¶8] “Wait a bit,” said he and reached out of the window. “Khm,” he coughed, and bellowed, “Maryánka dear. Hallo, Maryánka, my girlie, won’t you love me, darling? I’m a wag,” he added in a whisper to Olénin. The girl, not turning her head and swinging her arms regularly and vigorously, passed the window with the peculiarly smart and bold gait of a Cossack woman and only turned her dark shaded eyes slowly towards the old man.

> Russian: — Постой, — проговорил он и высунулся в окно. — Кхм! Кхм! — закашлял и замычал он. — Марьянушка! А, нянюик Марьянка! Полюби меня, душенька! Я шутник, — прибавил он шопотом, обращаясь к Оленину. Девка, не оборачивая головы, ровно и сильно размахивая руками, шла мимо окна тою особенною щеголеватою, молодецкою походкой, которою ходят казачки. Она только медленно повела на старика своими черными, отененными глазами.

[¶9] “Love me and you’ll be happy,” shouted Eróshka, winking, and he looked questioningly at the cadet. “I’m a fine fellow, I’m a wag!” he added. “She’s a regular queen, that girl. Eh?”

> Russian: — Полюби меня, будешь счастливая! — закричал Ерошка и, подмигивая, вопросительно взглянул на Оленина. — Я молодец, я шутник, — прибавил он. — Королева девка? А?

[¶10] “She is lovely,” said Olénin. “Call her here!”

> Russian: — Красавица, — сказал Оленин. — Позови ее сюда.

[¶11] “No, no,” said the old man. “For that one a match is being arranged with Lukáshka, Luke, a fine Cossack, a brave, who killed an _abrek_ the other day. I’ll find you a better one. I’ll find you one that will be all dressed up in silk and silver. Once I’ve said it I’ll do it. I’ll get you a regular beauty!”

> Russian: — Ни-ни! — проговорил старик. — Эту сватают за Лукашку. Лука — казак молодец, джигит, намеднись абрека убил. Я тебе лучше найду. Такую добуду, что вся в шелку да в серебре ходить будет. Уже сказал, — сделаю; красавицу достану.

[¶12] “You, an old man—and say such things,” replied Olénin. “Why, it’s a sin!”

> Russian: — Старик, а чтò говоришь! — сказал Оленин. — Ведь это грех?

[¶13] “A sin? Where’s the sin?” said the old man emphatically. “A sin to look at a nice girl? A sin to have some fun with her? Or is it a sin to love her? Is that so in your parts? ... No, my dear fellow, it’s not a sin, it’s salvation! God made you and God made the girl too. He made it all; so it is no sin to look at a nice girl. That’s what she was made for; to be loved and to give joy. That’s how I judge it, my good fellow.”

> Russian: — Грех? Где грех? — решительно отвечал старик. — На хорошую девку поглядеть грех? Погулять с ней грех? Али любить ее грех? Это у вас так? Нет, отец мой, это не грех, а спа́сенье. Бог тебя сделал, Бог и девку сделал. Всё Он, батюшка, сделал. Так на хорошую девку смотреть не грех. На то она сделана, чтоб ее любить да на нее радоваться. Так-то я сужу, добрый человек.

[¶14] Having crossed the yard and entered a cool dark storeroom filled with barrels, Maryánka went up to one of them and repeating the usual prayer plunged a dipper into it. Vanyúsha standing in the doorway smiled as he looked at her. He thought it very funny that she had only a smock on, close-fitting behind and tucked up in front, and still funnier that she wore a necklace of silver coins. He thought this quite un-Russian and that they would all laugh in the serfs’ quarters at home if they saw a girl like that. “_La fille comme c’est tres bien_, for a change,” he thought. “I’ll tell that to my master.”

> Russian: Пройдя через двор и войдя в темную, прохладную клеть, заставленную бочками, Марьяна с привычною молитвой подошла к бочке и опустила в нее ливер. Ванюша, стоя в дверях, улыбался, глядя на нее. Ему ужасно смешно казалось, что на ней одна рубаха, обтянута сзади и поддернута спереди, и еще смешнее то, что на шее висели полтинники. Он думал, что это не по-русски и что у них в дворне то-то смеху было бы, кабы такую девку увидали. «Ла филь ком се тре бье, для разнообразия, — думал он, — скажу теперь барину».

[¶15] “What are you standing in the light for, you devil!” the girl suddenly shouted. “Why don’t you pass me the decanter!”

> Russian: — Что зазастил-то, чорт! — вдруг крикнула девка.— Подал бы графин-то.

[¶16] Having filled the decanter with cool red wine, Maryánka handed it to Vanyúsha.

> Russian: Нацедив полный графин холодным красным вином, Марьяна подала его Ванюше.

[¶17] “Give the money to Mother,” she said, pushing away the hand in which he held the money.

> Russian: — Мамуке деньги отдай, — сказала она, отталкивая руку Ванюши с деньгами.

[¶18] Vanyúsha laughed.

> Russian: Ванюша усмехнулся.

[¶19] “Why are you so cross, little dear?” he said good-naturedly, irresolutely shuffling with his feet while the girl was covering the barrel.

> Russian: — Отчего вы такие сердитые, миленькие? — сказал он добродушно, переминаясь, в то время как девка закрывала бочку.

[¶20] She began to laugh.

> Russian: Она засмеялась.

[¶21] “And you! Are you kind?”

> Russian: — А вы разве добрые?

[¶22] “We, my master and I, are very kind,” Vanyúsha answered decidedly. “We are so kind that wherever we have stayed our hosts were always very grateful. It’s because he’s generous.”

> Russian: — Мы с господином очень добрые, — убедительно отвечал Ванюша. — Мы такие добрые, что где ни жили, везде нам хозяева наши благодарны оставались. Потому благородный человек.

[¶23] The girl stood listening.

> Russian: Девка приостановилась, слушая.

[¶24] “And is your master married?” she asked.

> Russian: — А что, он женатый, твой пан-то? — спросила она.

[¶25] “No. The master is young and unmarried, because noble gentlemen can never marry young,” said Vanyúsha didactically.

> Russian: — Нет! Наш барин молодой и не женатый. Потому господа благородные никогда молоды жениться не могут, — поучительно возразил Ванюша.

[¶26] “A likely thing! See what a fed-up buffalo he is—and too young to marry! Is he the chief of you all?” she asked.

> Russian: — Легко ли! Какой буйвол разъелся, а жениться молод! Он у вас у всех начальник? — спросила она.

[¶27] “My master is a cadet; that means he’s not yet an officer, but he’s more important than a general—he’s an important man! Because not only our colonel, but the Tsar himself, knows him,” proudly explained Vanyúsha. “We are not like those other beggars in the line regiment, and our papa himself was a Senator. He had more than a thousand serfs, all his own, and they send us a thousand rubles at a time. That’s why everyone likes us. Another may be a captain but have no money. What’s the use of that?”

> Russian: — Господин мой юнкер, значит, еще не офицер. А звание- то имеет себе больше генерала — большого лица. Потому что не только наш полковник, а сам царь его знает, — гордо объяснил Ванюша. — Мы не такие, как другая армейская голь, а наш папенька сам сенатор; тысячу, больше душ мужиков себе имел и нам по тысяче присылают. Потому нас всегда и любят. А то пожалуй и капитан, да денег нет. Что проку-то?..

[¶28] “Go away. I’ll lock up,” said the girl, interrupting him.

> Russian: — Иди, запру, — прервала девка.

[¶29] Vanyúsha brought Olénin the wine and announced that “_La fille c’est tres joulie_,” and, laughing stupidly, at once went out.

> Russian: Ванюша принес вино и объявил Оленину, что ла филь се тре жули, — и тотчас же с глупым хохотом ушел.

## 13. Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/13/#p-N

[¶0] Meanwhile the tattoo had sounded in the village square. The people had returned from their work. The herd lowed as in clouds of golden dust it crowded at the village gate. The girls and the women hurried through the streets and yards, turning in their cattle. The sun had quite hidden itself behind the distant snowy peaks. One pale bluish shadow spread over land and sky. Above the darkened gardens stars just discernible were kindling, and the sounds were gradually hushed in the village. The cattle having been attended to and left for the night, the women came out and gathered at the corners of the streets and, cracking sunflower seeds with their teeth, settled down on the earthen embankments of the houses. Later on Maryánka, having finished milking the buffalo and the other two cows, also joined one of these groups.

> Russian: Между тем на площади пробили зорю. Народ возвратился с работ. В воротах замычало стадо, толпясь в пыльном золотистом облаке. И девки, и бабы засуетились по улицам и дворам, убирая скотину. Солнце скрылось совсем за далеким снежным хребтом. Одна голубоватая тень разостлалась по земле и небу. Над потемневшими садами чуть заметно зажглись звезды, и звуки понемногу затихали в станице. Убрав скотину, казачки выходили на углы улиц и, пощелкивая семя, усаживались на завалинках. К одному из таких кружков, подоив двух коров и буйволицу, присоединилась и Марьянка.

[¶1] The group consisted of several women and girls and one old Cossack man.

> Russian: Кружок состоял из нескольких баб и девок с одним старым казаком.

[¶2] They were talking about the _abrek_ who had been killed. The Cossack was narrating and the women questioning him.

> Russian: Речь шла об убитом абреке. Казак рассказывал, бабы расспрашивали.

[¶3] “I expect he’ll get a handsome reward,” said one of the women.

> Russian: — А награда, я чай, большая ему будет? — говорила казачка.

[¶4] “Of course. It’s said that they’ll send him a cross.”

> Russian: — А то как же? Бают, крест вышлют.

[¶5] “Mósev did try to wrong him. Took the gun away from him, but the authorities at Kizlyár heard of it.”

> Russian: — Мосев и то хотел его обидеть. Ружье отнял, да начальство в Кизляре узнало.

[¶6] “A mean creature that Mósev is!”

> Russian: — То-то подлая душа, Мосев-то.

[¶7] “They say Lukáshka has come home,” remarked one of the girls.

> Russian: — Сказывали, пришел Лукашка-то, — сказала одна девка.

[¶8] “He and Nazárka are merry-making at Yámka’s.” (Yámka was an unmarried, disreputable Cossack woman who kept an illicit pot-house.) “I heard say they had drunk half a pailful.”

> Russian: — У Ямки (Ямка была холостая распутная казачка, державшая шинок) с Назаркой гуляют. Сказывают, полведра выпили.

[¶9] “What luck that Snatcher has,” somebody remarked. “A real snatcher. But there’s no denying he’s a fine lad, smart enough for anything, a right-minded lad! His father was just such another. Daddy Kiryák was: he takes after his father. When he was killed the whole village howled. Look, there they are,” added the speaker, pointing to the Cossacks who were coming down the street towards them. “And Ergushóv has managed to come along with them too! The drunkard!”

> Russian: — Эко Урвану счастье! — сказал кто-то. — Прямо, что Урван! Да что! малый хорош. Куда ловок! Справедливый малый. Такой же отец был, батяка Кирьяк; в отца весь. Как его убили, вся станица по нем выла... Вон они идут никак, — продолжала говорившая, указывая на казаков, подвигавшихся к ним по улице — Ергушов-то поспел с ними! Вишь, пьяница!

[¶10] Lukáshka, Nazárka, and Ergushóv, having emptied half a pail of vodka, were coming towards the girls. The faces of all three, but especially that of the old Cossack, were redder than usual. Ergushóv was reeling and kept laughing and nudging Nazárka in the ribs.

> Russian: Лукашка с Назаркой и Ергушовым, выпив полведра, шли к девкам. Они все трое, в особенности старый казак, были краснее обыкновенного. Ергушов пошатывался и всё, громко смеясь, толкал под бока Назарку.

[¶11] “Why are you not singing?” he shouted to the girls. “Sing to our merry-making, I tell you!”

> Russian: — Что, скурехи, песен не играете? — крикнул он на девок. — Я говорю, играйте на наше гулянье.

[¶12] They were welcomed with the words, “Had a good day? Had a good day?”

> Russian: — Здорово дневали? Здорово дневали? — послышались приветствия.

[¶13] “Why sing? It’s not a holiday,” said one of the women. “You’re tight, so you go and sing.”

> Russian: — Что играть? разве праздник? — сказала баба. — Ты надулся и играй.

[¶14] Ergushóv roared with laughter and nudged Nazárka. “You’d better sing. And I’ll begin too. I’m clever, I tell you.”

> Russian: Ергушов захохотал и толкнул Назарку. — Играй ты, что ль! И я заиграю, я ловок, я говорю.

[¶15] “Are you asleep, fair ones?” said Nazárka. “We’ve come from the cordon to drink your health. We’ve already drunk Lukáshka’s health.”

> Russian: — Что, красавицы, заснули? — сказал Назарка. — Мы с кордона помолитъ пришли. Вот Лукашку помолили.

[¶16] Lukáshka, when he reached the group, slowly raised his cap and stopped in front of the girls. His broad cheekbones and neck were red. He stood and spoke softly and sedately, but in his tranquillity and sedateness there was more of animation and strength than in all Nazárka’s loquacity and bustle. He reminded one of a playful colt that with a snort and a flourish of its tail suddenly stops short and stands as though nailed to the ground with all four feet. Lukáshka stood quietly in front of the girls, his eyes laughed, and he spoke but little as he glanced now at his drunken companions and now at the girls. When Maryánka joined the group he raised his cap with a firm deliberate movement, moved out of her way and then stepped in front of her with one foot a little forward and with his thumbs in his belt, fingering his dagger. Maryánka answered his greeting with a leisurely bow of her head, settled down on the earth-bank, and took some seeds out of the bosom of her smock. Lukáshka, keeping his eyes fixed on Maryánka, slowly cracked seeds and spat out the shells. All were quiet when Maryánka joined the group.

> Russian: Лукашка, подойдя к кружку, медленно приподнял папаху и остановился против девок. Широкие скулы и шея были у него красны. Он стоял и говорил тихо, степенно; но в этой медленности и степенности движений было больше оживленности и силы, чем в болтовне и суетне Назарки. Он напоминал разыгравшегося жеребца, который, взвив хвост и фыркнув, остановился как вкопанный всеми ногами. Лукашка тихо стоял перед девками; глаза его смеялись; он говорил мало, поглядывая то на пьяных товарищей, то на девок. Когда Марьяна подошла к углу, он ровным, неторопливым движением приподнял шапку, посторонился и снова стал против нее, слегка отставив ногу, заложив большие пальцы за пояс и поигрывая кинжалом. Марьяна в ответ на его поклон медленно нагнула голову, уселась на завалинке и достала из-за пазухи семя. Лукашка, не спуская глаз, смотрел на Марьяну и, щелкая семя, поплевывал. Все затихли, когда подошла Марьяна.

[¶17] “Have you come for long?” asked a woman, breaking the silence.

> Russian: — Что же? надолго пришли? — спросила казачка, прерывая молчанье.

[¶18] “Till tomorrow morning,” quietly replied Lukáshka.

> Russian: — До утра, — степенно отвечал Лукашка.

[¶19] “Well, God grant you get something good,” said the Cossack; “I’m glad of it, as I’ve just been saying.”

> Russian: — Да что ж, дай Бог тебе интерес хороший, — сказал казак: — я рад, сейчас говорил.

[¶20] “And I say so too,” put in the tipsy Ergushóv, laughing. “What a lot of visitors have come,” he added, pointing to a soldier who was passing by. “The soldiers’ vodka is good—I like it.”

> Russian: — И я говорю, — подхватил пьяный Ергушов, смеясь. — Гостей-то что! — прибавил он, указывая на проходившего солдата. — Водка хороша солдатская, люблю!

[¶21] “They’ve sent three of the devils to us,” said one of the women. “Grandad went to the village Elders, but they say nothing can be done.”

> Russian: — Трех дьяволов к нам пригнали, — сказала одна из казачек. — Уж дедука в станичное ходил; да ничего, бают, сделать нельзя.

[¶22] “Ah, ha! Have you met with trouble?” said Ergushóv.

> Russian: — Ага! Аль горе узнала? — сказал Ергушов.

[¶23] “I expect they have smoked you out with their tobacco?” asked another woman. “Smoke as much as you like in the yard, I say, but we won’t allow it inside the hut. Not if the Elder himself comes, I won’t allow it. Besides, they may rob you. He’s not quartered any of them on himself, no fear, that devil’s son of an Elder.”

> Russian: — Табачищем закурили небось? — спросила другая казачка. — Да кури на дворе сколько хошь, а в хату не пустим. Хошь станичный приходи, не пустю. Обокрадут еще. Вишь, он небось, чортов сын, к себе не поставил, станичный-то.

[¶24] “You don’t like it?” Ergushóv began again.

> Russian: — Не любишь! — опять сказал Ергушов.

[¶25] “And I’ve also heard say that the girls will have to make the soldiers’ beds and offer them _chikhir_ and honey,” said Nazárka, putting one foot forward and tilting his cap like Lukáshka.

> Russian: — А то бают еще, девкам постелю стлать велено для солдатов и чихирем с медом поить, — сказал Назарка, отставляя ногу как Лукашка и так же, как он, сбивая на затылок папаху.

[¶26] Ergushóv burst into a roar of laughter, and seizing the girl nearest to him, he embraced her. “I tell you true.”

> Russian: Ергушов разразился хохотом и, ухватив, обнял девку, которая ближе сидела к нему. — Верно, говорю.

[¶27] “Now then, you black pitch!” squealed the girl, “I’ll tell your old woman.”

> Russian: — Ну, смола! — запищала девка: — бабе скажу.

[¶28] “Tell her,” shouted he. “That’s quite right what Nazárka says; a circular has been sent round. He can read, you know. Quite true!” And he began embracing the next girl.

> Russian: — Говори! закричал он. — И впрямь Назарка правду баит; цыдула была, ведь он грамотный. Верно. — И он принялся обнимать другую девку по порядку.

[¶29] “What are you up to, you beast?” squealed the rosy, round-faced Ústenka, laughing and lifting her arm to hit him.

> Russian: — Что пристал, сволочь? — смеясь запищала румяная круглолицая Устенька, замахиваясь на него.

[¶30] The Cossack stepped aside and nearly fell.

> Russian: Казак посторонился и чуть не упал.

[¶31] “There, they say girls have no strength, and you nearly killed me.”

> Russian: — Вишь, говорят, у девок силы нету: убила было совсем.

[¶32] “Get away, you black pitch, what devil has brought you from the cordon?” said Ústenka, and turning away from him she again burst out laughing. “You were asleep and missed the _abrek_, didn’t you? Suppose he had done for you it would have been all the better.”

> Russian: — Ну, смола, чорт тебя принес с кордону! — проговорила Устенька и, отвернувшись от него, снова фыркнула со смеху. — Проспал было абрека-то? Вот он бы тебя срезал, и лучше б было.

[¶33] “You’d have howled, I expect,” said Nazárka, laughing.

> Russian: — Завыла бы небось! — засмеялся Назарка.

[¶34] “Howled! A likely thing.”

> Russian: — Так тебе и завою!

[¶35] “Just look, she doesn’t care. She’d howl, Nazárka, eh? Would she?” said Ergushóv.

> Russian: — Вишь, ей и горя нет. Завыла бы? Назарка, а? — говорил Ергушов.

[¶36] Lukáshka all this time had stood silently looking at Maryánka. His gaze evidently confused the girl.

> Russian: Лукашка всё время молча глядел на Марьянку. Взгляд его видимо смущал девку.

[¶37] “Well, Maryánka! I hear they’ve quartered one of the chiefs on you?” he said, drawing nearer.

> Russian: — А что, Марьянка, слышь, начальника у вас поставили? — сказал он, подвигаясь к ней.

[¶38] Maryánka, as was her wont, waited before she replied, and slowly raising her eyes looked at the Cossack. Lukáshka’s eyes were laughing as if something special, apart from what was said, was taking place between himself and the girl.

> Russian: Марьяна, как всегда, не сразу отвечала и медленно подняла глаза на казаков. Лукашка смеялся глазами, как будто что-то особенное, независимое от разговора, происходило в это время между им и девкой.

[¶39] “Yes, it’s all right for them as they have two huts,” replied an old woman on Maryánka’s behalf, “but at Fómushkin’s now they also have one of the chiefs quartered on them and they say one whole corner is packed full with his things, and the family have no room left. Was such a thing ever heard of as that they should turn a whole horde loose in the village?” she said. “And what the plague are they going to do here?”

> Russian: — Да, им хорошо, как две хаты есть, — вмешалась за Марьяну старуха: — а вот к Фомушкиным тоже ихнего начальника отвели, так, бают, весь угол добром загородил, а с своею семьей деваться некуда. Слыхано ли дело, целую орду в станицу пригнали! Что будешь делать, — сказала она. — И каку черную немочь они тут работать будут!

[¶40] “I’ve heard say they’ll build a bridge across the Térek,” said one of the girls.

> Russian: — Сказывают, мост на Тереку строить будут, — сказала одна девка.

[¶41] “And I’ve been told that they will dig a pit to put the girls in because they don’t love the lads,” said Nazárka, approaching Ústenka; and he again made a whimsical gesture which set everybody laughing, and Ergushóv, passing by Maryánka, who was next in turn, began to embrace an old woman.

> Russian: — А мне сказывали, — промолвил Назарка, подходя к Устеньке, — яму рыть будут, девок сажать за то, что ребят молодых не любят. — И опять он сделал любимое коленце, вслед за которым все захохотали, а Ергушов тотчас же стал обнимать старую казачку, пропустив Марьянку, следовавшую по порядку.

[¶42] “Why don’t you hug Maryánka? You should do it to each in turn,” said Nazárka.

> Russian: — Что ж Марьянку не обнимаешь? Всех бы по порядку, — сказал Назарка.

[¶43] “No, my old one is sweeter,” shouted the Cossack, kissing the struggling old woman.

> Russian: — Не, моя старая слаще, — кричал казак, целуя отбивавшуюся старуху.

[¶44] “You’ll throttle me,” she screamed, laughing.

> Russian: — Задушит, — кричала она смеясь.

[¶45] The tramp of regular footsteps at the other end of the street interrupted their laughter. Three soldiers in their cloaks, with their muskets on their shoulders, were marching in step to relieve guard by the ammunition wagon. The corporal, an old cavalry man, looked angrily at the Cossacks and led his men straight along the road where Lukáshka and Nazárka were standing, so that they should have to get out of the way. Nazárka moved, but Lukáshka only screwed up his eyes and turned his broad back without moving from his place.

> Russian: Мерный топот шагов на конце улицы прервал хохот. Три солдата в шинелях, с ружьями на плечо шли в ногу на смену к ротному ящику. Ефрейтор, старый кавалер, сердито глянув на казаков, провел солдат так, что Лукашка с Назаркой, стоявшие на самой дороге, должны были посторониться. Назарка отступил, но Лукашка, только прищурившись, оборотил голову и широкую спину и не тронулся с места.

[¶46] “People are standing here, so you go round,” he muttered, half turning his head and tossing it contemptuously in the direction of the soldiers.

> Russian: — Люди стоят, обойди, — проговорил он, только искоса и презрительно кивнув на солдат.

[¶47] The soldiers passed by in silence, keeping step regularly along the dusty road.

> Russian: Солдаты молча прошли мимо, мерно отбивая шаг по пыльной дороге.

[¶48] Maryánka began laughing and all the other girls chimed in.

> Russian: Марьяна засмеялась, и за ней все девки.

[¶49] “What swells!” said Nazárka, “Just like long-skirted choristers,” and he walked a few steps down the road imitating the soldiers.

> Russian: — Эки нарядные ребята! — сказал Назарка. — Ровно уставщики длиннополые, — и он промаршировал по дороге, передразнивая их.

[¶50] Again everyone broke into peals of laughter.

> Russian: Все опять разразились хохотом.

[¶51] Lukáshka came slowly up to Maryánka.

> Russian: Лукашка медленно подошел к Марьяне.

[¶52] “And where have you put up the chief?” he asked.

> Russian: — А начальник у вас где стоит? — спросил он.

[¶53] Maryánka thought for a moment.

> Russian: Марьяна подумала.

[¶54] “We’ve let him have the new hut,” she said.

> Russian: — В новую хату пустили, — сказала она.

[¶55] “And is he old or young,” asked Lukáshka, sitting down beside her.

> Russian: — Что он старый или молодой? — спросил Лукашка, подсаживаясь к девке.

[¶56] “Do you think I’ve asked?” answered the girl. “I went to get him some _chikhir_ and saw him sitting at the window with Daddy Eróshka. Red-headed he seemed. They’ve brought a whole cartload of things.”

> Russian: — А я разве спрашивала, — отвечала девка. — За чихирем ему ходила, видела, с дядей Ерошкой в окне сидит, рыжий какой-то. А добра целую арбу полну привезли.

[¶57] And she dropped her eyes.

> Russian: И она опустила глаза.

[¶58] “Oh, how glad I am that I got leave from the cordon!” said Lukáshka, moving closer to the girl and looking straight in her eyes all the time.

> Russian: — Уж как я рад, что пришлось с кордона выпроситься! — сказал Лукашка, ближе подвигаясь на завалинке к девке и всё глядя ей в глаза.

[¶59] “And have you come for long?” asked Maryánka, smiling slightly.

> Russian: — Что ж, надолго пришел? — спросила Марьяна, слегка улыбаясь.

[¶60] “Till the morning. Give me some sunflower seeds,” he said, holding out his hand.

> Russian: — До утра. Дай семечек, — прибавил он, протягивая руку.

[¶61] Maryánka now smiled outright and unfastened the neckband of her smock.

> Russian: Марьяна совсем улыбнулась и открыла ворот рубахи.

[¶62] “Don’t take them all,” she said.

> Russian: — Все не бери, — сказала она.

[¶63] “Really I felt so dull all the time without you, I swear I did,” he said in a calm, restrained whisper, helping himself to some seeds out of the bosom of the girl’s smock, and stooping still closer over her he continued with laughing eyes to talk to her in low tones.

> Russian: — Право, всё о тебе скучился, ей-Богу, — сказал сдержанно- спокойным шопотом Лука, доставая семечки из-за пазухи девки, и еще ближе пригнувшись к ней, стал шопотом говорить что-то, смеясь глазами.

[¶64] “I won’t come, I tell you,” Maryánka suddenly said aloud, leaning away from him.

> Russian: — Не приду, сказано, — вдруг громко сказала Марьяна, отклоняясь от него.

[¶65] “No really ... what I wanted to say to you, ...” whispered Lukáshka. “By the Heavens! Do come!”

> Russian: — Право... Чтò я тебе сказать хотел, — прошептал Лукашка: — ей-Богу! Приходи, Машенька.

[¶66] Maryánka shook her head, but did so with a smile.

> Russian: Марьянка отрицательно покачала головой, но улыбалась.

[¶67] “Nursey Maryánka! Hallo Nursey! Mammy is calling! Supper time!” shouted Maryánka’s little brother, running towards the group.

> Russian: — Нянюка Марьянка! А, нянюка! Мамука ужинать зовет, — прокричал, подбегая к казачкам, маленький брат Марьяны.

[¶68] “I’m coming,” replied the girl. “Go, my dear, go alone—I’ll come in a minute.”

> Russian: — Сейчас приду, — отвечала девка: — ты иди, батюшка, иди один; сейчас приду.

[¶69] Lukáshka rose and raised his cap.

> Russian: Лукашка встал и приподнял папаху.

[¶70] “I expect I had better go home too, that will be best,” he said, trying to appear unconcerned but hardly able to repress a smile, and he disappeared behind the corner of the house.

> Russian: — Видно, и мне домой пойти, дело-то лучше будет, — сказал он, притворяясь небрежным, но едва сдерживая улыбку, и скрылся за углом дома.

[¶71] Meanwhile night had entirely enveloped the village. Bright stars were scattered over the dark sky. The streets became dark and empty. Nazárka remained with the women on the earth-bank and their laughter was still heard, but Lukáshka, having slowly moved away from the girls, crouched down like a cat and then suddenly started running lightly, holding his dagger to steady it: not homeward, however, but towards the cornet’s house. Having passed two streets he turned into a lane and lifting the skirt of his coat sat down on the ground in the shadow of a fence. “A regular cornet’s daughter!” he thought about Maryánka. “Won’t even have a lark—the devil! But just wait a bit.”

> Russian: Между тем ночь уже совсем опустилась над станицей. Яркие звезды высыпали на темном небе. По улицам было темно и пусто. Назарка остался с казачками на завалинке, и слышался их хохот, а Лукашка, отойдя тихим шагом от девок, как кошка пригнулся и вдруг неслышно побежал, придерживая мотавшийся кинжал, не домой, а по направлению к дому хорунжего. Пробежав две улицы и завернув в переулок, он подобрал черкеску и сел наземь в тени забора. «Ишь, хорунжиха! — думал он про Марьяну: — и не пошутит, чорт! Дай срок».

[¶72] The approaching footsteps of a woman attracted his attention. He began listening, and laughed all by himself. Maryánka with bowed head, striking the pales of the fences with a switch, was walking with rapid regular strides straight towards him. Lukáshka rose. Maryánka started and stopped.

> Russian: Шаги приближавшейся женщины развлекли его. Он стал прислушиваться и засмеялся сам с собою. Марьяна, опустив голову, шла скорыми и ровными шагами прямо на него, постукивая хворостиной по кольям забора. Лукашка приподнялся. Марьяна вздрогнула и приостановилась.

[¶73] “What an accursed devil! You frightened me! So you have not gone home?” she said, and laughed aloud.

> Russian: — Вишь, чорт проклятый! Напугал меня. Не пошел же домой, — сказала она и громко засмеялась.

[¶74] Lukáshka put one arm round her and with the other hand raised her face. “What I wanted to tell you, by Heaven!” his voice trembled and broke.

> Russian: Лукашка обнял одною рукой девку, а другою взял ее за лицо. — Что я тебе сказать хотел... ей Богу!.. — Голос его дрожал и прерывался.

[¶75] “What are you talking of, at night time!” answered Maryánka. “Mother is waiting for me, and you’d better go to your sweetheart.”

> Russian: — Каки разговоры нашел по ночам, — отвечала Марьяна. — Мамука ждет, а ты к своей душеньке поди.

[¶76] And freeing herself from his arms she ran away a few steps. When she had reached the wattle fence of her home she stopped and turned to the Cossack who was running beside her and still trying to persuade her to stay a while with him.

> Russian: И, освободившись от его руки, она отбежала несколько шагов. Дойдя до плетня своего двора, она остановилась и оборотилась к казаку, который бежал с ней рядом, продолжая уговаривать ее подождать на часок.

[¶77] “Well, what do you want to say, midnight-gadabout?” and she again began laughing.

> Russian: — Ну, чтò сказать хотел, полуночник? — И она опять засмеялась.

[¶78] “Don’t laugh at me, Maryánka! By the Heaven! Well, what if I have a sweetheart? May the devil take her! Only say the word and now I’ll love you—I’ll do anything you wish. Here they are!” and he jingled the money in his pocket. “Now we can live splendidly. Others have pleasures, and I? I get no pleasure from you, Maryánka dear!”

> Russian: — Ты не смейся надо мной, Марьяна! Ей-Богу! Что ж, что у меня душенька есть? А чорт ее возьми! Только слово скажи, уж так любить буду — чтò хошь, то и сделаю. Вон они! (И он погремел деньгами в кармане.) Теперь заживем. Люди радуются, а я что? Не вижу от тебя радости никакой, Марьянушка!

[¶79] The girl did not answer. She stood before him breaking her switch into little bits with a rapid movement of her fingers.

> Russian: Девка ничего не отвечала, стояла перед ним и быстрыми движениями пальцев на мелкие куски ломала хворостинку.

[¶80] Lukáshka suddenly clenched his teeth and fists.

> Russian: Лукашка вдруг стиснул кулаки и зубы.

[¶81] “And why keep waiting and waiting? Don’t I love you, darling? You can do what you like with me,” said he suddenly, frowning angrily and seizing both her hands.

> Russian: — Да и что всё ждать да ждать! Я ли тебя не люблю, матушка? чтò хочешь надо мной делай, — вдруг сказал он, злобно хмурясь, и схватил ее за обе руки.

[¶82] The calm expression of Maryánka’s face and voice did not change.

> Russian: Марьяна не изменила спокойного выражения лица и голоса.

[¶83] “Don’t bluster, Lukáshka, but listen to me,” she answered, not pulling away her hands but holding the Cossack at arm’s length. “It’s true I am a girl, but you listen to me! It does not depend on me, but if you love me I’ll tell you this. Let go my hands, I’ll tell you without.—I’ll marry you, but you’ll never get any nonsense from me,” said Maryánka without turning her face.

> Russian: — Ты не куражься, Лукашка, а слушай ты мои слова, — отвечала она, не вырывая рук, но отдаляя от себя казака. — Известно, я девка, а ты меня слушай. Воля не моя, а коли ты меня любишь, я тебе вот чтò скажу. Ты руки-то пусти, я сама скажу. Замуж пойду, а глупости от меня никакой не дождешься, — сказала Марьяна, не отворачивая лица.

[¶84] “What, you’ll marry me? Marriage does not depend on us. Love me yourself, Maryánka dear,” said Lukáshka, from sullen and furious becoming again gentle, submissive, and tender, and smiling as he looked closely into her eyes.

> Russian: — Чтò замуж пойдешь? Замуж — не наша власть. Ты сама полюби, Марьянушка, — говорил Лукашка, вдруг из мрачного и рьяного сделавшись опять кротким, покорным и неявным, улыбаясь и близко глядя в ее глаза.

[¶85] Maryánka clung to him and kissed him firmly on the lips.

> Russian: Марьяна прижалась к нему и крепко поцеловала его в губы.

[¶86] “Brother dear!” she whispered, pressing him convulsively to her. Then, suddenly tearing herself away, she ran into the gate of her house without looking round.

> Russian: — Братец! — прошептала она, порывисто прижимая его к себе. Потом вдруг, вырвавшись, побежала и, не оборачиваясь, повернула в ворота своего дома.

[¶87] In spite of the Cossack’s entreaties to wait another minute to hear what he had to say, Maryánka did not stop. “Go,” she cried, “you’ll be seen! I do believe that devil, our lodger, is walking about the yard.”

> Russian: Несмотря на просьбы казака подождать еще минутку, послушать, чтò он ей скажет, Марьяна не останавливалась. — Иди! Увидят! — проговорила она. — Вон и то, кажись, постоялец наш, чорт, по двору ходит.

[¶88] “Cornet’s daughter,” thought Lukáshka. “She will marry me. Marriage is all very well, but you just love me!”

> Russian: «Хорунжиха! — думал себе Лукашка: — замуж пойдет! Замуж само собой, а ты полюби меня».

[¶89] He found Nazárka at Yámka’s house, and after having a spree with him went to Dunáyka’s house, where, in spite of her not being faithful to him, he spent the night.

> Russian: Он застал Назарку у Ямки и, с ним вместе погуляв, пошел к Дуняшке и, несмотря на ее неверность, ночевал у нее.

## 14. Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/14/#p-N

[¶0] It was quite true that Olénin had been walking about the yard when Maryánka entered the gate, and had heard her say, “That devil, our lodger, is walking about.” He had spent that evening with Daddy Eróshka in the porch of his new lodging. He had had a table, a samovar, wine, and a candle brought out, and over a cup of tea and a cigar he listened to the tales the old man told seated on the threshold at his feet. Though the air was still, the candle dripped and flickered: now lighting up the post of the porch, now the table and crockery, now the cropped white head of the old man. Moths circled round the flame and, shedding the dust of their wings, fluttered on the table and in the glasses, flew into the candle flame, and disappeared in the black space beyond. Olénin and Eróshka had emptied five bottles of _chikhir_. Eróshka filled the glasses every time, offering one to Olénin, drinking his health, and talking untiringly. He told of Cossack life in the old days: of his father, “The Broad”, who alone had carried on his back a boar’s carcass weighing three hundredweight, and drank two pails of _chikhir_ at one sitting. He told of his own days and his chum Gírchik, with whom during the plague he used to smuggle felt cloaks across the Térek. He told how one morning he had killed two deer, and about his “little soul” who used to run to him at the cordon at night. He told all this so eloquently and picturesquely that Olénin did not notice how time passed. “Ah yes, my dear fellow, you did not know me in my golden days; then I’d have shown you things. Today it’s ‘Eróshka licks the jug’, but then Eróshka was famous in the whole regiment. Whose was the finest horse? Who had a Gurda sword? To whom should one go to get a drink? With whom go on the spree? Who should be sent to the mountains to kill Ahmet Khan? Why, always Eróshka! Whom did the girls love? Always Eróshka had to answer for it. Because I was a real brave: a drinker, a thief (I used to seize herds of horses in the mountains), a singer; I was a master of every art! There are no Cossacks like that nowadays. It’s disgusting to look at them. When they’re that high (Eróshka held his hand three feet from the ground) they put on idiotic boots and keep looking at them—that’s all the pleasure they know. Or they’ll drink themselves foolish, not like men but all wrong. And who was I? I was Eróshka, the thief; they knew me not only in this village but up in the mountains. Tartar princes, my _kunaks_, used to come to see me! I used to be everybody’s _kunak_. If he was a Tartar—with a Tartar; an Armenian—with an Armenian; a soldier—with a soldier; an officer—with an officer! I didn’t care as long as he was a drinker. He says you should cleanse yourself from intercourse with the world, not drink with soldiers, not eat with a Tartar.”

> Russian: Действительно, Оленин ходил по двору в то время, как Марьяна прошла в ворота, и слышал, как она сказала: «постоялец-то, чорт, ходит». Весь этот вечер провел он с дядей Ерошкой на крыльце своей новой квартиры. Он велел вынести стол, самовар, вино, зажженную свечу и за стаканом чая и сигарой слушал рассказы старика, усевшегося у его ног на приступочке. Несмотря на то, что воздух был тих, свеча плыла и огонь метался в разные стороны, освещая то столбик крылечка, то стол и посуду, то белую, стриженую голову старика. Ночные бабочки вились и, сыпля пыль с крылышек, бились по столу и в стаканах, то влетали в огонь свечи, то исчезали в черном воздухе, вне освещенного круга. Оленин выпил с Ерошкой вдвоем пять бутылок чихиря. Ерошка всякий раз, наливая стаканы, подносил один Оленину, здороваясь с ним, и говорил без устали. Он рассказывал про старое житье казаков, про своего батюшку Широкого, который один на спине приносил кабанью тушу в десять пуд и выпивал в один присест два ведра чихирю. Рассказал про свое времечко и своего няню Гирчика, с которым он из-за Тереку во время чумы бурки переправлял. Рассказал про охоту, на которой он в одно утро двух оленей убил. Рассказал про свою душеньку, которая за ним по ночам на кордон бегала. И всё это так красноречиво и живописно рассказывалось, что Оленин не замечал, как проходило время. — Так-то, отец ты мой, — говорил он, — не застал ты меня в мое золотое времечко, я бы тебе всё показал. Нынче Ерошка кувшин облизал, а то Ерошка по всему полку гремел. У кого первый конь, у кого шашка гурда, к кому выпить пойти, с кем погулять? Кого в горы послать, Ахмет-хана убить? Всё Ерошка. Кого девки любят? Всё Ерошка отвечал. Потому что я настоящий джигит был. Пьяница, вор, табуны в горах отбивал, песенник... на все руки был. Нынче уж и казаков таких нету. Глядеть скверно. От земли вот (Ерошка указал на аршин от земли), сапоги дурацкие наденет, всё на них смотрит, только и радости. Или пьян надуется; да и напьется не как человек, а так что-то. А я кто был? Я был Ерошка вор; меня, мало по станицам, — в горах-то знали. Кунаки-князья приезжали. Я бывало со всеми кунак: татарин — татарин, армяшка — армяшка; солдат — солдат, офицер — офицер. Мне всё равно, только бы пьяница был. Ты, говорит, очиститься должен от мира сообщенья: с солдатом не пей, с татарином не ешь.

[¶1] “Who says all that?” asked Olénin.

> Russian: — Кто это говорит? — спросил Оленин.

[¶2] “Why, our teacher! But listen to a Mullah or a Tartar Cadi. He says, ‘You unbelieving Giaours, why do you eat pig?’ That shows that everyone has his own law. But I think it’s all one. God has made everything for the joy of man. There is no sin in any of it. Take example from an animal. It lives in the Tartar’s reeds or in ours. Wherever it happens to go, there is its home! Whatever God gives it, that it eats! But our people say we have to lick red-hot plates in hell for that. And I think it’s all a fraud,” he added after a pause.

> Russian: — А уставщики наши. А муллу или кадия татарского послушай. Он говорит: «вы неверные, гяуры, зачем свинью едите?» Значит, всякий свой закон держит. А по-моему всё одно. Всё Бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть с зверя пример возьми. Он и в татарскомъ камыше, и в нашем живет. Куда придет, там и дом. Что Бог дал, то и лопает. А наши говорят, что за это будем сковороды лизать. Я так думаю, что всё одна фальшь, — прибавил он, помолчав.

[¶3] “What is a fraud?” asked Olénin.

> Russian: — Что фальшь? — спросил Оленин.

[¶4] “Why, what the preachers say. We had an army captain in Chervlëna who was my _kunak:_ a fine fellow just like me. He was killed in Chéchnya. Well, he used to say that the preachers invent all that out of their own heads. ‘When you die the grass will grow on your grave and that’s all!’” The old man laughed. “He was a desperate fellow.”

> Russian: — Да что уставщики говорят. У нас, отец мой, в Червленой, войсковой старшина — кунак мне был. Молодец был, как и я, такой же. Убили его в Чечнях. Так он говорил, что это всё уставщики из своей головы выдумывают. Сдохнешь, говорит, трава вырастет на могилке, вот и всё. — Старик засмеялся. — Отчаянный был.

[¶5] “And how old are you?” asked Olénin.

> Russian: — А сколько тебе лет? — спросил Оленин.

[¶6] “The Lord only knows! I must be about seventy. When a Tsaritsa reigned in Russia I was no longer very small. So you can reckon it out. I must be seventy.”

> Russian: — А Бог е знает! Годов семьдесят есть. Как у вас царица была, я уже не махонький был. Вот ты и считай, много ли будет. Годов семьдесят будет?

[¶7] “Yes you must, but you are still a fine fellow.”

> Russian: — Будет. А ты еще молодец.

[¶8] “Well, thank Heaven I am healthy, quite healthy, except that a woman, a witch, has harmed me....”

> Russian: — Что же, благодарю Бога, я здоров, всем здоров; только баба ведьма испортила...

[¶9] “How?”

> Russian: — Как?

[¶10] “Oh, just harmed me.”

> Russian: — Да так испортила...

[¶11] “And so when you die the grass will grow?” repeated Olénin.

> Russian: — Так, как умрешь, трава вырастет? — повторил Оленин.

[¶12] Eróshka evidently did not wish to express his thought clearly. He was silent for a while.

> Russian: Ерошка видимо не хотел ясно выразить свою мысль. Он помолчал немного.

[¶13] “And what did you think? Drink!” he shouted suddenly, smiling and handing Olénin some wine.

> Russian: — А ты как думал? Пей! — закричал он, улыбаясь и поднося вино.

## 15. Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/15/#p-N

[¶0] “Well, what was I saying?” he continued, trying to remember. “Yes, that’s the sort of man I am. I am a hunter. There is no hunter to equal me in the whole army. I will find and show you any animal and any bird, and what and where. I know it all! I have dogs, and two guns, and nets, and a screen and a hawk. I have everything, thank the Lord! If you are not bragging but are a real sportsman, I’ll show you everything. Do you know what a man I am? When I have found a track—I know the animal. I know where he will lie down and where he’ll drink or wallow. I make myself a perch and sit there all night watching. What’s the good of staying at home? One only gets into mischief, gets drunk. And here women come and chatter, and boys shout at me—enough to drive one mad “It’s a different matter when you go out at nightfall, choose yourself a place, press down the reeds and sit there and stay waiting, like a jolly fellow. One knows everything that goes on in the woods. One looks up at the sky: the stars move, you look at them and find out from them how the time goes. One looks round—the wood is rustling; one goes on waiting, now there comes a crackling—a boar comes to rub himself; one listens to hear the young eaglets screech and then the cocks give voice in the village, or the geese. When you hear the geese you know it is not yet midnight. And I know all about it! Or when a gun is fired somewhere far away, thoughts come to me. One thinks, who is that firing? Is it another Cossack like myself who has been watching for some animal? And has he killed it? Or only wounded it so that now the poor thing goes through the reeds smearing them with its blood all for nothing? I don’t like that! Oh, how I dislike it! Why injure a beast? You fool, you fool! Or one thinks, ‘Maybe an _abrek_ has killed some silly little Cossack.’ All this passes through one’s mind. And once as I sat watching by the river I saw a cradle floating down. It was sound except for one corner which was broken off. Thoughts did come that time! I thought some of your soldiers, the devils, must have got into a Tartar village and seized the Chéchen women, and one of the devils has killed the little one: taken it by its legs, and hit its head against a wall. Don’t they do such things? Sh! Men have no souls! And thoughts came to me that filled me with pity. I thought: they’ve thrown away the cradle and driven the wife out, and her brave has taken his gun and come across to our side to rob us. One watches and thinks. And when one hears a litter breaking through the thicket, something begins to knock inside one. Dear one, come this way! ‘They’ll scent me,’ one thinks; and one sits and does not stir while one’s heart goes dun! dun! dun! and simply lifts you. Once this spring a fine litter came near me, I saw something black. ‘In the name of the Father and of the Son,’ and I was just about to fire when she grunts to her pigs: ‘Danger, children,’ she says, ‘there’s a man here,’ and off they all ran, breaking through the bushes. And she had been so close I could almost have bitten her.”

> Russian: — Так о чем бишь я говорил? — продолжал он, припоминая. — Так вот я какой человек! Я охотник. Против меня другого охотника по полку нету. Я тебе всякого зверя, всяку птицу найду и укажу; и что и где — всё знаю. У меня и собаки есть, и два ружья есть, и сети, и кобылка, и ястреб, — всё есть, благодарю Бога. Коли ты настоящий охотник, не хвастаешь, я тебе всё покажу. Я какой человек? След найду, — уж я его знаю, зверя, и знаю, где ему лечь и куда пить или валяться придет. Лопазик сделаю, и сижу ночь, караулю. Что дома-то сидеть! Только нагрешишь, пьян надуешься. Еще бабы тут придут, тары да бары; мальчишки кричат; угоришь еще. То ли дело на зорьке выйдешь, местечко выберешь, камыш прижмешь, сядешь и сидишь, добрый молодец, дожидаешься. Всё-то ты знаешь, чтò в лесу делается. На небо взглянешь, — звездочки ходят, рассматриваешь по ним, гляди, времени много ли. Кругом поглядишь, — лес шелыхается, всё ждешь, вот-вот затрещит, придет кабан мазаться. Слушаешь, как там орлы молодые запищат, петухи ли в станице откликнутся или гуси. Гуси — так до полночи, значит. И всё это я знаю. А то как ружье где далече ударит, мысли придут. Подумаешь: кто это стрелил? Казак, так же как я, зверя выждал, и попал ли он его или так только испортил, и пойдет сердечный по камышу кровь мазать, так, даром. Не люблю! ох, не люблю! Зачем зверя испортил? Дурак! Дурак! Или думаешь себе: «может, абрек какого казачонка глупого убил». Всё это в голове у тебя ходит. А то раз, сидел я на воде, смотрю, зыбка сверху плывет. Вовсе целая, только край отломан. То-то мысли пришли. Чья такая зыбка? Должно, думаю, ваши черти солдаты в аул пришли, чеченок побрали, ребеночка убил какой чорт: взял за ножки, да об угол. Разве не делают так-то? Эх, души нет в людях! И такие мысли пришли, жалко стало. Думаю: зыбку бросили и бабу угнали, дом сожгли, а джигит взял ружье, на нашу сторону пошел грабить. Всё сидишь, думаешь. Да как заслышишь, по чаще табунок ломится, так и застучит в тебе чтò. Матушки, подойдите! Обнюхают, думаешь себе; сидишь, не дрогнешься, а сердце: дун! дун! дун! так тебя и подкидывает. Нынче весной так-то подошел табун важный, зачернелся. «Отцу и Сыну...» уж хотел стрелить. Как она фыркнет на своих на поросят: «беда, мол, детки: человек сидит», и затрещали все прочь по кустам. Так так бы, кажется, зубом съел ее.

[¶1] “How could a sow tell her brood that a man was there?” asked Olénin.

> Russian: — Как же это свинья поросятам сказала, что человек сидит? — спросил Оленин.

[¶2] “What do you think? You think the beast’s a fool? No, he is wiser than a man though you do call him a pig! He knows everything. Take this for instance. A man will pass along your track and not notice it; but a pig as soon as it gets onto your track turns and runs at once: that shows there is wisdom in him, since he scents your smell and you don’t. And there is this to be said too: you wish to kill it and it wishes to go about the woods alive. You have one law and it has another. It is a pig, but it is no worse than you—it too is God’s creature. Ah, dear! Man is foolish, foolish, foolish!” The old man repeated this several times and then, letting his head drop, he sat thinking.

> Russian: — А ты как думал? Ты думал, он дурак, зверь-то? Нет, он умней человека, даром что свинья называется. Он всё знает. Хоть то в пример возьми: человек по следу пройдет, не заметит, а свинья как наткнется на твой след, так сейчас отдует и прочь; значит, ум в ней есть, что ты свою вонь не чувствуешь, а она слышит. Да и то сказать: ты ее убить хочешь, а она по лесу живая гулять хочет. У тебя такой закон, а у нее такой закон. Она свинья, а всё она не хуже тебя; такая же тварь Божия. Эх-ма! Глуп человек, глуп, глуп человек! — повторил несколько раз старик и, опустив голову, задумался.

[¶3] Olénin also became thoughtful, and descending from the porch with his hands behind his back began pacing up and down the yard.

> Russian: Оленин тоже задумался и, спустившись с крыльца, заложив руки за спину, молча стал ходить по двору.

[¶4] Eróshka, rousing himself, raised his head and began gazing intently at the moths circling round the flickering flame of the candle and burning themselves in it.

> Russian: Очнувшись, Ерошка поднял голову и начал пристально всматриваться в ночных бабочек, которые вились над колыхавшимся огнем свечи и попадали в него.

[¶5] “Fool, fool!” he said. “Where are you flying to? Fool, fool!” He rose and with his thick fingers began to drive away the moths.

> Russian: — Дура, дура! — заговорил он. — Куда летишь? Дура! Дура! — Он приподнялся и своими толстыми пальцами стал отгонять бабочек.

[¶6] “You’ll burn, little fool! Fly this way, there’s plenty of room.” He spoke tenderly, trying to catch them delicately by their wings with his thick fingers and then letting them fly again. “You are killing yourself and I am sorry for you!”

> Russian: — Сгоришь, дурочка, вот сюда лети, места много, — приговаривал он нежным голосом, стараясь своими толстыми пальцами учтиво поймать ее за крылышки и выпустить. — Сама себя губишь, а я тебя жалею.

[¶7] He sat a long time chattering and sipping out of the bottle. Olénin paced up and down the yard. Suddenly he was struck by the sound of whispering outside the gate. Involuntarily holding his breath, he heard a woman’s laughter, a man’s voice, and the sound of a kiss. Intentionally rustling the grass under his feet he crossed to the opposite side of the yard, but after a while the wattle fence creaked. A Cossack in a dark Circassian coat and a white sheepskin cap passed along the other side of the fence (it was Luke), and a tall woman with a white kerchief on her head went past Olénin. “You and I have nothing to do with one another” was what Maryánka’s firm step gave him to understand. He followed her with his eyes to the porch of the hut, and he even saw her through the window take off her kerchief and sit down. And suddenly a feeling of lonely depression and some vague longings and hopes, and envy of someone or other, overcame the young man’s soul.

> Russian: Он долго сидел, болтая и попивая из бутылки. А Оленин ходил взад и вперед по двору. Вдруг шопот за воротами поразил его. Невольно притаив дыхание, он расслышал женский смех, мужской голос и звук поцелуя. Нарочно шурша по траве ногами, он отошел на другую сторону двора. Но через несколько времени плетень затрещал. Казак, в темной черкеске и белом курпее на шапке (это был Лука), прошел вдоль забора, а высокая женщина в белом платке прошла мимо Оленина. «Ни мне до тебя, ни тебе до меня нет никакого дела», казалось, сказала ему решительная походка Марьянки. Он проводил ее глазами до крыльца хозяйской хаты, заметил даже через окно, как она сняла платок и села на лавку. И вдруг чувство тоски одиночества, каких-то неясных желаний и надежд и какой- то к кому-то зависти охватило душу молодого человека.

[¶8] The last lights had been put out in the huts. The last sounds had died away in the village. The wattle fences and the cattle gleaming white in the yards, the roofs of the houses and the stately poplars, all seemed to be sleeping the labourers’ healthy peaceful sleep. Only the incessant ringing voices of frogs from the damp distance reached the young man. In the east the stars were growing fewer and fewer and seemed to be melting in the increasing light, but overhead they were denser and deeper than before. The old man was dozing with his head on his hand. A cock crowed in the yard opposite, but Olénin still paced up and down thinking of something. The sound of a song sung by several voices reached him and he stepped up to the fence and listened. The voices of several young Cossacks carolled a merry song, and one voice was distinguishable among them all by its firm strength.

> Russian: Последние огни потухли в хатах. Последние звуки затихли в станице. И плетни, и белевшая на дворах скотина, и крыши домов, и стройные раины, — всё, казалось, спало здоровым, тихим, трудовым сном. Только звенящие непрерывные звуки лягушек долетали из сырой дали до напряженного слуха. На востоке звезды становились реже и, казалось, расплывались в усиливавшемся свете. Над головой они высыпàли всё глубже и чаще. Старик, облокотив голову на руку, задремал. Петух вскрикнул на противоположном дворе. А Оленин всё ходил и ходил, о чем-то думая. Звук песни в несколько голосов долетел до его слуха. Он подошел к забору и стал прислушиваться. Молодые голоса казаков заливались веселою песнею, и изо всех резкою силой выдавался один молодой голос.

[¶9] “Do you know who is singing there?” said the old man, rousing himself. “It is the Brave, Lukáshka. He has killed a Chéchen and now he rejoices. And what is there to rejoice at? ... The fool, the fool!”

> Russian: — Это знаешь, кто поет? — сказал старик, очнувшись. — Это Лукашка джигит. Он чеченца убил; то-то и радуется. И чему радуется? Дурак, дурак!

[¶10] “And have you ever killed people?” asked Olénin.

> Russian: — А ты убивал людей? — спросил Оленин.

[¶11] “You devil!” shouted the old man. “What are you asking? One must not talk so. It is a serious thing to destroy a human being ... Ah, a very serious thing! Good-bye, my dear fellow. I’ve eaten my fill and am drunk,” he said rising. “Shall I come tomorrow to go shooting?”

> Russian: Старик вдруг поднялся на оба локтя и близко придвинул свое лицо к лицу Оленина. — Чорт! — закричал он на него. — Чтò спрашиваешь? Говорить не надо. Душу загубить мудрено, ох, мудрено! Прощай, отец мой, и сыт и пьян, — сказал он вставая. — Завтра на охоту приходить?

[¶12] “Yes, come!”

> Russian: — Приходи.

[¶13] “Mind, get up early; if you oversleep you will be fined!”

> Russian: — Смотри, раньше вставать, а проспишь — штраф.

[¶14] “Never fear, I’ll be up before you,” answered Olénin.

> Russian: — Небось, раньше тебя встану, — отвечал Оленин.

[¶15] The old man left. The song ceased, but one could hear footsteps and merry talk. A little later the singing broke out again but farther away, and Eróshka’s loud voice chimed in with the other. “What people, what a life!” thought Olénin with a sigh as he returned alone to his hut.

> Russian: Старик пошел. Песня замолкла. Послышались шаги и веселый говор. Немного погодя раздалась опять песня, но дальше, и громкий голос Ерошки присоединился к прежним голосам. «Чтò за люди, чтò за жизнь!» подумал Оленин, вздохнул и один вернулся в свою хату.

## 16. Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/16/#p-N

[¶0] Daddy Eróshka was a superannuated and solitary Cossack: twenty years ago his wife had gone over to the Orthodox Church and run away from him and married a Russian sergeant-major, and he had no children. He was not bragging when he spoke of himself as having been the boldest dare-devil in the village when he was young. Everybody in the regiment knew of his old-time prowess. The death of more than one Russian, as well as Chéchen, lay on his conscience. He used to go plundering in the mountains, and robbed the Russians too; and he had twice been in prison. The greater part of his life was spent in the forests, hunting. There he lived for days on a crust of bread and drank nothing but water. But on the other hand, when he was in the village he made merry from morning to night. After leaving Olénin he slept for a couple of hours and awoke before it was light. He lay on his bed thinking of the man he had become acquainted with the evening before. Olénin’s “simplicity” (simplicity in the sense of not grudging him a drink) pleased him very much, and so did Olénin himself. He wondered why the Russians were all “simple” and so rich, and why they were educated, and yet knew nothing. He pondered on these questions and also considered what he might get out of Olénin. Daddy Eróshka’s hut was of a good size and not old, but the absence of a woman was very noticeable in it. Contrary to the usual cleanliness of the Cossacks, the whole of this hut was filthy and exceedingly untidy. A blood-stained coat had been thrown on the table, half a dough-cake lay beside a plucked and mangled crow with which to feed the hawk. Sandals of raw hide, a gun, a dagger, a little bag, wet clothes, and sundry rags lay scattered on the benches. In a corner stood a tub with stinking water, in which another pair of sandals were being steeped, and near by was a gun and a hunting-screen. On the floor a net had been thrown down and several dead pheasants lay there, while a hen tied by its leg was walking about near the table pecking among the dirt. In the unheated oven stood a broken pot with some kind of milky liquid. On the top of the oven a falcon was screeching and trying to break the cord by which it was tied, and a moulting hawk sat quietly on the edge of the oven, looking askance at the hen and occasionally bowing its head to right and left. Daddy Eróshka himself, in his shirt, lay on his back on a short bed rigged up between the wall and the oven, with his strong legs raised and his feet on the oven. He was picking with his thick fingers at the scratches left on his hands by the hawk, which he was accustomed to carry without wearing gloves. The whole room, especially near the old man, was filled with that strong but not unpleasant mixture of smells that he always carried about with him.

> Russian: Дядя Ерошка был заштатный и одинокий казак; жена его лет двадцать тому назад, выкрестившись в православные, сбежала от него и вышла замуж за русского фельдфебеля; детей у него не было. Он не хвастал, рассказывая про себя, что был в старину первый молодец в станице. Его все знали по полку за его старинное молодечество. Не одно убийство и чеченцев, и русских было у него на душе. Он и в горы ходил, и у русских воровал, и в остроге два раза сидел. Большая часть его жизни проходила на охоте в лесу, где он питался по суткам одним куском хлеба и ничего не пил, кроме воды. Зато в станице он гулял с утра до вечера. Вернувшись от Оленина, он заснул часа на два и, еще до света проснувшись, лежал на своей кровати и обсуживал человека, которого он вчера узнал. Простота Оленина очень понравилась ему (простота в том смысле, что ему не жалели вина). И сам Оленин понравился ему. Он удивлялся, почему русские все просты и богаты и отчего они ничего не знают, а все ученые. Он обдумывал сам с собою и эти вопросы, и то, чего бы выпросить себе у Оленина. Хата дяди Ерошки была довольно большая и не старая, но заметно было в ней отсутствие женщины. Вопреки обычной заботливости казаков о чистоте, горница вся была загажена и в величайшем беспорядке. На столе были брошены окровавленный зипун, половина сдобной лепешки и рядом с ней ощипанная и разорванная галка для прикармливания ястреба. На лавках, разбросанные, лежали поршни, ружье, кинжал, мешочек, мокрое платье и тряпки. В углу, в кадушке с грязною вонючею водой размокали другие поршни; тут же стояла винтовка и кобылка. На полу была брошена сеть, несколько убитых фазанов, а около стола гуляла, постукивая по грязному полу, привязанная за ногу курочка. В нетопленной печке стоял черепочек, наполненный какою-то молочною жидкостью. На печке визжал копчик, старавшийся сорваться с веревки, и линялый ястреб смирно сидел на краю, искоса поглядывая на курочку и изредка справа налево перегибая голову. Сам дядя Ерошка лежал навзничь на коротенькой кровати, устроенной между стеной и печкой, в одной рубашке, и, задрав сильные ноги на печку, колупал толстым пальцем струпы на руках, исцарапанных ястребом, которого он вынашивал без перчатки. Во всей комнате и особенно около самого старика воздух был пропитан тем сильным, не неприятным, смешанным запахом, который сопутствовал старику.

[¶1] “_Uyde-ma_, Daddy?” (Is Daddy in?) came through the window in a sharp voice, which he at once recognized as Lukáshka’s.

> Russian: — Уйде-ма, дядя? (то-есть дома, дядя?) — послышался ему из окна резкий голос, который он тотчас признал за голос соседа Лукашки.

[¶2] “_Uyde, Uyde, Uyde_. I am in!” shouted the old man. “Come in, neighbour Mark, Luke Mark. Come to see Daddy? On your way to the cordon?”

> Russian: — Уйде, уйде, уйде! Дома, заходи! — закричал старик. — Сосед Марка, Лука Марка, что к дяде пришел? Аль на кордон?

[¶3] At the sound of his master’s shout the hawk flapped his wings and pulled at his cord.

> Russian: Ястреб встрепенулся от крика хозяина и захлопал крыльями, порываясь на своей привязи.

[¶4] The old man was fond of Lukáshka, who was the only man he excepted from his general contempt for the younger generation of Cossacks. Besides that, Lukáshka and his mother, as near neighbours, often gave the old man wine, clotted cream, and other home produce which Eróshka did not possess. Daddy Eróshka, who all his life had allowed himself to get carried away, always explained his infatuations from a practical point of view. “Well, why not?” he used to say to himself. “I’ll give them some fresh meat, or a bird, and they won’t forget Daddy: they’ll sometimes bring a cake or a piece of pie.”

> Russian: Старик любил Лукашку, и лишь одного его исключал из презрения ко всему молодому поколению казаков. Кроме того, Лукашка и его мать, как соседи, нередко давали старику вина, каймачку и т. п. из хозяйственных произведений, которых не было у Ерошки. Дядя Ерошка, всю жизнь свою увлекавшийся, всегда практически объяснял свои побуждения, «что ж? люди достаточные, — говорил он сам себе. — Я им свежинки дам, курочку, а и они дядю не забывают: пирожка и лепешки принесут другой раз».

[¶5] “Good morning, Mark! I am glad to see you,” shouted the old man cheerfully, and quickly putting down his bare feet he jumped off his bed and walked a step or two along the creaking floor, looked down at his out-turned toes, and suddenly, amused by the appearance of his feet, smiled, stamped with his bare heel on the ground, stamped again, and then performed a funny dance-step. “That’s clever, eh?” he asked, his small eyes glistening. Lukáshka smiled faintly. “Going back to the cordon?” asked the old man.

> Russian: — Здорово, Марка! Я тебе рад, — весело прокричал старик и быстрым движением скинул босые ноги с кровати, вскочил, сделал шага два по скрипучему полу, посмотрел на свои вывернутые ноги, и вдруг ему смешно стало на свои ноги: он усмехнулся, топнул раз босою пяткой, еще раз, и сделал выходку. — Ловко, что ль! — спросил он, блестя маленькими глазками. — Лукашка чуть усмехнулся. — Что, аль на кордон? — сказал старик.

[¶6] “I have brought the _chikhir_ I promised you when we were at the cordon.”

> Russian: — Тебе чихирю принес, дядя, чтò на кордоне обещал.

[¶7] “May Christ save you!” said the old man, and he took up the extremely wide trousers that were lying on the floor, and his _beshmet_, put them on, fastened a strap round his waist, poured some water from an earthenware pot over his hands, wiped them on the old trousers, smoothed his beard with a bit of comb, and stopped in front of Lukáshka. “Ready,” he said.

> Russian: — Спаси тебя Христос, — проговорил старик, поднял валявшиеся на полу чамбары и бешмет, надел их, затянул ремнем, полил воды из черепка на руки, отер их о старые чамбары, кусочком гребешка расправил бороду и стал перед Лукашкой. — Готов! — сказал он.

[¶8] Lukáshka fetched a cup, wiped it and filled it with wine, and then handed it to the old man.

> Russian: Лукашка достал чапуру, отер, налил вина и, сев на скамейку, поднес дяде.

[¶9] “Your health! To the Father and the Son!” said the old man, accepting the wine with solemnity. “May you have what you desire, may you always be a hero, and obtain a cross.”

> Russian: — Будь здоров! Отцу и Сыну! — сказал старик, с торжественностию принимая вино. — Чтобы тебе получить, чтò желаешь, чтобы тебе молодцом быть крест выслужить!

[¶10] Lukáshka also drank a little after repeating a prayer, and then put the wine on the table. The old man rose and brought out some dried fish which he laid on the threshold, where he beat it with a stick to make it tender; then, having put it with his horny hands on a blue plate (his only one), he placed it on the table.

> Russian: Лукашка тоже с молитвою отпил вина и поставил его на стол. Старик встал, принес сушеную рыбу, положил на порог, разбил ее палкой, чтоб она была мягче, и, положив ее своими заскорузлыми руками на свою единственную синюю тарелку, подал на стол.

[¶11] “I have all I want. I have victuals, thank God!” he said proudly. “Well, and what of Mósev?” he added.

> Russian: — У меня все есть, и закуска есть, благодарю Бога, — сказал он гордо. — Ну, что Мосев? — спросил старик.

[¶12] Lukáshka, evidently wishing to know the old man’s opinion, told him how the officer had taken the gun from him.

> Russian: Лукашка рассказал, как урядник отнял у него ружье, видимо желая знать мнение старика.

[¶13] “Never mind the gun,” said the old man. “If you don’t give the gun you will get no reward.” “But they say, Daddy, it’s little reward a fellow gets when he is not yet a mounted Cossack; and the gun is a fine one, a Crimean, worth eighty rubles.”

> Russian: — За ружьем не стой, — сказал старик: — ружья не дашь, награды не будет. — Да что, дядя! Какая награда, говорят, малолетку? А ружье важное, крымское! восемьдесят монетов стоит.

[¶14] “Eh, let it go! I had a dispute like that with an officer, he wanted my horse. ‘Give it me and you’ll be made a cornet,’ says he. I wouldn’t, and I got nothing!”

> Russian: — Э, брось! Так-то я заспорил с сотником: коня у меня просил. Дай, говорит, коня, в хорунжии представлю. Я не дал, так и не вышло.

[¶15] “Yes, Daddy, but you see I have to buy a horse; and they say you can’t get one the other side of the river under fifty rubles, and mother has not yet sold our wine.”

> Russian: — Да что, дядя! Вот коня купить надо, а бают, за рекой меньше пятидесяти монетов не возьмешь. Матушка вина еще не продала.

[¶16] “Eh, we didn’t bother,” said the old man; “when Daddy Eróshka was your age he already stole herds of horses from the Nogáy folk and drove them across the Térek. Sometimes we’d give a fine horse for a quart of vodka or a cloak.”

> Russian: — Эх! мы не тужили, — сказал старик: — когда дядя Ерошка в твои года был, он уж табуны у ногайцев воровал, да за Терек перегонял. Бывало важного коня за штоф водки али за бурку отдаешь.

[¶17] “Why so cheap?” asked Lukáshka.

> Russian: — Что же дешево отдавали? — сказал Лукашка.

[¶18] “You’re a fool, a fool, Mark,” said the old man contemptuously. “Why, that’s what one steals for, so as not to be stingy! As for you, I suppose you haven’t so much as seen how one drives off a herd of horses? Why don’t you speak?”

> Russian: — Дурак, дурак, Марка! — презрительно сказал старик. — Нельзя, на то воруешь, чтобы не скупым быть. А вы, я чай, и не видали, как коней-то гоняют. Что молчишь?

[¶19] “What’s one to say, Daddy?” replied Lukáshka. “It seems we are not the same sort of men as you were.”

> Russian: — Да что говорить, дядя? — сказал Лукашка. — Не такие мы видно люди.

[¶20] “You’re a fool, Mark, a fool! ‘Not the same sort of men!’” retorted the old man, mimicking the Cossack lad. “I was not that sort of Cossack at your age.”

> Russian: — Дурак, дурак, Марка! Не такие люди! — отвечал старик, передразнивая молодого казака. — Не тот я был казак в твои годы.

[¶21] “How’s that?” asked Lukáshka.

> Russian: — Да что же? — спросил Лукашка.

[¶22] The old man shook his head contemptuously.

> Russian: Старик презрительно покачал головой.

[¶23] “Daddy Eróshka was _simple;_ he did not grudge anything! That’s why I was _kunak_ with all Chéchnya. A _kunak_ would come to visit me and I’d make him drunk with vodka and make him happy and put him to sleep with me, and when I went to see him I’d take him a present—a dagger! That’s the way it is done, and not as you do nowadays: the only amusement lads have now is to crack seeds and spit out the shells!” the old man finished contemptuously, imitating the present-day Cossacks cracking seeds and spitting out the shells.

> Russian: —- Дядя Ерошка прост был, ничего не жалел. Зато у меня вся Чечня кунаки были. Приедет ко мне какой кунак, водкой пьяного напою, ублажу, с собой спать положу, а к нему поеду, подарок, пешкеш, свезу. Так-то люди делают, а не то что как теперь: только и забавы у ребят, что семя грызут, да шелуху плюют, — презрительно заключил старик, представляя в лицах, как грызут семя и плюют шелуху нынешние казаки.

[¶24] “Yes, I know,” said Lukáshka; “that’s so!”

> Russian: — Это я знаю, — сказал Лукашка. — Это так!

[¶25] “If you wish to be a fellow of the right sort, be a brave and not a peasant! Because even a peasant can buy a horse—pay the money and take the horse.”

> Russian: — Хочешь быть молодцом, так будь джигит, а не мужик. А то и мужик лошадь купит, денежки отвалит и лошадь возьмет.

[¶26] They were silent for a while.

> Russian: Они помолчали.

[¶27] “Well, of course it’s dull both in the village and the cordon, Daddy: but there’s nowhere one can go for a bit of sport. All our fellows are so timid. Take Nazárka. The other day when we went to the Tartar village, Giréy Khan asked us to come to Nogáy to take some horses, but no one went, and how was I to go alone?”

> Russian: — Да ведь и так скучно, дядя, в станице или на кордоне; а разгуляться поехать некуда. Все народ робкий. Вот хоть бы Назар. Намедни в ауле были; так Гирей-хан в Ногаи звал за конями, никто не поехал; а одному как же?

[¶28] “And what of Daddy? Do you think I am quite dried up? ... No, I’m not dried up. Let me have a horse and I’ll be off to Nogáy at once.”

> Russian: — А дядя что? Ты думаешь, я засох! Нет, я не засох. Давай коня, сейчас в Ногаи поеду.

[¶29] “What’s the good of talking nonsense!” said Luke. “You’d better tell me what to do about Giréy Khan. He says, ‘Only bring horses to the Térek, and then even if you bring a whole stud I’ll find a place for them.’ You see he’s also a shaven-headed Tartar—how’s one to believe him?” “You may trust Giréy Khan, all his kin were good people. His father too was a faithful _kunak_. But listen to Daddy and I won’t teach you wrong: make him take an oath, then it will be all right. And if you go with him, have your pistol ready all the same, especially when it comes to dividing up the horses. I was nearly killed that way once by a Chéchen. I wanted ten rubles from him for a horse. Trusting is all right, but don’t go to sleep without a gun.” Lukáshka listened attentively to the old man.

> Russian: — Чтò пустое говорить? — сказал Лука. — Ты скажи, как с Гирей-ханом быть? Говорит, только проведи коня до Терека, а там хоть косяк целый давай, место найду. Ведь тоже гололобый, верить мудрено. — Гирей-хану верить можно, его весь род — люди хорошие; его отец верный кунак был. Только слушай дядю, я тебя худу не научу: вели ему клятву взять, тогда верно будет; а поедешь с ним, всё пистолет наготове держи. Пуще всего, как лошадей делить станешь. Раз меня так-то убил было один чеченец: я с него просил по десяти монетов за лошадь. Верить — верь, а без ружья спать не ложись. Лукашка внимательно слушал старика.

[¶30] “I say, Daddy, have you any stone-break grass?” he asked after a pause.

> Russian: — А что, дядя? Сказывали, у тебя разрыв-трава есть, — молвил он, помолчав.

[¶31] “No, I haven’t any, but I’ll teach you how to get it. You’re a good lad and won’t forget the old man.... Shall I tell you?”

> Russian: — Разрыва нет, а тебя научу, так и быть: малый хорош, старика не забываешь. Научить, что ль?

[¶32] “Tell me, Daddy.”

> Russian: — Научи, дядя.

[¶33] “You know a tortoise? She’s a devil, the tortoise is!”

> Russian: — Черепаху знаешь? Ведь она чорт, черепаха-то.

[¶34] “Of course I know!”

> Russian: — Как не знать!

[¶35] “Find her nest and fence it round so that she can’t get in. Well, she’ll come, go round it, and then will go off to find the stone-break grass and will bring some along and destroy the fence. Anyhow next morning come in good time, and where the fence is broken there you’ll find the stone-break grass lying. Take it wherever you like. No lock and no bar will be able to stop you.”

> Russian: — Найди ты ее гнездо и оплети плетешок кругом, чтоб ей пройти нельзя. Вот она придет, покружит и сейчас назад; найдет разрыв-траву, принесет, плетень раззорит. Вот ты и поспевай на другое утро, и смотри: где разломано, тут и разрыв-трава лежит. Бери и неси куда хочешь. Не будет тебе ни замка, ни закладки.

[¶36] “Have you tried it yourself, Daddy?”

> Russian: — Да ты пытал, что ль, дядя?

[¶37] “As for trying, I have not tried it, but I was told of it by good people. I used only one charm: that was to repeat the Pilgrim rhyme when mounting my horse; and no one ever killed me!”

> Russian: — Пытать не пытал, а сказывали хорошие люди. У меня только и заговора было, что прочту «здравствуитя», как на коня садиться. Никто не убил.

[¶38] “What is the Pilgrim rhyme, Daddy?”

> Russian: — Какая такая «здравствуитя», дядя?

[¶39] “What, don’t you know it? Oh, what people! You’re right to ask Daddy. Well, listen, and repeat after me:

> Russian: — А ты не знаешь? Эх, народ! То-то, дядю спроси. Ну слухай, говори за мной:

[¶40] “Hail! Ye, living in Sion, This is your King, Our steeds we shall sit on, Sophonius is weeping. Zacharias is speaking, Father Pilgrim, Mankind ever loving.”

> Russian: Здравствуитя живучи в Сиони. Се царь твой. Мы сядем на кони. Софоние вопие, Захарие глаголе. Отче Мандрыче Человеко-веко-любче.

[¶41] “Kind ever loving,” the old man repeated. “Do you know it now? Try it.”

> Russian: — Веко-веко-любче, — повторил старик. — Знаешь? Ну, скажи!

[¶42] Lukáshka laughed.

> Russian: Лукашка засмеялся.

[¶43] “Come, Daddy, was it that that hindered their killing you? Maybe it just happened so!”

> Russian: — Да что, дядя, разве от этого тебя не убили? Може так.

[¶44] “You’ve grown too clever! You learn it all, and say it. It will do you no harm. Well, suppose you have sung ‘Pilgrim’, it’s all right,” and the old man himself began laughing. “But just one thing, Luke, don’t you go to Nogáy!”

> Russian: — Умны стали вы. Ты все выучи да скажи. От того худа не будет. Ну, пропел «Мандрыче», да и прав, — и старик сам засмеялся. — А ты в Ногаи, Лука, не езди, вот что!

[¶45] “Why?”

> Russian: — А что?

[¶46] “Times have changed. You are not the same men. You’ve become rubbishy Cossacks! And see how many Russians have come down on us! You’d get to prison. Really, give it up! Just as if you could! Now Gírchik and I, we used...”

> Russian: — Не то время, не тот вы народ, дермо казаки вы стали. Да и русских вон чтò нагнали! Засудят. Право, брось. Куда вам! Вот мы с Гирчиком бывало...

[¶47] And the old man was about to begin one of his endless tales, but Lukáshka glanced at the window and interrupted him.

> Russian: И старик начал было рассказывать свои бесконечные истории. Но Лукашка глянул в окно.

[¶48] “It is quite light. Daddy. It’s time to be off. Look us up some day.”

> Russian: — Вовсе светло, дядя, — перебил он его. — Пора, заходи когда.

[¶49] “May Christ save you! I’ll go to the officer; I promised to take him out shooting. He seems a good fellow.”

> Russian: — Спаси Христос, а я к армейскому пойду: пообещал на охоту свести; человек хорош, кажись.

## 17. Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/17/#p-N

[¶0] From Eróshka’s hut Lukáshka went home. As he returned, the dewy mists were rising from the ground and enveloped the village. In various places the cattle, though out of sight, could be heard beginning to stir. The cocks called to one another with increasing frequency and insistence. The air was becoming more transparent, and the villagers were getting up. Not till he was close to it could Lukáshka discern the fence of his yard, all wet with dew, the porch of the hut, and the open shed. From the misty yard he heard the sound of an axe chopping wood. Lukáshka entered the hut. His mother was up, and stood at the oven throwing wood into it. His little sister was still lying in bed asleep.

> Russian: От Ерошки Лукашка зашел домой. Когда он вернулся, сырой росистый туман поднялся от земли и окутал станицу. Не видная скотина начинала шевелиться с разных концов. Чаще и напряженнее перекликались петухи. В воздухе становилось прозрачно, и народ начинал подниматься. Подойдя вплоть, Лукашка рассмотрел мокрый от тумана забор своего двора, крылечко хаты и отворенную клеть. На дворе слышался в тумане звук топора по дровам. Лукашка прошел в хату. Мать его встала и, стоя перед печью, бросала в нее дрова. На кровати еще спала сестра-девочка.

[¶1] “Well, Lukáshka, had enough holiday-making?” asked his mother softly. “Where did you spend the night?”

> Russian: — Что, Лукашка, нагулялся? — сказала мать тихо. — Где был ночь-то?

[¶2] “I was in the village,” replied her son reluctantly, reaching for his musket, which he drew from its cover and examined carefully.

> Russian: — В станице был, — неохотно отвечал сын, доставая винтовку из чехла и осматривая ее.

[¶3] His mother swayed her head.

> Russian: Мать покачала головой.

[¶4] Lukáshka poured a little gunpowder onto the pan, took out a little bag from which he drew some empty cartridge cases which he began filling, carefully plugging each one with a ball wrapped in a rag. Then, having tested the loaded cartridges with his teeth and examined them, he put down the bag.

> Russian: Подсыпав пороху на полку, Лукашка достал мешочек, вынул несколько пустых хозырей и стал насыпать заряды, тщательно затыкая их пулькой, завернутою в тряпочке. Повыдергав зубом заткнутые хозыри и осмотрев их, он положил мешок.

[¶5] “I say, Mother, I told you the bags wanted mending; have they been done?” he asked.

> Russian: — А что, матушка, я тебе говорил торбы починить: починила, что ль? — сказал он.

[¶6] “Oh yes, our dumb girl was mending something last night. Why, is it time for you to be going back to the cordon? I haven’t seen anything of you!”

> Russian: — Как же! Немая чинила что-то вечор. Аль пора на кордон-то? Не видала я тебя вовсе.

[¶7] “Yes, as soon as I have got ready I shall have to go,” answered Lukáshka, tying up the gunpowder. “And where is our dumb one? Outside?”

> Russian: — Вот только уберусь, и итти надо, — отвечал Лукашка, увязывая порох. — А немая где? Аль вышла?

[¶8] “Chopping wood, I expect. She kept fretting for you. ‘I shall not see him at all!’ she said. She puts her hand to her face like this, and clicks her tongue and presses her hands to her heart as much as to say—‘sorry.’ Shall I call her in? She understood all about the _abrek_.”

> Russian: — Должно, дрова рубит. Всё о тебе сокрушалась. Уж не увижу, говорит, я его вовсе. Так-то рукой на лицо покажет, щелкнет да к сердцу и прижмет руки; жалко, мол. Пойти позвать, что ль? Об абреке-то всё поняла.

[¶9] “Call her,” said Lukáshka. “And I had some tallow there; bring it: I must grease my sword.”

> Russian: — Позови, — сказал Лукашка. — Да сало там у меня было, принеси сюда: шашку смазать надо.

[¶10] The old woman went out, and a few minutes later Lukáshka’s dumb sister came up the creaking steps and entered the hut. She was six years older than her brother and would have been extremely like him had it not been for the dull and coarsely changeable expression (common to all deaf and dumb people) of her face. She wore a coarse smock all patched; her feet were bare and muddy, and on her head she had an old blue kerchief. Her neck, arms, and face were sinewy like a peasant’s. Her clothing and her whole appearance indicated that she always did the hard work of a man. She brought in a heap of logs which she threw down by the oven. Then she went up to her brother, and with a joyful smile which made her whole face pucker up, touched him on the shoulder and began making rapid signs to him with her hands, her face, and whole body.

> Russian: Старуха вышла, и через несколько минут по скрипящим сходцам вошла в хату немая сестра Лукашки. Она была шестью годами старше брата и чрезвычайно была бы похожа на него, если бы не общее всем глухонемым тупое и грубо-переменчивое лицо. Одежду ее составляла грубая рубаха в заплатах; ноги были босы и испачканы; на голове старый синий платок. Шея, руки и лицо были жилисты, как у мужика. Видно было и по одежде и по всему, что она постоянно несла трудную мужскую работу. Она внесла вязанку дров и бросила ее у печи. Потом подошла к брату с радостною улыбкой, сморщившею всё ее лицо, тронула его за плечо и начала руками, лицом и всем телом делать ему быстрые знаки.

[¶11] “That’s right, that’s right, Stëpka is a trump!” answered the brother, nodding. “She’s fetched everything and mended everything, she’s a trump! Here, take this for it!” He brought out two pieces of gingerbread from his pocket and gave them to her.

> Russian: — Хорошо, хорошо! Молодец Степка! — отвечал брат, кивая головой. — Всё припасла, починила, молодец! Вот тебе за то! — И достав из кармана два пряника, он подал ей.

[¶12] The dumb woman’s face flushed with pleasure, and she began making a weird noise for joy. Having seized the gingerbread she began to gesticulate still more rapidly, frequently pointing in one direction and passing her thick finger over her eyebrows and her face. Lukáshka understood her and kept nodding, while he smiled slightly. She was telling him to give the girls dainties, and that the girls liked him, and that one girl, Maryánka—the best of them all—loved him. She indicated Maryánka by rapidly pointing in the direction of Maryánka’s home and to her own eyebrows and face, and by smacking her lips and swaying her head. “Loves” she expressed by pressing her hands to her breast, kissing her hand, and pretending to embrace someone. Their mother returned to the hut, and seeing what her dumb daughter was saying, smiled and shook her head. Her daughter showed her the gingerbread and again made the noise which expressed joy.

> Russian: Лицо немой покраснело, и она дико загудела от радости. Схватив пряники, она еще быстрей стала делать знаки, часто указывая в одну сторону и проводя толстым пальцем по бровям и лицу. Лукашка понимал ее и всё кивал, слегка улыбаясь. Она говорила, что брат девкам давал бы закуски, говорила, что девки его любят и что одна девка, Марьянка, лучше всех, и та любит его. Марьянку она обозначала, указывая быстро на сторону ее двора, на свои брови, лицо, чмокая и качая головой. «Любит» показывала она, прижимая руку к груди, целуя свою руку и будто обнимая что-то. Мать вернулась в хату и, узнав, о чем говорила немая, улыбнулась и покачала головой. Немая показала ей пряники и снова прогудела от радости.

[¶13] “I told Ulítka the other day that I’d send a matchmaker to them,” said the mother. “She took my words well.”

> Russian: — Я Улите говорила намедни, что сватать пришлю, — сказала мать: — приняла мои слова хорошо.

[¶14] Lukáshka looked silently at his mother.

> Russian: Лукашка молча посмотрел на мать.

[¶15] “But how about selling the wine, mother? I need a horse.”

> Russian: — Да что, матушка? Вино надо везть. Коня нужно.

[¶16] “I’ll cart it when I have time. I must get the barrels ready,” said the mother, evidently not wishing her son to meddle in domestic matters. “When you go out you’ll find a bag in the passage. I borrowed from the neighbours and got something for you to take back to the cordon; or shall I put it in your saddle-bag?”

> Russian: — Повезу, когда время будет; бочки справлю, — сказала мать, видимо не желая, чтобы сын вмешивался в хозяйственные дела. — Ты как пойдешь, — сказала старуха сыну, — так возьми в сенях мешочек. У людей заняла, тебе на кордон припасла. Али в саквы положить?

[¶17] “All right,” answered Lukáshka. “And if Giréy Khan should come across the river send him to me at the cordon, for I shan’t get leave again for a long time now; I have some business with him.”

> Russian: — Ладно, — отвечал Лукашка. — А коли из-за реки Гирей- хан приедет, ты его на кордон пришли, а то теперь долго не отпустят. До него дело есть.

[¶18] He began to get ready to start.

> Russian: Он стал собираться.

[¶19] “I will send him on,” said the old woman. “It seems you have been spreeing at Yámka’s all the time. I went out in the night to see the cattle, and I think it was your voice I heard singing songs.”

> Russian: — Пришлю, Лукаша, пришлю. Что ж, у Ямки всё и гуляли, стало? — сказала старуха. — То-то я ночью вставала к скотине, слушала, ровно твой голос песни играл.

[¶20] Lukáshka did not reply, but went out into the passage, threw the bags over his shoulder, tucked up the skirts of his coat, took his musket, and then stopped for a moment on the threshold.

> Russian: Лукашка не отвечал, вышел в сени, перекинул через плечо сумки, подоткнул зипун, взял ружье и остановился на пороге.

[¶21] “Good-bye, mother!” he said as he closed the gate behind him. “Send me a small barrel with Nazárka. I promised it to the lads, and he’ll call for it.”

> Russian: — Прощай, матушка, — сказал он матери, припирая за собой ворота. — Ты боченок с Назаркой пришли: — ребятам обещался; он зайдет.

[¶22] “May Christ keep you, Lukáshka. God be with you! I’ll send you some, some from the new barrel,” said the old woman, going to the fence: “But listen,” she added, leaning over the fence.

> Russian: — Спаси тебя Христос, Лукаша! Бог с тобой! Пришлю, из новой бочки пришлю, — отвечала старуха, подходя к забору. — Да слушай чтò, — прибавила она, перегнувшись через забор.

[¶23] The Cossack stopped.

> Russian: Казак остановился.

[¶24] “You’ve been making merry here; well, that’s all right. Why should not a young man amuse himself? God has sent you luck and that’s good. But now look out and mind, my son. Don’t you go and get into mischief. Above all, satisfy your superiors: one has to! And I will sell the wine and find money for a horse and will arrange a match with the girl for you.”

> Russian: — Ты здесь погулял, ну, слава Богу! Как молодому человеку не веселиться? Ну, и Бог счастье дал. Это хорошо. А там- то уж смотри, сынок, не того... Пуще всего начальника ублажай, нельзя! А я и вина продам, денег припасу коня купить и девку высватаю.

[¶25] “All right, all right!” answered her son, frowning.

> Russian: — Ладно, ладно! — отвечал сын, хмурясь.

[¶26] His deaf sister shouted to attract his attention. She pointed to her head and the palm of her hand, to indicate the shaved head of a Chéchen. Then she frowned, and pretending to aim with a gun, she shrieked and began rapidly humming and shaking her head. This meant that Lukáshka should kill another Chéchen.

> Russian: Немая крикнула, чтоб обратить на себя его внимание. Показала голову и руку, чтò значило: бритая голова, чеченец. Потом, нахмурив брови, показала вид, что прицеливается из ружья, вскрикнула и запела скоро, качая головой. Она говорила, чтобы Лукашка еще убил чеченца.

[¶27] Lukáshka understood. He smiled, and shifting the gun at his back under his cloak stepped lightly and rapidly, and soon disappeared in the thick mist.

> Russian: Лукашка понял, усмехнулся и скорыми, легкими шагами, придерживая ружье за спиной под буркой, скрылся в густом тумане.

[¶28] The old woman, having stood a little while at the gate, returned silently to the hut and immediately began working.

> Russian: Молча постояв у ворот, старуха вернулась в избушку и тотчас же принялась за работу.

## 18. Chapter XVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/18/#p-N

[¶0] Lukasha returned to the cordon and at the same time Daddy Eróshka whistled to his dogs and, climbing over his wattle fence, went to Olénin’s lodging, passing by the back of the houses (he disliked meeting women before going out hunting or shooting). He found Olénin still asleep, and even Vanyúsha, though awake, was still in bed and looking round the room considering whether it was not time to get up, when Daddy Eróshka, gun on shoulder and in full hunter’s trappings, opened the door.

> Russian: Лукашка пошел на кордон, а дядя Ерошка в то же время свистнул собак и, перелезши через плетень, задами обошел до квартиры Оленина (идя на охоту, он не любил встречаться с бабами). Оленин еще спал, и даже Ванюша, проснувшись, но еще не вставая, поглядывал вокруг себя и соображал, пора или не пора, когда дядя Ерошка с ружьем за плечами и во всем охотничьем уборе отворил дверь.

[¶1] “A cudgel!” he shouted in his deep voice. “An alarm! The Chéchens are upon us! Iván! Get the samovar ready for your master, and get up yourself—quick,” cried the old man. “That’s our way, my good man! Why even the girls are already up! Look out of the window. See, she’s going for water and you’re still sleeping!”

> Russian: — Палок! — закричал он своим густым голосом. — Тревога! Чеченцы пришли! Иван! Самовар барину ставь. А ты вставай! Живо! — кричал старик. — Так-то у нас, добрый человек! Вот уж и девки встали. В окно глянь-ка, глянь-ка, за водой идет, а ты спишь.

[¶2] Olénin awoke and jumped up, feeling fresh and lighthearted at the sight of the old man and at the sound of his voice. “Quick, Vanyúsha, quick!” he cried.

> Russian: Оленин проснулся и вскочил. И так свежо, весело ему стало при виде старика и звуке его голоса. — Живо! Живо, Ванюша! — закричал он.

[¶3] “Is that the way you go hunting?” said the old man. “Others are having their breakfast and you are asleep! Lyam! Here!” he called to his dog. “Is your gun ready?” he shouted, as loud as if a whole crowd were in the hut.

> Russian: — Так-то ты на охоту ходишь! Люди завтракать, а ты спишь. Лям! Куда? — крикнул он на собаку. — Ружье-то готово, чтоль? — кричал старик, точно целая толпа народа была в избе.

[¶4] “Well, it’s true I’m guilty, but it can’t be helped! The powder, Vanyúsha, and the wads!” said Olénin.

> Russian: — Ну, провинился, нечего делать. Порох, Ванюша! Пыжи! — говорил Оленин.

[¶5] “A fine!” shouted the old man.

> Russian: — Штраф! — кричал старик.

[¶6] “_Du tay voulay vou?_” asked Vanyúsha, grinning.

> Russian: — Дю те вулеву? — говорил Ванюша, ухмыляясь.

[¶7] “You’re not one of us—your gabble is not like our speech, you devil!” the old man shouted at Vanyúsha, showing the stumps of his teeth.

> Russian: — Ты не наш! не по-нашему лопочешь, чорт! — кричал на него старик, оскаливая корешки своих зубов.

[¶8] “A first offence must be forgiven,” said Olénin playfully, drawing on his high boots.

> Russian: — Для первого раза прощается, — шутил Оленин, натягивая большие сапоги.

[¶9] “The first offence shall be forgiven,” answered Eróshka, “but if you oversleep another time you’ll be fined a pail of _chikhir_. When it gets warmer you won’t find the deer.”

> Russian: — Прощается для первого раза, — отвечал Ерошка: — а другой раз проспишь, ведро чихиря штрафу. Как обогреется, не застанешь оленя-то.

[¶10] “And even if we do find him he is wiser than we are,” said Olénin, repeating the words spoken by the old man the evening before, “and you can’t deceive him!”

> Russian: — Да хоть и застанешь, так он умней нас, — сказал Оленин, повторяя слова старика, сказанные вечером: — его не обманешь.

[¶11] “Yes, laugh away! You kill one first, and then you may talk. Now then, hurry up! Look, there’s the master himself coming to see you,” added Eróshka, looking out of the window. “Just see how he’s got himself up. He’s put on a new coat so that you should see that he’s an officer. Ah, these people, these people!”

> Russian: — Да ты смейся! Вот убей, тогда и поговори. Ну, живо! Смотри, вон и хозяин к тебе идет, — сказал Ерошка, глядевший в окно. — Вишь, убрался, новый зипун надел, чтобы ты видел, что он офицер есть. Эх! народ, народ!

[¶12] Sure enough Vanyúsha came in and announced that the master of the house wished to see Olénin.

> Russian: Действительно, Ванюша объявил, что хозяин желает видеть барина.

[¶13] “_L’arjan!_” he remarked profoundly, to forewarn his master of the meaning of this visitation. Following him, the master of the house in a new Circassian coat with an officer’s stripes on the shoulders and with polished boots (quite exceptional among Cossacks) entered the room, swaying from side to side, and congratulated his lodger on his safe arrival.

> Russian: — Ларжан, — сказал он глубокомысленно, предупреждая барина о значении визита хорунжего. Вслед затем сам хорунжий в новой черкеске, с офицерскими погонами на плечах, в чищеных сапогах, — редкость у казаков, — с улыбкой на лице, раскачиваясь, вошел в комнату и поздравил с приездом.

[¶14] The cornet, Elias Vasílich, was an _educated_ Cossack. He had been to Russia proper, was a regimental schoolteacher, and above all he was noble. He wished to appear noble, but one could not help feeling beneath his grotesque pretence of polish, his affectation, his self-confidence, and his absurd way of speaking, he was just the same as Daddy Eróshka. This could also be clearly seen by his sunburnt face and his hands and his red nose. Olénin asked him to sit down.

> Russian: Хорунжий, Илья Васильевич, был казак образованный, побывавший в России, школьный учитель и, главное, благородный. Он хотел казаться благородным; но невольно под напущенным на себя уродливым лоском вертлявости, самоуверенности и безобразной речи чувствовался тот же дядя Ерошка. Это видно было и по его загорелому лицу, и по рукам, и по красноватому носу. Оленин попросил его садиться.

[¶15] “Good morning, Father Elias Vasílich,” said Eróshka, rising with (or so it seemed to Olénin) an ironically low bow.

> Russian: — Здравствуй, батюшка Илья Васильевич! — сказал Ерошка, вставая и, как показалось Оленину, иронически низко кланяясь.

[¶16] “Good morning. Daddy. So you’re here already,” said the cornet, with a careless nod.

> Russian: — Здорово, дядя! Уж ты тут? — отвечал хорунжий, небрежно кивая ему головой.

[¶17] The cornet was a man of about forty, with a grey pointed beard, skinny and lean, but handsome and very fresh-looking for his age. Having come to see Olénin he was evidently afraid of being taken for an ordinary Cossack, and wanted to let Olénin feel his importance from the first.

> Russian: Хорунжий был человек лет сорока, с седою клинообразною бородкой, сухой, тонкий и красивый и еще очень свежий для своих сорока лет. Придя к Оленину, он видимо боялся, чтобы его не приняли за обыкновенного казака, и желал дать ему сразу почувствовать свое значение.

[¶18] “That’s our Egyptian Nimrod,” he remarked, addressing Olénin and pointing to the old man with a self-satisfied smile. “A mighty hunter before the Lord! He’s our foremost man on every hand. You’ve already been pleased to get acquainted with him.”

> Russian: — Это наш Нимврод египетский, — сказал он, с самодовольною улыбкой обращаясь к Оленину и указывая на старика. — Ловец пред господином. Первый у нас на всякие руки. Изволили уж узнать?

[¶19] Daddy Eróshka gazed at his feet in their shoes of wet raw hide and shook his head thoughtfully at the cornet’s ability and learning, and muttered to himself: “Gyptian Nimvrod! What things he invents!”

> Russian: Дядя Ерошка, глядя на свои ноги, обутые в мокрые поршни, раздумчиво покачивал головой, как бы удивляясь ловкости и учености хорунжего, и повторял про себя: «Нимрод гицкий! Чего не выдумает?»

[¶20] “Yes, you see we mean to go hunting,” answered Olénin.

> Russian: — Да вот на охоту хотим итти, — сказал Оленин.

[¶21] “Yes, sir, exactly,” said the cornet, “but I have a small business with you.”

> Russian: — Так-с точно, — заметил хорунжий; — а у меня дельца есть к вам.

[¶22] “What do you want?”

> Russian: — Чтò прикажете?

[¶23] “Seeing that you are a gentleman,” began the cornet, “and as I may understand myself to be in the rank of an officer too, and therefore we may always progressively negotiate, as gentlemen do.” (He stopped and looked with a smile at Olénin and at the old man.) “But if you have the desire with my consent, then, as my wife is a foolish woman of our class, she could not quite comprehend your words of yesterday’s date. Therefore my quarters might be let for six rubles to the Regimental Adjutant, without the stables; but I can always avert that from myself free of charge. But, as you desire, therefore I, being myself of an officer’s rank, can come to an agreement with you in everything personally, as an inhabitant of this district, not according to our customs, but can maintain the conditions in every way....”

> Russian: — Как вы есть благородный человек, — начал хорунжий, — и как я себя могу понимать, что мы тоже имеем звание офицера и потому постепенно можем всегда страктоваться, как и все благородные люди. (Он приостановился и с улыбкой взглянул на старика и Оленина.) Но ежели бы вы имели желание, по согласию моему, так как моя жена есть женщина глупая в нашем сословии, не могла в настоящее время вполне вразумить ваши слова вчерашнего числа. Потому квартира моя для полкового адъютанта могла ходить без конюшни за шесть монетов, — а задаром я всегда, как благородный человек, могу удалить от себя. А так как вам желается, то я, как сам офицерского звания, могу во всем согласиться лично с вами, и как житель здешнего края, не то как бы по нашему обычаю, а во всем могу соблюсти условия...

[¶24] “Speaks clearly!” muttered the old man.

> Russian: — Чисто говорит, — пробормотал старик.

[¶25] The cornet continued in the same strain for a long time. At last, not without difficulty, Olénin gathered that the cornet wished to let his rooms to him, Olénin, for six rubles a month. The latter gladly agreed to this, and offered his visitor a glass of tea. The cornet declined it.

> Russian: Хорунжий говорил еще долго в том же роде. Изо всего этого Оленин не без некоторого труда мог понять желание хорунжего брать по шести рублей серебром за квартиру в месяц. Он с охотою согласился и предложил своему гостю стакан чаю. Хорунжий отказался.

[¶26] “According to our silly custom we consider it a sort of sin to drink out of a ‘worldly’ tumbler,” he said. “Though, of course, with my education I may understand, but my wife from her human weakness...”

> Russian: — По нашему глупому обряду, — сказал он, — мы считаем как бы за грех употреблять из мирского стакана. Оно хотя, по образованию моему, я бы мог понимать, но жена моя по слабости человеческия...

[¶27] “Well then, will you have some tea?”

> Russian: — Что ж, прикажете чаю?

[¶28] “If you will permit me, I will bring my own particular glass,” answered the cornet, and stepped out into the porch. “Bring me my glass!” he cried.

> Russian: — Ежели позволите, я свой стакан принесу, особливый, — отвечал хорунжий и вышел на крыльцо. — Стакан подай! — крикнул он.

[¶29] In a few minutes the door opened and a young sunburnt arm in a print sleeve thrust itself in, holding a tumbler in the hand. The cornet went up, took it, and whispered something to his daughter. Olénin poured tea for the cornet into the latter’s own “particular” glass, and for Eróshka into a “worldly” glass.

> Russian: Через несколько минут дверь отворилась, и загорелая молодая рука в розовом рукаве высунулась с стаканом из двери. Хорунжий подошел, взял стакан и пошептал что-то с дочерью. Оленин налил чаю хорунжему в особливый, Ерошке в мирской стакан.

[¶30] “However, I do not desire to detain you,” said the cornet, scalding his lips and emptying his tumbler. “I too have a great liking for fishing, and I am here, so to say, only on leave of absence for recreation from my duties. I too have the desire to tempt fortune and see whether some _Gifts of the Térek_ may not fall to my share. I hope you too will come and see us and have a drink of our wine, according to the custom of our village,” he added.

> Russian: — Однако не желаю вас задерживать, — сказал хорунжий, обжигаясь и допивая свой стакан. — Я как есть тоже имею сильную охоту до рыбной ловли и здесь только на побывке, как бы на рекриации от должности. Тоже имею желание испытать счастие, не попадутся ли и на мою долю дары Терека. Надеюсь, вы и меня посетите когда-нибудь испить родительского, по нашему станичному обычаю, — прибавил он.

[¶31] The cornet bowed, shook hands with Olénin, and went out. While Olénin was getting ready, he heard the cornet giving orders to his family in an authoritative and sensible tone, and a few minutes later he saw him pass by the window in a tattered coat with his trousers rolled up to his knees and a fishing net over his shoulder.

> Russian: Хорунжий откланялся, пожал руку Оленину и вышел. Покуда собирался Оленин, он слышал повелительный и толковый голос хорунжего, отдававшего приказания домашним. А через несколько минут Оленин видел, как хорунжий в засученных до колен штанах и в оборванном бешмете, с сетью на плече прошел мимо его окна.

[¶32] “A rascal!” said Daddy Eróshka, emptying his “worldly” tumbler. “And will you really pay him six rubles? Was such a thing ever heard of? They would let you the best hut in the village for two rubles. What a beast! Why, I’d let you have mine for three!”

> Russian: — Плут же, — сказал дядя Ерошка, допивавший свой чай из мирского стакана. — Что же, неужели ты ему так и будешь платить шесть монетов? Слыхано ли дело! Лучшую хату в станице за два монета отдадут. Эка бестия! Да я тебе свою за три монета отдам.

[¶33] “No, I’ll remain here,” said Olénin.

> Russian: — Нет, уж я здесь останусь, — сказал Оленин.

[¶34] “Six rubles!... Clearly it’s a fool’s money. Eh, eh, eh!” answered the old man. “Let’s have some _chikhir_, Iván!”

> Russian: — Шесть монетов! Видно, деньги-то дурашные. Э-эх! — отвечал старик. — Чихирю дай, Иван!

[¶35] Having had a snack and a drink of vodka to prepare themselves for the road, Olénin and the old man went out together before eight o’clock.

> Russian: Закусив и выпив водки на дорогу, Оленин с стариком вышли вместе на улицу часу в восьмом утра.

[¶36] At the gate they came up against a wagon to which a pair of oxen were harnessed. With a white kerchief tied round her head down to her eyes, a coat over her smock, and wearing high boots, Maryánka with a long switch in her hand was dragging the oxen by a cord tied to their horns.

> Russian: В воротах они наткнулись на запряженную арбу. Обвязанная до глаз белым платком, в бешмете сверх рубахи, в сапогах и с длинною хворостиной в руках, Марьяна тащила быков за привязанную к их рогам веревку.

[¶37] “Mammy,” said the old man, pretending that he was going to seize her.

> Russian: — Мамушка! — проговорил старик, делая вид, что хочет схватить ее.

[¶38] Maryánka flourished her switch at him and glanced merrily at them both with her beautiful eyes.

> Russian: Марьянка замахнулась на него хворостиной и весело взглянула на обоих своими прекрасными глазами.

[¶39] Olénin felt still more light-hearted.

> Russian: Оленину сделалось еще веселее.

[¶40] “Now then, come on, come on,” he said, throwing his gun on his shoulder and conscious of the girl’s eyes upon him.

> Russian: — Ну, идем, идем! — сказал он, вскидывая ружье на плечо и чувствуя на себе взгляд девки.

[¶41] “Gee up!” sounded Maryánka’s voice behind them, followed by the creak of the moving wagon.

> Russian: — Ги! Ги! — прозвучал за ним голос Марьяны, и вслед затем заскрипела тронувшаяся арба.

[¶42] As long as their road lay through the pastures at the back of the village Eróshka went on talking. He could not forget the cornet and kept on abusing him.

> Russian: Покуда дорога шла задами станицы, по выгонам, Ерошка разговаривал. Он не мог забыть хорунжего и всё бранил его.

[¶43] “Why are you so angry with him?” asked Olénin.

> Russian: — Да за что же ты так сердишься на него? — спросил Оленин.

[¶44] “He’s stingy. I don’t like it,” answered the old man. “He’ll leave it all behind when he dies! Then who’s he saving up for? He’s built two houses, and he’s got a second garden from his brother by a law-suit. And in the matter of papers what a dog he is! They come to him from other villages to fill up documents. As he writes it out, exactly so it happens. He gets it quite exact. But who is he saving for? He’s only got one boy and the girl; when she’s married who’ll be left?”

> Russian: — Скупой! Не люблю, — отвечал старик. — Издохнет, всё останется. Для кого копит? Два дома построил. Сад другой у брата оттягал. Ведь тоже и по бумажным делам какая собака! Из других станиц приезжают к нему бумаги писать. Как напишет, так как раз и выйдет. В самый раз сделает. Да кому копить-то? Всего один мальчишка да девка; замуж отдаст, никого не будет.

[¶45] “Well then, he’s saving up for her dowry,” said Olénin.

> Russian: — Так на приданое и копит, — сказал Оленин.

[¶46] “What dowry? The girl is sought after, she’s a fine girl. But he’s such a devil that he must yet marry her to a rich fellow. He wants to get a big price for her. There’s Luke, a Cossack, a neighbour and a nephew of mine, a fine lad. It’s he who killed the Chéchen—he has been wooing her for a long time, but he hasn’t let him have her. He’s given one excuse, and another, and a third. ‘The girl’s too young,’ he says. But I know what he is thinking. He wants to keep them bowing to him. He’s been acting shamefully about that girl. Still, they will get her for Lukáshka, because he is the best Cossack in the village, a brave, who has killed an _abrek_ and will be rewarded with a cross.”

> Russian: — Какое приданое? Девку берут, девка важная. Да ведь такой чорт, что и отдать-то еще за богатого хочет. Калым большой содрать хочет. Лука есть казак, сосед мне и племянник, молодец малый, чтò чеченца убил, давно уж сватает; так все не отдает. То, другое да третье; девка молода, говорит. А я знаю, что думает. Хочет, чтобы поклàнялись. Нынче чтò сраму было за девку за эту. А всё Лукашке высватают. Потому первый казак в станице, джигит, абрека убил, крест дадут.

[¶47] “But how about this? When I was walking up and down the yard last night, I saw my landlord’s daughter and some Cossack kissing,” said Olénin.

> Russian: — А что это? Я вчера как по двору ходил видел девка хозяйская с каким-то казаком целовалась, — сказал Оленин.

[¶48] “You’re pretending!” cried the old man, stopping.

> Russian: — Хвастаешь, — крикнул старик, останавливаясь.

[¶49] “On my word,” said Olénin.

> Russian: — Ей-Богу! — сказал Оленин.

[¶50] “Women are the devil,” said Eróshka pondering. “But what Cossack was it?”

> Russian: — Баба чорт, — раздумывая сказал Ерошка. — А какой казак?

[¶51] “I couldn’t see.”

> Russian: — Я не видал какой.

[¶52] “Well, what sort of a cap had he, a white one?”

> Russian: — Ну, курпей какой на шапке? белый?

[¶53] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶54] “And a red coat? About your height?”

> Russian: — А зипун красный? С тебя, такой же?

[¶55] “No, a bit taller.”

> Russian: — Нет, побольше.

[¶56] “It’s he!” and Eróshka burst out laughing. “It’s himself, it’s Mark. He is Luke, but I call him Mark for a joke. His very self! I love him. I was just such a one myself. What’s the good of minding them? My sweetheart used to sleep with her mother and her sister-in-law, but I managed to get in. She used to sleep upstairs; that witch her mother was a regular demon; it’s awful how she hated me. Well, I used to come with a chum, Gírchik his name was. We’d come under her window and I’d climb on his shoulders, push up the window and begin groping about. She used to sleep just there on a bench. Once I woke her up and she nearly called out. She hadn’t recognized me. ‘Who is there?’ she said, and I could not answer. Her mother was even beginning to stir, but I took off my cap and shoved it over her mouth; and she at once knew it by a seam in it, and ran out to me. I used not to want anything then. She’d bring along clotted cream and grapes and everything,” added Eróshka (who always explained things practically), “and she wasn’t the only one. It was a life!”

> Russian: — Он и есть. — Ерошка захохотал. — Он и есть, Марка мой. Он Лукашка. Я его Марка зову, шутю. Он самый. Люблю! Такой-то и я был, отец мой. Что на них смотреть-то? Бывало с матерью, с невесткой спит душенька-то моя, а я все влезу. Бывало — жила она высоко; мать ведьма была, чорт; страсть не любила меня, — приду бывало с няней (друг значит), Гирчиком звали. Приду под окно, ему на плеча взлезу, окно подниму, да и ошариваю. Она тут на лавке спала. Раз так-то взбудил ее. Она как взахается! Меня не узнала. Кто это? А мне говорить нельзя. Уж было мать заворошилась. Я шапку снял, да в мурло ей и сунул: так сразу узнала по рубцу, что на шапке был. Выскочила. Бывало, ничего-то не нужно. И каймаку тебе, и винограду, всего натащит, — прибавил Ерошка, объяснявший всё практически. — Да не одна была. Житье бывало.

[¶57] “And what now?”

> Russian: — А теперь что ж?

[¶58] “Now we’ll follow the dog, get a pheasant to settle on a tree, and then you may fire.”

> Russian: — А вот пойдем за собакой, фазана на дерево посадим, тогда стреляй.

[¶59] “Would you have made up to Maryánka?”

> Russian: — Ты бы за Марьянкой поволочился?

[¶60] “Attend to the dogs. I’ll tell you tonight,” said the old man, pointing to his favourite dog, Lyam.

> Russian: — Ты смотри на собак-то. Вечером докажу, — сказал старик, указывая на своего любимца Ляма.

[¶61] After a pause they continued talking, while they went about a hundred paces. Then the old man stopped again and pointed to a twig that lay across the path.

> Russian: Они замолкли. Пройдя шагов сто в разговорах, старик опять остановился и указал на хворостинку, которая лежала через дорогу.

[¶62] “What do you think of that?” he said. “You think it’s nothing? It’s bad that this stick is lying so.”

> Russian: — Ты это чтò думаешь? — сказал он. — Ты думаешь, это так? Нет. Это палка дурно лежит.

[¶63] “Why is it bad?”

> Russian: — Чем же дурно?

[¶64] He smiled.

> Russian: Он усмехнулся.

[¶65] “Ah, you don’t know anything. Just listen to me. When a stick lies like that don’t you step across it, but go round it or throw it off the path this way, and say ‘Father and Son and Holy Ghost,’ and then go on with God’s blessing. Nothing will happen to you. That’s what the old men used to teach me.”

> Russian: — Ничего не знаешь. Ты слушай меня. Когда так палка лежит, ты через нее не шагай, а или обойди, или скинь так-то с дороги, да молитву прочти: «Отцу и Сыну и Святому Духу», и иди с Богом. Ничего не сделает. Так-то старики еще меня учили.

[¶66] “Come, what rubbish!” said Olénin. “You’d better tell me more about Maryánka. Does she carry on with Lukáshka?”

> Russian: — Ну, чтò за вздор, — сказал Оленин. — Ты расскажи лучше про Марьяну. Что ж, она гуляет с Лукашкой?

[¶67] “Hush ... be quiet now!” the old man again interrupted in a whisper: “just listen, we’ll go round through the forest.” And the old man, stepping quietly in his soft shoes, led the way by a narrow path leading into the dense, wild, overgrown forest. Now and again with a frown he turned to look at Olénin, who rustled and clattered with his heavy boots and, carrying his gun carelessly, several times caught the twigs of trees that grew across the path.

> Russian: — Ши! теперь молчи, — опять шопотом перервал старик этот разговор: — только слушай. Кругом вот лесом пойдем. И старик, неслышно ступая в своих поршнях, пошел вперед по узкой дорожке, входившей в густой, дикой, заросший лес, Он несколько раз, морщась, оглядывался на Оленина, который шуршал и стучал своими большими сапогами и, неосторожно неся ружье, несколько раз цеплял за ветки дерев, разросшихся по дороге.

[¶68] “Don’t make a noise. Step softly, soldier!” the old man whispered angrily.

> Russian: — Не шуми, тише иди, солдат! — сердито шопотом говорил он ему.

[¶69] There was a feeling in the air that the sun had risen. The mist was dissolving but it still enveloped the tops of the trees. The forest looked terribly high. At every step the aspect changed: what had appeared like a tree proved to be a bush, and a reed looked like a tree.

> Russian: Чувствовалось в воздухе, что солнце встало. Туман расходился, но еще закрывал вершины леса. Лес казался страшно высоким. При каждом шаге вперед местность изменялась. Чтò казалось деревом, то оказывалось кустом; камышинка казалась деревом.

## 19. Chapter XIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/19/#p-N

[¶0] The mist had partly lifted, showing the wet reed thatches, and was now turning into dew that moistened the road and the grass beside the fence. Smoke rose everywhere in clouds from the chimneys. The people were going out of the village, some to their work, some to the river, and some to the cordon. The hunters walked together along the damp, grass-grown path. The dogs, wagging their tails and looking at their masters, ran on both sides of them. Myriads of gnats hovered in the air and pursued the hunters, covering their backs, eyes, and hands. The air was fragrant with the grass and with the dampness of the forest. Olénin continually looked round at the ox-cart in which Maryánka sat urging on the oxen with a long switch.

> Russian: Туман частью поднимался, открывая мокрые камышовые крыши, частью превращался в росу, увлажая дорогу и траву около заборов. Дым везде валил из труб. Народ выходил из станиц — кто на работы, кто на реку, кто на кордоны. Охотники шли рядом по сырой, поросшей травою дороге. Собаки, махая хвостами и оглядываясь на хозяина, бежали по сторонам. Мириады комаров вились в воздухе и преследовали охотников, покрывая их спины, глаза и руки. Пахло травой и лесною сыростью. Оленин беспрестанно оглядывался на арбу, в которой сидела Марьянка и хворостиной подгоняла быков.

[¶1] It was calm. The sounds from the village, audible at first, now no longer reached the sportsmen. Only the brambles cracked as the dogs ran under them, and now and then birds called to one another. Olénin knew that danger lurked in the forest, that _abreks_ always hid in such places. But he knew too that in the forest, for a man on foot, a gun is a great protection. Not that he was afraid, but he felt that another in his place might be; and looking into the damp misty forest and listening to the rare and faint sounds with strained attention, he changed his hold on his gun and experienced a pleasant feeling that was new to him. Daddy Eróshka went in front, stopping and carefully scanning every puddle where an animal had left a double track, and pointing it out to Olénin. He hardly spoke at all and only occasionally made remarks in a whisper. The track they were following had once been made by wagons, but the grass had long overgrown it. The elm and plane-tree forest on both sides of them was so dense and overgrown with creepers that it was impossible to see anything through it. Nearly every tree was enveloped from top to bottom with wild grape vines, and dark bramble bushes covered the ground thickly. Every little glade was overgrown with blackberry bushes and grey feathery reeds. In places, large hoof-prints and small funnel-shaped pheasant-trails led from the path into the thicket. The vigour of the growth of this forest, untrampled by cattle, struck Olénin at every turn, for he had never seen anything like it. This forest, the danger, the old man and his mysterious whispering, Maryánka with her virile upright bearing, and the mountains—all this seemed to him like a dream.

> Russian: Было тихо. Звуки станицы, слышные прежде, теперь уже не доходили до охотников; только собаки трещали по тернам, и изредка откликались птицы. Оленин знал, что в лесу опасно, что абреки всегда скрываются в этих местах. Он знал тоже, что в лесу для пешехода ружье есть сильная защита. Не то, чтоб ему было страшно, но он чувствовал, что другому на его месте могло быть страшно, и, с особенным напряжением вглядываясь в туманный, сырой лес, вслушиваясь в редкие слабые звуки, перехватывал ружье и испытывал приятное и новое для него чувство. Дядя Ерошка, идя впереди, при каждой луже, на которой были двойчатые следы зверя, останавливался и, внимательно разглядывая, указывал их Оленину. Он почти не говорил; только изредка и шопотом делал свои замечания. Дорога, по которой они шли, была когда-то проезжена арбой и давно заросла травой. Карагачевый и чинаровый лес с обеих сторон был так густ и заросл, что ничего нельзя было видеть через него. Почти каждое дерево было обвито сверху донизу диким виноградником; внизу густо рос темный терновник. Каждая маленькая полянка вся заросла ежевичником и камышом с серыми колеблющимися махалками. Местами большие звериные и маленькие, как туннели, фазаньи тропы сходили с дороги в чащу леса. Сила растительности этого, непробитого скотом леса на каждом шагу поражала Оленина, который не видал еще ничего подобного. Этот лес, опасность, старик с своим таинственным шопотом, Марьянка с своим мужественным стройным станом и горы, — всё это казалось сном Оленину.

[¶2] “A pheasant has settled,” whispered the old man, looking round and pulling his cap over his face—“Cover your mug! A pheasant!” he waved his arm angrily at Olénin and pushed forward almost on all fours. “He don’t like a man’s mug.”

> Russian: — Фазана посадил, — прошептал старик, оглядываясь и надвигая себе на лицо шапку. — Мурло-то закрой: фазан. — Он сердито махнул на Оленина и полез дальше, почти на четвереньках. — Мурла человечьего не любит.

[¶3] Olénin was still behind him when the old man stopped and began examining a tree. A cock-pheasant on the tree clucked at the dog that was barking at it, and Olénin saw the pheasant; but at that moment a report, as of a cannon, came from Eróshka’s enormous gun, the bird fluttered up and, losing some feathers, fell to the ground. Coming up to the old man Olénin disturbed another, and raising his gun he aimed and fired. The pheasant flew swiftly up and then, catching at the branches as he fell, dropped like a stone to the ground.

> Russian: Оленин еще был сзади, когда старик остановился и стал оглядывать дерево. Петух тордокнул с дерева на собаку, лаявшую на него, и Оленин увидал фазана. Но в то же время раздался выстрел, как из пушки, из здоровенного ружья Ерошки, и петух вспорхнул, теряя перья, и упал наземь. Подходя к старику, Оленин спугнул другого. Выпростав ружье, он повел и ударил. Фазан взвился колом кверху и потом, как камень, цепляясь за ветки, упал в чащу.

[¶4] “Good man!” the old man (who could not hit a flying bird) shouted, laughing.

> Russian: — Молодец! — смеясь прокричал старик, не умевший стрелять в лет.

[¶5] Having picked up the pheasants they went on. Olénin, excited by the exercise and the praise, kept addressing remarks to the old man.

> Russian: Подобрав фазанов, они пошли дальше. Оленин, возбужденный движением и похвалой, всё заговаривал с стариком.

[¶6] “Stop! Come this way,” the old man interrupted. “I noticed the track of deer here yesterday.”

> Russian: — Стой! сюда пойдем, — перебил его старик: — вчера тут олений след видал.

[¶7] After they had turned into the thicket and gone some three hundred paces they scrambled through into a glade overgrown with reeds and partly under water. Olénin failed to keep up with the old huntsman and presently Daddy Eróshka, some twenty paces in front, stooped down, nodding and beckoning with his arm. On coming up with him Olénin saw a man’s footprint to which the old man was pointing.

> Russian: Свернув в чащу и пройдя шагов триста, они выбрались на полянку, поросшую камышом и местами залитую водой. Оленин всё отставал от старого охотника, и дядя Ерошка, шагах в двадцати впереди его, нагнулся, значительно кивая и махая ему рукой. Добравшись до него, Оленин увидал след ноги человека, на который ему указывал старик.

[¶8] “D’you see?”

> Russian: — Видишь?

[¶9] “Yes, well?” said Olénin, trying to speak as calmly as he could. “A man’s footstep!”

> Russian: — Вижу. Что ж? — сказал Оленин, стараясь говорить как можно спокойнее: — человека след.

[¶10] Involuntarily a thought of Cooper’s _Pathfinder_ and of _abreks_ flashed through Olénin’s mind, but noticing the mysterious manner with which the old man moved on, he hesitated to question him and remained in doubt whether this mysteriousness was caused by fear of danger or by the sport.

> Russian: Невольно в голове его мелькнула мысль о Куперовом Патфайндере и абреках, а глядя на таинственность, с которою шел старик, он не решался спросить и был в сомнении, опасность или охота причиняли эту таинственность.

[¶11] “No, it’s my own footprint,” the old man said quietly, and pointed to some grass under which the track of an animal was just perceptible.

> Russian: — Не, это мой след, — просто ответил старик и указал траву, под которою был виден чуть заметный след зверя.

[¶12] The old man went on, and Olénin kept up with him. Descending to lower ground some twenty paces farther on they came upon a spreading pear-tree, under which, on the black earth, lay the fresh dung of some animal.

> Russian: Старик пошел дальше. Оленин не отставал от него. Пройдя шагов двадцать и спускаясь книзу, они пришли в чащу к разлапистой груше, под которою земля была черна и оставался свежий звериный помет.

[¶13] The spot, all covered over with wild vines, was like a cosy arbour, dark and cool.

> Russian: Обвитое виноградником место было похоже на крытую уютную беседку, темную и прохладную.

[¶14] “He’s been here this morning,” said the old man with a sigh; “the lair is still damp, quite fresh.”

> Russian: — Утром тут был, — вздохнув, сказал старик: — видать, логово отпотело, свежо.

[¶15] Suddenly they heard a terrible crash in the forest some ten paces from where they stood. They both started and seized their guns, but they could see nothing and only heard the branches breaking. The rhythmical rapid thud of galloping was heard for a moment and then changed into a hollow rumble which resounded farther and farther off, re-echoing in wider and wider circles through the forest. Olénin felt as though something had snapped in his heart. He peered carefully but vainly into the green thicket and then turned to the old man. Daddy Eróshka with his gun pressed to his breast stood motionless; his cap was thrust backwards, his eyes gleamed with an unwonted glow, and his open mouth, with its worn yellow teeth, seemed to have stiffened in that position.

> Russian: Вдруг страшный треск послышался в лесу, шагах в десяти от них. Оба вздрогнули и схватились за ружья, но ничего не видно было; только слышно было, как ломались сучья. Равномерный, быстрый топот галопа послышался на мгновенье, из треска перешел в гул, всё дальше, дальше, шире и шире разносившийся по тихому лесу. Что-то как бы оборвалось в сердце Оленина. Он тщетно всматривался в зеленую чащу и наконец оглянулся на старика. Дядя Ерошка, прижав ружье к груди, стоял неподвижно; шапка его была сбита назад, глаза горели необыкновенным блеском, и открытый рот, из которого злобно выставлялись съеденные желтые зубы, замер в своем положении.

[¶16] “A horned stag!” he muttered, and throwing down his gun in despair he began pulling at his grey beard, “Here it stood. We should have come round by the path.... Fool! fool!” and he gave his beard an angry tug. “Fool! Pig!” he repeated, pulling painfully at his own beard. Through the forest something seemed to fly away in the mist, and ever farther and farther off was heard the sound of the flight of the stag.

> Russian: — Рогаль, — проговорил он. И отчаянно бросив наземь ружье, стал дергать себя за седую бороду. — Тут стоял! С дорожки подойти бы! Дурак! Дурак! — И он злобно ухватил себя за бороду. — Дурак! свинья! — твердил он, больно дергая себя за бороду. Над лесом в тумане как будто пролетало что-то; всё дальше и дальше, шире и шире гудел бег поднятого оленя...

[¶17] It was already dusk when, hungry, tired, but full of vigour, Olénin returned with the old man. Dinner was ready. He ate and drank with the old man till he felt warm and merry. Olénin then went out into the porch. Again, to the west, the mountains rose before his eyes. Again the old man told his endless stories of hunting, of _abreks_, of sweethearts, and of all that free and reckless life. Again the fair Maryánka went in and out and across the yard, her beautiful powerful form outlined by her smock.

> Russian: Уж сумерками Оленин вернулся с стариком, усталый, голодный и сильный. Обед был готов. Он поел, выпил с стариком, так что ему стало тепло и весело, и вышел на крылечко. Опять перед глазами подымались горы на закате. Опять старик рассказывал свои бесконечные истории про охоту, про абреков, про душенек, про беззаботное, удалое житье. Опять Марьяна красавица входила, выходила и переходила через двор. Под рубахой обозначалось могучее девственное тело красавицы.

## 20. Chapter XX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/20/#p-N

[¶0] The next day Olénin went alone to the spot where he and the old man startled the stag. Instead of passing round through the gate he climbed over the prickly hedge, as everybody else did, and before he had had time to pull out the thorns that had caught in his coat, his dog, which had run on in front, started two pheasants. He had hardly stepped among the briers when the pheasants began to rise at every step (the old man had not shown him that place the day before as he meant to keep it for shooting from behind the screen). Olénin fired twelve times and killed five pheasants, but clambering after them through the briers he got so fatigued that he was drenched with perspiration. He called off his dog, uncocked his gun, put in a bullet above the small shot, and brushing away the mosquitoes with the wide sleeve of his Circassian coat he went slowly to the spot where they had been the day before. It was however impossible to keep back the dog, who found trails on the very path, and Olénin killed two more pheasants, so that after being detained by this it was getting towards noon before he began to find the place he was looking for.

> Russian: На другой день Оленин без старика пошел один на то место, где он с стариком спугнул оленя. Чем обходить в ворота, он перелез, как и все делали в станице, через ограду колючек. И еще не успел отодрать колючек, зацепившихся ему за черкеску, как собака его, побежавшая вперед, подняла уже двух фазанов. Только что он вошел в терны, как стали что ни шаг подниматься фазаны. (Старик не показал ему вчера этого места, чтобы приберечь его для охоты с кобылкой.) Оленин убил пять штук фазанов из двенадцати выстрелов и, лазяя за ними по тернам, измучился так, что пот лил с него градом. Он отозвал собаку, спустил курки, положил пули на дробь и, отмахиваясь от комаров рукавами черкески, тихонько пошел ко вчерашнему месту. Однако нельзя было удержать собаку, на самой дороге набегавшую на следы, и он убил еще пару фазанов, так что, задержавшись за ними, он только к полдню стал узнавать вчерашнее место.

[¶1] The day was perfectly clear, calm, and hot. The morning moisture had dried up even in the forest, and myriads of mosquitoes literally covered his face, his back, and his arms. His dog had turned from black to grey, its back being covered with mosquitoes, and so had Olénin’s coat through which the insects thrust their stings. Olénin was ready to run away from them and it seemed to him that it was impossible to live in this country in the summer. He was about to go home, but remembering that other people managed to endure such pain he resolved to bear it and gave himself up to be devoured. And strange to say, by noontime the feeling became actually pleasant. He even felt that without this mosquito-filled atmosphere around him, and that mosquito-paste mingled with perspiration which his hand smeared over his face, and that unceasing irritation all over his body, the forest would lose for him some of its character and charm. These myriads of insects were so well suited to that monstrously lavish wild vegetation, these multitudes of birds and beasts which filled the forest, this dark foliage, this hot scented air, these runlets filled with turbid water which everywhere soaked through from the Térek and gurgled here and there under the overhanging leaves, that the very thing which had at first seemed to him dreadful and intolerable now seemed pleasant. After going round the place where yesterday they had found the animal and not finding anything, he felt inclined to rest. The sun stood right above the forest and poured its perpendicular rays down on his back and head whenever he came out into a glade or onto the road. The seven heavy pheasants dragged painfully at his waist. Having found the traces of yesterday’s stag he crept under a bush into the thicket just where the stag had lain, and lay down in its lair. He examined the dark foliage around him, the place marked by the stag’s perspiration and yesterday’s dung, the imprint of the stag’s knees, the bit of black earth it had kicked up, and his own footprints of the day before. He felt cool and comfortable and did not think of or wish for anything. And suddenly he was overcome by such a strange feeling of causeless joy and of love for everything, that from an old habit of his childhood he began crossing himself and thanking someone. Suddenly, with extraordinary clearness, he thought: “Here am I, Dmítri Olénin, a being quite distinct from every other being, now lying all alone Heaven only knows where—where a stag used to live—an old stag, a beautiful stag who perhaps had never seen a man, and in a place where no human being has ever sat or thought these thoughts. Here I sit, and around me stand old and young trees, one of them festooned with wild grape vines, and pheasants are fluttering, driving one another about and perhaps scenting their murdered brothers.” He felt his pheasants, examined them, and wiped the warm blood off his hand onto his coat. “Perhaps the jackals scent them and with dissatisfied faces go off in another direction: above me, flying in among the leaves which to them seem enormous islands, mosquitoes hang in the air and buzz: one, two, three, four, a hundred, a thousand, a million mosquitoes, and all of them buzz something or other and each one of them is separate from all else and is just such a separate Dmítri Olénin as I am myself.” He vividly imagined what the mosquitoes buzzed: “This way, this way, lads! Here’s some one we can eat!” They buzzed and stuck to him. And it was clear to him that he was not a Russian nobleman, a member of Moscow society, the friend and relation of so-and-so and so-and-so, but just such a mosquito, or pheasant, or deer, as those that were now living all around him. “Just as they, just as Daddy Eróshka, I shall live awhile and die, and as he says truly: ‘grass will grow and nothing more’.” “But what though the grass does grow?” he continued thinking. “Still I must live and be happy, because happiness is all I desire. Never mind what I am—an animal like all the rest, above whom the grass will grow and nothing more; or a frame in which a bit of the one God has been set,—still I must live in the very best way. How then must I live to be happy, and why was I not happy before?” And he began to recall his former life and he felt disgusted with himself. He appeared to himself to have been terribly exacting and selfish, though he now saw that all the while he really needed nothing for himself. And he looked round at the foliage with the light shining through it, at the setting sun and the clear sky, and he felt just as happy as before. “Why am I happy, and what used I to live for?” thought he. “How much I exacted for myself; how I schemed and did not manage to gain anything but shame and sorrow! and, there now, I require nothing to be happy;” and suddenly a new light seemed to reveal itself to him. “Happiness is this!” he said to himself. “Happiness lies in living for others. That is evident. The desire for happiness is innate in every man; therefore it is legitimate. When trying to satisfy it selfishly—that is, by seeking for oneself riches, fame, comforts, or love—it may happen that circumstances arise which make it impossible to satisfy these desires. It follows that it is these desires that are illegitimate, but not the need for happiness. But what desires can always be satisfied despite external circumstances? What are they? Love, self-sacrifice.” He was so glad and excited when he had discovered this, as it seemed to him, new truth, that he jumped up and began impatiently seeking some one to sacrifice himself for, to do good to and to love. “Since one wants nothing for oneself,” he kept thinking, “why not live for others?” He took up his gun with the intention of returning home quickly to think this out and to find an opportunity of doing good. He made his way out of the thicket. When he had come out into the glade he looked around him; the sun was no longer visible above the tree-tops. It had grown cooler and the place seemed to him quite strange and not like the country round the village. Everything seemed changed—the weather and the character of the forest; the sky was wrapped in clouds, the wind was rustling in the tree-tops, and all around nothing was visible but reeds and dying broken-down trees. He called to his dog who had run away to follow some animal, and his voice came back as in a desert. And suddenly he was seized with a terrible sense of weirdness. He grew frightened. He remembered the _abreks_ and the murders he had been told about, and he expected every moment that an _abrek_ would spring from behind every bush and he would have to defend his life and die, or be a coward. He thought of God and of the future life as for long he had not thought about them. And all around was that same gloomy stern wild nature. “And is it worth while living for oneself,” thought he, “when at any moment you may die, and die without having done any good, and so that no one will know of it?” He went in the direction where he fancied the village lay. Of his shooting he had no further thought; but he felt tired to death and peered round at every bush and tree with particular attention and almost with terror, expecting every moment to be called to account for his life. After having wandered about for a considerable time he came upon a ditch down which was flowing cold sandy water from the Térek, and, not to go astray any longer, he decided to follow it. He went on without knowing where the ditch would lead him. Suddenly the reeds behind him crackled. He shuddered and seized his gun, and then felt ashamed of himself: the over-excited dog, panting hard, had thrown itself into the cold water of the ditch and was lapping it!

> Russian: День был совершенно ясный, тихий, жаркий. Утренняя свежесть даже в лесу пересохла, и мириады комаров буквально облепляли лицо, спину и руки. Собака сделалась сивою из черной: спина ее вся была покрыта комарами. Черкеска, через которую они пропускали свои жалы, стала такою же. Оленин готов был бежать от комаров; ему уж казалось, что летом и жить нельзя в. станице. Он уже шел домой; но, вспомнив, что живут же люди, решился вытерпеть и стал отдавать себя на съедение. И — странное дело — к полдню это ощущение стало ему даже приятно. Ему показалось даже, что ежели бы не было этой окружающей его со всех сторон комариной атмосферы, этого комариного теста, которое под рукой размазывалось по потному лицу, и этого беспокойного зуда по всему телу, то здешний лес потерял бы для него свой характер и свою прелесть. Эти мириады насекомых так шли к этой дикой, до безобразия богатой растительности, к этой бездне зверей и птиц, наполняющих лес, к этой темной зелени, к этому пахучему, жаркому воздуху, к этим канавкам мутной воды, везде просачивающейся из Терека и бульбулькующей где-нибудь под нависшими листьями, что ему стало приятно именно то, что прежде казалось ужасным и нестерпимым. Обойдя то место, где вчера он нашел зверя, и ничего не встретив, он захотел отдохнуть. Солнце стояло прямо над лесом и беспрестанно, в отвес, доставало ему спину и голову, когда он выходил в поляну или дорогу. Семь тяжелых фазанов до боли оттягивали ему поясницу. Он отыскал вчерашние следы оленя, подобрался под куст в чащу, в то самое место, где вчера лежал олень, и улегся у его логова. Он осмотрел кругом себя темную зелень, осмотрел потное место, вчерашний помет, отпечаток коленей оленя, клочок чернозема, оторванный оленем, и свои вчерашние следы. Ему было прохладно, уютно; ни о чем он не думал, ничего не желал. И вдруг на него нашло такое странное чувство беспричинного счастия и любви ко всему, что он, по старой детской привычке, стал креститься и благодарить кого-то. Ему вдруг с особенною ясностью пришло в голову, что вот я, Дмитрий Оленин, такое особенное от всех существо, лежу теперь один, Бог знает где, в том месте, где жил олень, старый олень, красивый, никогда может быть не видавший человека, и в таком месте, в котором никогда никто из людей не сидел и того не думал. «Сижу, а вокруг меня стоят молодые и старые деревья, и одно из них обвито плетями дикого винограда; около меня копошатся фазаны, выгоняя друг друга, и чуют, может быть, убитых братьев». Он пощупал своих фазанов, осмотрел их и отер тепло-окровавленную руку о черкеску. «Чуют, может быть, чакалки и с недовольными лицами пробираются в другую сторону; около меня, пролетая между листьями, которые кажутся им огромными островами, стоят в воздухе и жужжат комары: один, два, три, четыре, сто, тысяча, миллион комаров, и все они что-нибудь и зачем-нибудь жужжат около меня, и каждый из них такой же особенный от всех Дмитрий Оленин, как и я сам». Ему ясно представилось, чтò думают и жужжат комары. «Сюда, сюда, ребята! Вот кого можно есть», жужжат они и облепляют его. И ему ясно стало, что он нисколько не русский дворянин, член московского общества, друг и родня того-то и того-то, а просто такой же комар или такой же фазан или олень, как те, которые живут теперь вокруг него. «Так же, как они, как дядя Ерошка, поживу, умру. И правду он говорит: только трава вырастет». «Да что же, что трава вырастет? — думал он дальше: — всё надо жить, надо быть счастливым; потому что я только одного желаю — счастия. Все равно, что бы я ни был: такой же зверь, как и все, на котором трава вырастет, и больше ничего, или я рамка, в которой вставилась часть единого Божества, всё- таки надо жить наилучшим образом. Как же надо жить, чтобы быть счастливым, и отчего я не был счастлив прежде?» И он стал вспоминать свою прошедшую жизнь, и ему стало гадко на самого себя. Он сам представился себе таким требовательным эгоистом, тогда как в сущности ему для себя ничего не было нужно. И всё он смотрел вокруг себя на просвечивающую зелень, на спускающееся солнце и ясное небо, и чувствовал всё себя таким же счастливым, как и прежде. «Отчего я счастлив и зачем я жил прежде? — подумал он. — Как я был требователен для себя, как придумывал и ничего не сделал себе, кроме стыда и горя! А вот как мне ничего не нужно для счастия!» И вдруг ему как будто открылся новый свет. «Счастие — вот чтò, — сказал он сам себе: — счастие в том, чтобы жить для других. И это ясно. В человека вложена потребность счастия; стало быть она законна. Удовлетворяя ее эгоистически, то- есть отыскивая для себя богатства, славы, удобств жизни, любви, может случиться, что обстоятельства так сложатся, что невозможно будет удовлетворить этим желаниям. Следовательно, эти желания незаконны, а не потребность счастия незаконна. Какие же желания всегда могут быть удовлетворены, несмотря на внешние условия? Какие? Любовь, самоотвержение!» Он так обрадовался и взволновался, открыв эту, как ему показалось, новую истину, что вскочил и в нетерпении стал искать, для кого бы ему поскорее пожертвовать собой, кому бы сделать добро, кого бы любить. «Ведь ничего для себя не нужно, — всё думал он, — отчего же не жить для других?» Он взял ружье и с намерением скорее вернуться домой, чтоб обдумать всё это и найти случай сделать добро, вышел из чащи. Выбравшись на поляну, он оглянулся: солнца уже не было видно, за вершинами дерев становилось прохладнее, и местность показалась ему совершенно незнакома и непохожа на ту, которая окружала станицу. Всё вдруг переменилось — и погода, и характер леса; небо заволакивало тучами, ветер шумел в вершинах дерев, кругом виднелись только камыш и перестоялый поломанный лес. Он стал кликать собаку, которая отбежала от него за каким-то зверем, и голос его отозвался ему пустынно. И вдруг ему стало страшно жутко. Он стал трусить. Пришли в голову абреки, убийства, про которые ему рассказывали, и он ждал: вот-вот выскочит из каждого куста чеченец, и ему придется защищать жизнь и умирать или трусить. Он вспомнил и о Боге, и о будущей жизни так, как не вспоминал этого давно. А кругом была та же мрачная, строгая, дикая природа. «И стоит ли того, чтобы жить для себя, — думал он, — когда вот-вот умрешь, и умрешь, не сделав ничего доброго, и так, что никто не узнает». Он пошел по тому направлению, где предполагал станицу. Об охоте он уже не думал, чувствовал убийственную усталость и особенно внимательно, почти с ужасом, оглядывал каждый куст и дерево, ожидая ежеминутно расчета с жизнию. Покружившись довольно долго, он выбрался на канаву, по которой текла песчаная, холодная вода из Терека, и, чтобы больше не плутать, решился пойти по ней. Он шел, сам не зная, куда выведет его канава. Вдруг сзади его затрещали камыши. Он вздрогнул и схватился за ружье. Ему стало стыдно себя: зарьявшая собака, тяжело дыша, бросилась в холодную воду канавы и стала лактать ее.

[¶2] He too had a drink, and then followed the dog in the direction it wished to go, thinking it would lead him to the village. But despite the dog’s company everything around him seemed still more dreary. The forest grew darker and the wind grew stronger and stronger in the tops of the broken old trees. Some large birds circled screeching round their nests in those trees. The vegetation grew poorer and he came oftener and oftener upon rustling reeds and bare sandy spaces covered with animal footprints. To the howling of the wind was added another kind of cheerless monotonous roar. Altogether his spirits became gloomy. Putting his hand behind him he felt his pheasants, and found one missing. It had broken off and was lost, and only the bleeding head and beak remained sticking in his belt. He felt more frightened than he had ever done before. He began to pray to God, and feared above all that he might die without having done anything good or kind; and he so wanted to live, and to live so as to perform a feat of self-sacrifice.

> Russian: Он напился вместе с нею и пошел по тому направлению, куда она тянула, полагая, что она выведет его в станицу. Но, несмотря на товарищество собаки, вокруг ему всё казалось еще мрачнее. Лес темнел, ветер сильнее и сильнее разыгрывался в вершинах старых поломанных деревьев. Какие-то большие птицы с визгом вились около гнезд этих деревьев. Растительность становилась беднее, чаще попадался шушукающий камыш и голые песчаные полянки, избитые звериными следами. К гулу ветра присоединялся еще какой-то невеселый, однообразный гул. Вообще на душе становилось пасмурно. Он ощупал сзади фазанов и одного не нашел. Фазан оторвался и пропал, и только окровавленная шейка и головка торчали за поясом. Ему стало так страшно, как никогда. Он стал молиться Богу, и одного только боялся, что умрет, не сделав ничего доброго, хорошего; а ему так хотелось жить, жить, чтобы совершить подвиг самоотвержения.

## 21. Chapter XXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/21/#p-N

[¶0] Suddenly it was as though the sun had shone into his soul. He heard Russian being spoken, and also heard the rapid smooth flow of the Térek, and a few steps farther in front of him saw the brown moving surface of the river, with the dim-coloured wet sand of its banks and shallows, the distant steppe, the cordon watch-tower outlined above the water, a saddled and hobbled horse among the brambles, and then the mountains opening out before him. The red sun appeared for an instant from under a cloud and its last rays glittered brightly along the river over the reeds, on the watch-tower, and on a group of Cossacks, among whom Lukáshka’s vigorous figure attracted Olénin’s involuntary attention.

> Russian: Вдруг как солнце просияло в его душе. Он услыхал звуки русского говора, услыхал быстрое и равномерное течение Терека, и шага через два перед ним открылась коричневая продвигающаяся поверхность реки, с бурым мокрым песком на берегах и отмелях, дальняя степь, вышка кордона, отделявшаяся над водой, оседланная лошадь, в треноге ходившая по тернам, и горы. Красное солнце вышло в мгновение из-за тучи и последними лучами весело блеснуло вдоль по реке, по камышам, на вышку и на казаков, собравшихся кучкой, между которыми Лукашка невольно своею бодрою фигурой обратил внимание Оленина.

[¶1] Olénin felt that he was again, without any apparent cause, perfectly happy. He had come upon the Nízhni-Protótsk post on the Térek, opposite a pro-Russian Tartar village on the other side of the river. He accosted the Cossacks, but not finding as yet any excuse for doing anyone a kindness, he entered the hut; nor in the hut did he find any such opportunity. The Cossacks received him coldly. On entering the mud hut he lit a cigarette. The Cossacks paid little attention to him, first because he was smoking a cigarette, and secondly because they had something else to divert them that evening. Some hostile Chéchens, relatives of the _abrek_ who had been killed, had come from the hills with a scout to ransom the body; and the Cossacks were waiting for their Commanding Officer’s arrival from the village. The dead man’s brother, tall and well shaped with a short cropped beard which was dyed red, despite his very tattered coat and cap was calm and majestic as a king. His face was very like that of the dead _abrek_. He did not deign to look at anyone, and never once glanced at the dead body, but sitting on his heels in the shade he spat as he smoked his short pipe, and occasionally uttered some few guttural sounds of command, which were respectfully listened to by his companion. He was evidently a brave who had met Russians more than once before in quite other circumstances, and nothing about them could astonish or even interest him. Olénin was about to approach the dead body and had begun to look at it when the brother, looking up at him from under his brows with calm contempt, said something sharply and angrily. The scout hastened to cover the dead man’s face with his coat. Olénin was struck by the dignified and stern expression of the brave’s face. He began to speak to him, asking from what village he came, but the Chéchen, scarcely giving him a glance, spat contemptuously and turned away. Olénin was so surprised at the Chéchen not being interested in him that he could only put it down to the man’s stupidity or ignorance of Russian; so he turned to the scout, who also acted as interpreter. The scout was as ragged as the other, but instead of being red-haired he was black-haired, restless, with extremely white gleaming teeth and sparkling black eyes. The scout willingly entered into conversation and asked for a cigarette.

> Russian: Оленин почувствовал себя опять, без всякой видимой причины, совершенно счастливым. Он зашел в Нижнепротоцкий пост, на Тереке, против мирного аула на той стороне. Он поздоровался с казаками, но, еще не найдя предлога сделать кому-либо добро, вошел в избу. И в избе не представилось случая. Казаки приняли его холодно. Он вошел в мазанку и закурил папиросу. Казаки мало обратили внимания на Оленина, во-первых, за то, что он курил папироску, во-вторых, оттого, что у них было другое развлечение в этот вечер. Из гор приехали с лазутчиком немирные чеченцы, родные убитого абрека, выкупать тело. Ждали из станицы казачье начальство. Брат убитого, высокий, стройный, с подстриженною и выкрашенною красною бородой, несмотря на то, что был в оборваннейшей черкеске и папахе, был спокоен и величав, как царь. Он был очень похож лицом на убитого абрека. Никого он не удостоивал взглядом, ни разу не взглянул на убитого и, сидя в тени на корточках, только сплевывал, куря трубочку, и изредка издавал несколько повелительных гортанных звуков, которым почтительно внимал его спутник. Видно было, что это джигит, который уже не раз видал русских совсем в других условиях, и что теперь ничто в русских не только не удивляло, но и не занимало его. Оленин подошел было к убитому и стал смотреть на него, но брат, спокойно-презрительно взглянув выше бровей на Оленина, отрывисто и сердито сказал что-то. Лазутчик поспешил закрыть черкеской лицо убитого. Оленина поразила величественность и строгость выражения на лице джигита; он заговорил было с ним, спрашивая, из какого он аула, но чеченец чуть глянул на него, презрительно сплюнул и отвернулся. Оленин так удивился тому, что горец не интересовался им, что равнодушие его объяснил себе только глупостью или непониманием языка. Он обратился к его товарищу. Товарищ, лазутчик и переводчик, был такой же оборванный, но черный, а не рыжий, вертлявый, с белейшими зубами и сверкающими черными глазами. Лазутчик охотно вступил в разговор и попросил папироску.

[¶2] “There were five brothers,” began the scout in his broken Russian. “This is the third brother the Russians have killed, only two are left. He is a brave, a great brave!” he said, pointing to the Chéchen. “When they killed Ahmet Khan (the dead brave) this one was sitting on the opposite bank among the reeds. He saw it all. Saw him laid in the skiff and brought to the bank. He sat there till the night and wished to kill the old man, but the others would not let him.”

> Russian: — Их пять братьев, — рассказывал лазутчик на своем ломаном полурусском языке: — вот уж это третьего брата русские бьют, только два остались; он джигит, очень джигит, — говорил лазутчик, указывая на чеченца. — Когда убили Ахмед-хана (так звали убитого абрека), он на той стороне в камышах сидел; он всё видел: как его в каюк клали и как на берег привезли. Он до ночи сидел; хотел старика застрелить, да другие не пустили.

[¶3] Lukáshka went up to the speaker, and sat down. “Of what village?” asked he.

> Russian: Лукашка подошел к разговаривающим и подсел. — А из какого аула? — спросил он.

[¶4] “From there in the hills,” replied the scout, pointing to the misty bluish gorge beyond the Térek. “Do you know Suuk-su? It is about eight miles beyond that.”

> Russian: — Вон, в тех горах, — отвечал лазутчик, указывая за Терек, в голубоватое туманное ущелье: — Суюк-су знаешь? Верст десять за ним будет.

[¶5] “Do you know Giréy Khan in Suuk-su?” asked Lukáshka, evidently proud of the acquaintance. “He is my _kunak_.”

> Russian: — В Суюк-су Гирей-хана знаешь? — спросил Лукашка, видимо гордясь этим знакомством: — кунак мне. — Сосед мне, — отвечал лазутчик.

[¶6] “He is my neighbour,” answered the scout. “He’s a trump!” and Lukáshka, evidently much interested, began talking to the scout in Tartar.

> Russian: — Молодец! — И Лукашка, видимо очень заинтересованный, договорил по-татарски с переводчиком.

[¶7] Presently a Cossack captain, with the head of the village, arrived on horseback with a suite of two Cossacks. The captain—one of the new type of Cossack officers—wished the Cossacks “Good health,” but no one shouted in reply, “Hail! Good health to your honour,” as is customary in the Russian Army, and only a few replied with a bow. Some, and among them Lukáshka, rose and stood erect. The corporal replied that all was well at the outposts. All this seemed ridiculous: it was as if these Cossacks were playing at being soldiers. But these formalities soon gave place to ordinary ways of behaviour, and the captain, who was a smart Cossack just like the others, began speaking fluently in Tartar to the interpreter. They filled in some document, gave it to the scout, and received from him some money. Then they approached the body.

> Russian: Скоро приехали верхом сотник и станичный со свитою двух казаков. Сотник, из новых казачьих офицеров, поздоровался с казаками; но ему не крикнул никто в ответ, как армейские: «здравия желаем, ваше благородие», и только кое-кто ответил простым поклоном. Некоторые, и Лукашка в том числе, встали и вытянулись. Урядник донес, что на посту всё обстоит благополучно. Всё это смешно показалось Оленину: точно эти казаки играли в солдат. Но форменность скоро перешла в простые отношения; и сотник, который был такой же ловкий казак, как и другие, стал бойко говорить по-татарски с переводчиком. Написали какую-то бумагу, отдали ее лазутчику, у него взяли деньги и приступили к телу.

[¶8] “Which of you is Luke Gavrílov?” asked the captain. Lukáshka took off his cap and came forward.

> Russian: — Гаврилов Лука который у вас? — проговорил сотник. Лукашка снял шапку и подошел.

[¶9] “I have reported your exploit to the Commander. I don’t know what will come of it. I have recommended you for a cross; you’re too young to be made a sergeant. Can you read?”

> Russian: — О тебе я послал рапорт полковому. Что выйдет, не знаю; я написал к кресту, — в урядники рано. Ты грамотен?

[¶10] “I can’t.”

> Russian: — Никак нет.

[¶11] “But what a fine fellow to look at!” said the captain, again playing the commander. “Put on your cap. Which of the Gavrílovs does he come of? ... the Broad, eh?”

> Russian: — А какой молодец из себя! — сказал сотник, продолжая играть в начальника. — Накройся. Он чьих, Гавриловых? Широкого, что ль?

[¶12] “His nephew,” replied the corporal.

> Russian: — Племянник, — отвечал урядник.

[¶13] “I know, I know. Well, lend a hand, help them,” he said, turning to the Cossacks.

> Russian: — Знаю, знаю. Ну, берись, подсоби им, — обратился он к казакам.

[¶14] Lukáshka’s face shone with joy and seemed handsomer than usual. He moved away from the corporal, and having put on his cap sat down beside Olénin.

> Russian: Лукашкино лицо так и светилось радостью и казалось красивее обыкновенного. Отойдя от урядника и накрывшись, он снова подсел к Оленину.

[¶15] When the body had been carried to the skiff the brother Chéchen descended to the bank. The Cossacks involuntarily stepped aside to let him pass. He jumped into the boat and pushed off from the bank with his powerful leg, and now, as Olénin noticed, for the first time threw a rapid glance at all the Cossacks and then abruptly asked his companion a question. The latter answered something and pointed to Lukáshka. The Chéchen looked at him and, turning slowly away, gazed at the opposite bank. That look expressed not hatred but cold contempt. He again made some remark.

> Russian: Когда тело отнесено было в каюк, чеченец-брат подошел к берегу. Казаки невольно расступились, чтобы дать ему дорогу. Он сильною ногой оттолкнулся от берега и вскочил в лодку. Тут он в первый раз, как Оленин заметил, быстрым взглядом окинул всех казаков и опять что-то отрывисто спросил у товарища. Товарищ ответил что-то и указал на Лукашку. Чеченец взглянул на него и, медленно отвернувшись, стал смотреть на тот берег. Не ненависть, а холодное презрение выразилось в этом взгляде. Он еще сказал что-то.

[¶16] “What is he saying?” Olénin asked of the fidgety scout.

> Russian: — Чтò он сказал? — спросил Оленин у вертлявого переводчика.

[¶17] “Yours kill ours, ours slay yours. It’s always the same,” replied the scout, evidently inventing, and he smiled, showing his white teeth, as he jumped into the skiff.

> Russian: — Твоя наша бьет, наша ваша коробчит. Всё одна хурда- мурда, — сказал лазутчик, видимо обманывая, засмеялся, оскаливая свои белые зубы, и вскочил в каюк.

[¶18] The dead man’s brother sat motionless, gazing at the opposite bank. He was so full of hatred and contempt that there was nothing on this side of the river that moved his curiosity. The scout, standing up at one end of the skiff and dipping his paddle now on one side now on the other, steered skilfully while talking incessantly. The skiff became smaller and smaller as it moved obliquely across the stream, the voices became scarcely audible, and at last, still within sight, they landed on the opposite bank where their horses stood waiting. There they lifted out the corpse and (though the horse shied) laid it across one of the saddles, mounted, and rode at a foot-pace along the road past a Tartar village from which a crowd came out to look at them. The Cossacks on the Russian side of the river were highly satisfied and jovial. Laughter and jokes were heard on all sides. The captain and the head of the village entered the mud hut to regale themselves. Lukáshka, vainly striving to impart a sedate expression to his merry face, sat down with his elbows on his knees beside Olénin and whittled away at a stick.

> Russian: Брат убитого сидел, не шевелясь, и пристально глядел на тот берег. Он так ненавидел и презирал, что ему даже любопытного ничего тут не было. Лазутчик, стоя на конце каюка, перенося весло то на ту, то на другую сторону, ловко правил и говорил без умолку. Наискось перебивая течение, каюк становился меньше и меньше, голоса долетали чуть слышно, и наконец, в глазах, они пристали к тому берегу, где стояли их лошади. Там они вынесли тело; несмотря на то, что шарахалась лошадь, положили его через седло, сели на коней и шагом поехали по дороге мимо аула, из которого толпа народа вышла смотреть на них. Казаки же на этой стороне были чрезвычайно довольны и веселы. Со всех сторон слышались смех и шуточки. Сотник с станичным пошли угоститься в мазанку. Лукашка с веселым лицом, которому тщетно старался он придать степенный вид, сидел подле Оленина, опершись локтями на колена и строгая палочку.

[¶19] “Why do you smoke?” he said with assumed curiosity. “Is it good?”

> Russian: — Чтò это вы курите? — сказал он, как будто с любопытством: — разве хорошо?

[¶20] He evidently spoke because he noticed Olénin felt ill at ease and isolated among the Cossacks.

> Russian: Он видимо сказал это только потому, что замечал, что Оленину неловко и что он одинок среди казаков.

[¶21] “It’s just a habit,” answered Olénin. “Why?” “H’m, if one of us were to smoke there would be a row! Look there now, the mountains are not far off,” continued Lukáshka, “yet you can’t get there! How will you get back alone? It’s getting dark. I’ll take you, if you like. You ask the corporal to give me leave.”

> Russian: — Так, привык, — отвечал Оленин: — а что? — Гм! Коли бы наш брат курить стал, беда! Вон ведь недалеко горы-то, — сказал Лукашка, указывая в ущелье, — а не доедешь!.. Как же вы домой одни пойдете: темно? Я вас провожу, коли хотите, — сказал Лукашка: — вы попросите у урядника.

[¶22] “What a fine fellow!” thought Olénin, looking at the Cossack’s bright face. He remembered Maryánka and the kiss he had heard by the gate, and he was sorry for Lukáshka and his want of culture. “What confusion it is,” he thought. “A man kills another and is happy and satisfied with himself as if he had done something excellent. Can it be that nothing tells him that it is not a reason for any rejoicing, and that happiness lies not in killing, but in sacrificing oneself?”

> Russian: «Какой молодец», подумал Оленин, глядя на веселое лицо казака. Он вспомнил про Марьянку и про поцелуй, который он подслушал за воротами, и ему стало жалко Лукашку, жалко его необразование. «Что за вздор и путаница? — думал он: — человек убил другого, и счастлив, доволен, как будто сделал самое прекрасное дело. Неужели ничто не говорит ему, что тут нет причины для большой радости? Что счастье не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы жертвовать собой?»

[¶23] “Well, you had better not meet him again now, mate!” said one of the Cossacks who had seen the skiff off, addressing Lukáshka. “Did you hear him asking about you?”

> Russian: — Ну, не попадайся ему теперь, брат, — сказал один из казаков, провожавших каюк, обращаясь к Лукашке: — слыхал, как про тебя спросил?

[¶24] Lukáshka raised his head.

> Russian: Лукашка поднял голову.

[¶25] “My godson?” said Lukáshka, meaning by that word the dead Chéchen.

> Russian: — Крестник-то? сказал Лукашка, разумея под этим словом чеченца.

[¶26] “Your godson won’t rise, but the red one is the godson’s brother!”

> Russian: — Крестник-то не встанет, а рыжий братец-то крестовый.

[¶27] “Let him thank God that he got off whole himself,” replied Lukáshka.

> Russian: — Пускай Бога молит, что сам цел ушел, — сказал Лукашка, смеясь.

[¶28] “What are you glad about?” asked Olénin. “Supposing your brother had been killed; would you be glad?”

> Russian: — Чему ж ты радуешься? — сказал Оленин Лукашке. — Как бы твоего брата убили, разве бы ты радовался?

[¶29] The Cossack looked at Olénin with laughing eyes. He seemed to have understood all that Olénin wished to say to him, but to be above such considerations.

> Russian: Глаза казака смеялись, глядя на Оленина. Он, казалось, понял всё, что тот хотел сказать ему, но стоял выше таких соображений.

[¶30] “Well, that happens too! Don’t our fellows get killed sometimes?”

> Russian: — А что ж? И не без того! Разве нашего брата не бьют?

## 22. Chapter XXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/22/#p-N

[¶0] The Captain and the head of the village rode away, and Olénin, to please Lukáshka as well as to avoid going back alone through the dark forest, asked the corporal to give Lukáshka leave, and the corporal did so. Olénin thought that Lukáshka wanted to see Maryánka and he was also glad of the companionship of such a pleasant-looking and sociable Cossack. Lukáshka and Maryánka he involuntarily united in his mind, and he found pleasure in thinking about them. “He loves Maryánka,” thought Olénin, “and I could love her,” and a new and powerful emotion of tenderness overcame him as they walked homewards together through the dark forest. Lukáshka too felt happy; something akin to love made itself felt between these two very different young men. Every time they glanced at one another they wanted to laugh.

> Russian: Сотник с станичным уехали; а Оленин для того, чтобы сделать удовольствие Лукашке и чтобы не итти одному по темному лесу, попросил отпустить Лукашку, и урядник отпустил его. Оленин думал, что Лукашке хочется видеть Марьянку, и вообще был рад товариществу такого приятного на вид и разговорчивого казака. Лукашка и Марьянка невольно соединялись в его воображении, и он находил удовольствие думать о них. «Он любит Марьяну, — думал себе Оленин, — а я бы мог любить ее». И какое-то сильное и новое для него чувство умиления овладевало им, в то время как они шли домой по темному лесу. Лукашке тоже было весело на душе. Что- то похожее на любовь чувствовалось между этими двумя столь различными молодыми людьми. Всякий раз, как они взглядывали друг на друга, им хотелось смеяться.

[¶1] “By which gate do you enter?” asked Olénin.

> Russian: — Тебе в какие ворота? — спросил Оленин.

[¶2] “By the middle one. But I’ll see you as far as the marsh. After that you have nothing to fear.”

> Russian: — В средние. Да я вас провожу до болота. Там уж вы не бойтесь ничего.

[¶3] Olénin laughed.

> Russian: Оленин засмеялся.

[¶4] “Do you think I am afraid? Go back, and thank you. I can get on alone.”

> Russian: — Да разве я боюсь? Ступай назад, благодарствую. Я один дойду.

[¶5] “It’s all right! What have I to do? And how can you help being afraid? Even we are afraid,” said Lukáshka to set Olénin’s self-esteem at rest, and he laughed too.

> Russian: — Ничего! А мне что ж делать! Как вам не бояться? И мы боимся, — сказал Лукашка, тоже смеясь и успокоивая его самолюбие.

[¶6] “Then come in with me. We’ll have a talk and a drink and in the morning you can go back.”

> Russian: — Ты ко мне зайди. Поговорим, выпьем, а утром ступай.

[¶7] “Couldn’t I find a place to spend the night?” laughed Lukáshka. “But the corporal asked me to go back.”

> Russian: — Разве я места не найду, где ночку ночевать, — засмеялся Лукашка, — да урядник просил прийти.

[¶8] “I heard you singing last night, and also saw you.”

> Russian: — Я вчера слышал, ты песни пел, и еще тебя видел...

[¶9] “Every one...” and Luke swayed his head.

> Russian: — Все люди... — И Лука покачал головой.

[¶10] “Is it true you are getting married?” asked Olénin.

> Russian: — Что, ты женишься, правда? — спросил Оленин.

[¶11] “Mother wants me to marry. But I have not got a horse yet.”

> Russian: — Матушка женить хочет. Да еще и коня нет.

[¶12] “Aren’t you in the regular service?”

> Russian: — Ты не строевой?

[¶13] “Oh dear no! I’ve only just joined, and have not got a horse yet, and don’t know how to get one. That’s why the marriage does not come off.”

> Russian: — Где ж! Только собрался. Еще коня нет, а раздобыться негде. Оттого и не женят.

[¶14] “And what would a horse cost?”

> Russian: — А сколько конь стоит?

[¶15] “We were bargaining for one beyond the river the other day and they would not take sixty rubles for it, though it is a Nogáy horse.”

> Russian: — Торговали намедни одного за рекой, так шестьдесят монетов не берут, а конь ногайский.

[¶16] “Will you come and be my drabánt?” (A drabánt was a kind of orderly attached to an officer when campaigning.) “I’ll get it arranged and will give you a horse,” said Olénin suddenly. “Really now, I have two and I don’t want both.”

> Russian: — Пойдешь ты ко мне в драбанты? (В походе драбант есть нечто в роде вестового, которых давали офицерам.) Я тебя выхлопочу и коня тебе подарю, — вдруг сказал Оленин. — Право, у меня два, мне не нужно.

[¶17] “How—don’t want it?” Lukáshka said, laughing. “Why should you make me a present? We’ll get on by ourselves by God’s help.”

> Russian: — Как не нужно? — смеясь сказал Лукашка. — Что вам дарить? Мы разживемся, Бог даст.

[¶18] “No, really! Or don’t you want to be a drabánt?” said Olénin, glad that it had entered his head to give a horse to Lukáshka, though, without knowing why, he felt uncomfortable and confused and did not know what to say when he tried to speak.

> Russian: — Право! Или не пойдешь в драбанты? — сказал Оленин, радуясь тому, что ему пришло в голову подарить коня Лукашке. Ему однако отчего-то неловко и совестно было. Он искал и не знал, чтò сказать.

[¶19] Lukáshka was the first to break the silence.

> Russian: Лукашка первый прервал молчание.

[¶20] “Have you a house of your own in Russia?” he asked.

> Russian: — Что, у вас в России дом есть свой? — спросил он.

[¶21] Olénin could not refrain from replying that he had not only one, but several houses.

> Russian: Оленин не мог удержаться, чтобы не рассказать, что у него не только один дом, но и несколько домов есть.

[¶22] “A good house? Bigger than ours?” asked Lukáshka good-naturedly.

> Russian: — Хороший дом? больше наших? — добродушно спросил Лукашка.

[¶23] “Much bigger; ten times as big and three storeys high,” replied Olénin.

> Russian: — Много больше, в десять раз, в три яруса, — рассказывал Оленин.

[¶24] “And have you horses such as ours?”

> Russian: — А кони есть такие, как у нас?

[¶25] “I have a hundred horses, worth three or four hundred rubles each, but they are not like yours. They are trotters, you know.... But still, I like the horses here best.”

> Russian: — У меня сто голов лошадей, да по триста, по четыреста рублей, только не такие, как ваши. Серебром триста! Рысистые, знаешь... А всё я здешних лучше люблю.

[¶26] “Well, and did you come here of your own free will, or were you sent?” said Lukáshka, laughing at him. “Look! that’s where you lost your way,” he added, “you should have turned to the right.”

> Russian: — Что ж вы сюда приехали, волей или неволей? — спросил Лукашка, всё как будто посмеиваясь. — Вот вы где заплутались, — прибавил он, указывая на дорожку, мимо которой они проходили: — вам бы надо вправо.

[¶27] “I came by my own wish,” replied Olénin. “I wanted to see your parts and to join some expeditions.”

> Russian: — Так, по своей охоте, — отвечал Оленин: — хотелось посмотреть ваши места, в походах походить.

[¶28] “I would go on an expedition any day,” said Lukáshka. “D’you hear the jackals howling?” he added, listening.

> Russian: — Сходил бы в поход нынче, — сказал Лука. — Ишь, чакалки воют, — прибавил он, прислушиваясь.

[¶29] “I say, don’t you feel any horror at having killed a man?” asked Olénin.

> Russian: — Да что тебе не страшно, что ты человека убил? — спросил Оленин.

[¶30] “What’s there to be frightened about? But I should like to join an expedition,” Lukáshka repeated. “How I want to! How I want to!”

> Russian: — Чего ж бояться? А сходил бы в поход! — повторил Лукашка. — Так мне хочется, так мне хочется...

[¶31] “Perhaps we may be going together. Our company is going before the holidays, and your ‘hundred’ too.”

> Russian: — Может быть, пойдем вместе. Наша рота пойдет перед праздником и ваша сотня тоже.

[¶32] “And what did you want to come here for? You’ve a house and horses and serfs. In your place I’d do nothing but make merry! And what is your rank?”

> Russian: — И охота вам сюда ехать! Дом есть, кони есть и холопы есть. Я бы гулял да гулял. Что вы чин какой имеете?

[¶33] “I am a cadet, but have been recommended for a commission.”

> Russian: — Я юнкер, а теперь представлен.

[¶34] “Well, if you’re not bragging about your home, if I were you I’d never have left it! Yes, I’d never have gone away anywhere. Do you find it pleasant living among us?”

> Russian: — Ну, коли не хвастаете, что житье у вас такое, я из дома никуда бы не уехал. Да я и так никуда бы не уехал. Хорошо у нас жить?

[¶35] “Yes, very pleasant,” answered Olénin.

> Russian: — Да. Очень хорошо, — сказал Оленин.

[¶36] It had grown quite dark before, talking in this way, they approached the village. They were still surrounded by the deep gloom of the forest. The wind howled through the tree-tops. The jackals suddenly seemed to be crying close beside them, howling, chuckling, and sobbing; but ahead of them in the village the sounds of women’s voices and the barking of dogs could already be heard; the outlines of the huts were clearly to be seen; lights gleamed and the air was filled with the peculiar smell of _kisyak_ smoke. Olénin felt keenly, that night especially, that here in this village was his home, his family, all his happiness, and that he never had and never would live so happily anywhere as he did in this Cossack village. He was so fond of everybody and especially of Lukáshka that night. On reaching home, to Lukáshka’s great surprise, Olénin with his own hands led out of the shed a horse he had bought in Gróznoe—it was not the one he usually rode but another—not a bad horse though no longer young, and gave it to Lukáshka.

> Russian: Уж было совсем темно, когда они, разговаривая таким образом, подходили к станице. Еще их окружал темный мрак леса. Ветер высоко гудел в вершинах. Чакалки, казалось, подле них вдруг завывали, хохотали и плакали; а впереди, в станице, уже слышался женский говор, лай собак, ясно обозначались профили хат, светились огни и тянуло запахом, особенным запахом дыма кизяка. Так и чувствовалось Оленину, особенно в этот вечер, что тут в станице его дом, его семья, всё его счастие и что никогда нигде он не жил и жить не будет так счастливо, как в этой станице. Он так любил всех и особенно Лукашку в этот вечер! Придя домой, Оленин, к великому удивлению Лукашки, сам вывел из клети купленную им в Грозной — не ту, на которой он всегда ездил, но другую, недурную, хотя и не молодую — лошадь и отдал ему.

[¶37] “Why should you give me a present?” said Lukáshka, “I have not yet done anything for you.”

> Russian: — За чтò вам меня дарить? — сказал Лукашка: — я вам еще не услужил ничем.

[¶38] “Really it is nothing,” answered Olénin. “Take it, and you will give me a present, and we’ll go on an expedition against the enemy together.”

> Russian: — Право, мне ничего не стоит, — отвечал Оленин: — возьми, и ты мне подаришь что... Вот и в поход пойдем.

[¶39] Lukáshka became confused.

> Russian: Лука смутился.

[¶40] “But what d’you mean by it? As if a horse were of little value,” he said without looking at the horse.

> Russian: — Ну, что ж это? Разве конь малого стоит, — говорил он, не глядя на лошадь.

[¶41] “Take it, take it! If you don’t you will offend me. Vanyúsha! Take the grey horse to his house.”

> Russian: — Возьми же, возьми! Коли ты не возьмешь, ты меня обидишь. Ванюша, отведи к нему серого.

[¶42] Lukáshka took hold of the halter.

> Russian: Лукашка взял за повод.

[¶43] “Well then, thank you! This is something unexpected, undreamt of.”

> Russian: — Ну, благодарствуй. Вот, недумано, негадано...

[¶44] Olénin was as happy as a boy of twelve.

> Russian: Оленин был счастлив, как двенадцатилетний мальчик.

[¶45] “Tie it up here. It’s a good horse. I bought it in Gróznoe; it gallops splendidly! Vanyúsha, bring us some _chikhir_. Come into the hut.”

> Russian: — Привяжи ее здесь. Она хорошая лошадь, я в Грозной купил, и скачет лихо. Ванюша, дай нам чихирю. Пойдем в хату.

[¶46] The wine was brought. Lukáshka sat down and took the wine-bowl.

> Russian: Подали вино. Лукашка сел и взял чапуру.

[¶47] “God willing I’ll find a way to repay you,” he said, finishing his wine. “How are you called?”

> Russian: — Бог даст, и я вам отслужу, — сказал он, допивая вино. — Как звать-то тебя?

[¶48] “Dmítri Andréich.”

> Russian: — Дмитрий Андреич.

[¶49] “Well, ’Mitry Andréich, God bless you. We will be _kunaks_. Now you must come to see us. Though we are not rich people still we can treat a _kunak_, and I will tell mother in case you need anything—clotted cream or grapes—and if you come to the cordon I’m your servant to go hunting or to go across the river, anywhere you like! There now, only the other day, what a boar I killed, and I divided it among the Cossacks, but if I had only known, I’d have given it to you.”

> Russian: — Ну, Митрий Андреич, спаси тебя Бог. Кунаки будем. Теперь приходи к нам когда. Хоть и не богатые мы люди, а всё кунака угостим. Я и матушке прикажу, коли чего нужно: каймаку или винограду. А коли на кордон придешь, я тебе слуга, на охоту, за реку ли, куда хочешь. Вот намедни не знал: какого кабана убил! Так по казакам роздал, а то бы тебе принес.

[¶50] “That’s all right, thank you! But don’t harness the horse, it has never been in harness.”

> Russian: — Хорошо, благодарствуй. Ты ее только не запрягай, а то она не ездила.

[¶51] “Why harness the horse? And there is something else I’ll tell you if you like,” said Lukáshka, bending his head. “I have a _kunak_, Giréy Khan. He asked me to lie in ambush by the road where they come down from the mountains. Shall we go together? I’ll not betray you. I’ll be your _murid_.”

> Russian: — Как коня запрягать! А вот еще я тебе скажу, — понизив голову, сказал Лукашка: — коли хочешь, мне кунак есть, Гирей-хан; звал на дорогу засесть, где из гор ездят, так вместе поедем; уж я тебя не выдам, твой мюрид буду.

[¶52] “Yes, we’ll go; we’ll go some day.”

> Russian: — Поедем, поедем когда-нибудь.

[¶53] Lukáshka seemed quite to have quieted down and to have understood Olénin’s attitude towards him. His calmness and the ease of his behaviour surprised Olénin, and he did not even quite like it. They talked long, and it was late when Lukáshka, not tipsy (he never was tipsy) but having drunk a good deal, left Olénin after shaking hands.

> Russian: Лукашка, казалось, совершенно успокоился и понял отношения Оленина к нему. Его спокойствие и простота обращения удивили Оленина и были даже немного неприятны ему. Они долго беседовали, и уже поздно Лукашка, не пьяный (он никогда не бывал пьян), но много выпивши, пожав Оленину руку, вышел от него.

[¶54] Olénin looked out of the window to see what he would do. Lukáshka went out, hanging his head. Then, having led the horse out of the gate, he suddenly shook his head, threw the reins of the halter over its head, sprang onto its back like a cat, gave a wild shout, and galloped down the street. Olénin expected that Lukáshka would go to share his joy with Maryánka, but though he did not do so Olénin still felt his soul more at ease than ever before in his life. He was as delighted as a boy, and could not refrain from telling Vanyúsha not only that he had given Lukáshka the horse, but also why he had done it, as well as his new theory of happiness. Vanyúsha did not approve of his theory, and announced that “_l’argent il n’y a pas!_” and that therefore it was all nonsense.

> Russian: Оленин выглянул в окно посмотреть, чтò он будет делать, выйдя от него. Лукашка шел тихо, опустив голову вниз. Потом, выведя коня за ворота, вдруг встряхнул головой, как кошка вскочил на него, перекинул повод недоуздка и, гикнув, закатился вдоль по улице. Оленин думал, что он пойдет поделиться своею радостью с Марьянкой; но несмотря на то, что Лука этого не сделал, ему было так хорошо на душе, как никогда в мире. Он как мальчик радовался и не мог удержаться, чтобы не рассказать Ванюше не только то, что он подарил лошадь Луке, но и зачем подарил, и всю свою новую теорию счастья. Ванюша не одобрил этой теории и объявил, что ларжан илъньяпа, и потому всё это пустяки.

[¶55] Lukáshka rode home, jumped off the horse, and handed it over to his mother, telling her to let it out with the communal Cossack herd. He himself had to return to the cordon that same night. His deaf sister undertook to take the horse, and explained by signs that when she saw the man who had given the horse, she would bow down at his feet. The old woman only shook her head at her son’s story, and decided in her own mind that he had stolen it. She therefore told the deaf girl to take it to the herd before daybreak.

> Russian: Лукашка забежал домой, соскочил с коня и отдал его матери, наказав пустить его в казачий табун; сам же он в ту же ночь должен был вернуться на кордон. Немая взялась свести коня и знаками показывала, что она как увидит человека, который подарил лошадь, так и поклонится ему в ноги. Старуха только покачала головой на рассказ сына и в душе порешила, что Лукашка украл лошадь, и потому приказала немой вести коня в табун еще до света.

[¶56] Lukáshka went back alone to the cordon pondering over Olénin’s action. Though he did not consider the horse a good one, yet it was worth at least forty rubles and Lukáshka was very glad to have the present. But why it had been given him he could not at all understand, and therefore he did not experience the least feeling of gratitude. On the contrary, vague suspicions that the cadet had some evil intentions filled his mind. What those intentions were he could not decide, but neither could he admit the idea that a stranger would give him a horse worth forty rubles for nothing, just out of kindness; it seemed impossible. Had he been drunk one might understand it! He might have wished to show off. But the cadet had been sober, and therefore must have wished to bribe him to do something wrong. “Eh, humbug!” thought Lukáshka. “Haven’t I got the horse and we’ll see later on. I’m not a fool myself and we shall see who’ll get the better of the other,” he thought, feeling the necessity of being on his guard, and therefore arousing in himself unfriendly feelings towards Olénin. He told no one how he had got the horse. To some he said he had bought it, to others he replied evasively. However, the truth soon got about in the village, and Lukáshka’s mother and Maryánka, as well as Elias Vasílich and other Cossacks, when they heard of Olénin’s unnecessary gift, were perplexed, and began to be on their guard against the cadet. But despite their fears his action aroused in them a great respect for his simplicity and wealth.

> Russian: Лукашка пошел один на кордон и все раздумывал о поступке Оленина. Хотя конь и не хорош был по его мнению, однако стоил по крайней мере сорок монетов, и Лукашка был очень рад подарку. Но зачем был сделан этот подарок, этого он не мог понять, и потому не испытывал ни малейшего чувства благодарности. Напротив, в голове его бродили неясные подозрения в дурных умыслах юнкера. В чем состояли эти умыслы, он не мог дать себе отчета, но и допустить мысль, что так, ни за что, по доброте незнакомый человек подарил ему лошадь в сорок монетов, ему казалось невозможно. Коли бы пьяный был, тогда бы еще понятно было: хотел покуражиться. Но юнкер был трезв, а потому, верно, хотел подкупить его на какое-нибудь дурное дело. «Ну да врешь! — думал Лукашка. — Конь-то у меня, а там видно будет. Я сам малый не промах. Еще кто кого проведет! Посмотрим!» думал он, испытывая потребность быть настороже против Оленина и потому возбуждая в себе к нему недоброжелательное чувство. Он никому не рассказывал, как ему достался конь. Одним говорил, что купил; от других отделывался уклончивым ответом. Однако в станице скоро узнали правду. Мать Лукашки, Марьяна, Илья Васильевич и другие казаки, узнавшие о беспричинном подарке Оленина, пришли в недоумение и стали опасаться юнкера. Несмотря на такие опасения, поступок этот возбудил в них большое уважение к простоте и богатству Оленина.

[¶57] “Have you heard,” said one, “that the cadet quartered on Elias Vasílich has thrown a fifty-ruble horse at Lukáshka? He’s rich! ...”

> Russian: — Слышь, Лукашке коня в пятьдесят монетов бросил юнкирь-то, чтò у Ильи Васильича стоит, — говорил один. — Богач!

[¶58] “Yes, I heard of it,” replied another profoundly, “he must have done him some great service. We shall see what will come of this cadet. Eh! what luck that Snatcher has!”

> Russian: — Слыхал, — отвечал другой глубокомысленно. — Должно, услужил ему. Поглядим, поглядим, что из него будет. Эко Урвану счастье.

[¶59] “Those cadets are crafty, awfully crafty,” said a third. “See if he don’t go setting fire to a building, or doing something!”

> Russian: — Экой народ продувной из юнкирей, беда! — говорил третий: — как раз подожжет или что.

## 23. Chapter XXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/23/#p-N

[¶0] Olénin’s life went on with monotonous regularity. He had little intercourse with the commanding officers or with his equals. The position of a rich cadet in the Caucasus was peculiarly advantageous in this respect. He was not sent out to work, or for training. As a reward for going on an expedition he was recommended for a commission, and meanwhile he was left in peace. The officers regarded him as an aristocrat and behaved towards him with dignity. Cardplaying and the officers’ carousals accompanied by the soldier-singers, of which he had had experience when he was with the detachment, did not seem to him attractive, and he also avoided the society and life of the officers in the village. The life of officers stationed in a Cossack village has long had its own definite form. Just as every cadet or officer when in a fort regularly drinks porter, plays cards, and discusses the rewards given for taking part in the expeditions, so in the Cossack villages he regularly drinks _chikhir_ with his hosts, treats the girls to sweet-meats and honey, dangles after the Cossack women, and falls in love, and occasionally marries there. Olénin always took his own path and had an unconscious objection to the beaten tracks. And here, too, he did not follow the ruts of a Caucasian officer’s life.

> Russian: Жизнь Оленина шла однообразно, ровно. С начальством и товарищами он имел мало дела. Положение богатого юнкера на Кавказе особенно выгодно в этом отношении. На работы и на учение его не посылали. За экспедицию он был представлен в офицеры, а до того времени оставляли его в покое. Офицеры считали его аристократом и потому держали себя в отношении к нему с достоинством. Картежная игра и офицерские кутежи с песенниками, которые он испытал в отряде, казались ему непривлекательными, и он с своей стороны тоже удалялся офицерского общества и офицерской жизни в станице. Офицерская жизнь в станицах давно уже имеет свой определенный склад. Как каждый юнкер или офицер в крепости регулярно пьет портер, играет в штос, толкует о наградах за экспедиции, так в станице регулярно пьет с хозяевами чихирь, угощает девок закусками и медом, волочится за казачками, в которых влюбляется; иногда и женится. Оленин жил всегда своеобразно и имел бессознательное отвращение к битым дорожкам. И здесь также не пошел он по избитой колее жизни кавказского офицера.

[¶1] It came quite naturally to him to wake up at daybreak. After drinking tea and admiring from his porch the mountains, the morning, and Maryánka, he would put on a tattered ox-hide coat, sandals of soaked raw hide, buckle on a dagger, take a gun, put cigarettes and some lunch in a little bag, call his dog, and soon after five o’clock would start for the forest beyond the village. Towards seven in the evening he would return tired and hungry with five or six pheasants hanging from his belt (sometimes with some other animal) and with his bag of food and cigarettes untouched. If the thoughts in his head had lain like the lunch and cigarettes in the bag, one might have seen that during all those fourteen hours not a single thought had moved in it. He returned morally fresh, strong, and perfectly happy, and he could not tell what he had been thinking about all the time. Were they ideas, memories, or dreams that had been flitting through his mind? They were frequently all three. He would rouse himself and ask what he had been thinking about; and would see himself as a Cossack working in a vineyard with his Cossack wife, or an _abrek_ in the mountains, or a boar running away from himself. And all the time he kept peering and watching for a pheasant, a boar, or a deer.

> Russian: Само собой сделалось, что он просыпался вместе с светом. Напившись чаю и полюбовавшись с своего крылечка на горы, на утро и на Марьянку, он надевал оборванный зипун из воловьей шкуры, размоченную обувь, называемую поршнями, подпоясывал кинжал, брал ружье, мешочек с закуской и табаком, звал за собой собаку и отправлялся часу в шестом утра в лес за станицу. Часу в седьмом вечера он возвращался усталым, голодным, с пятью-шестью фазанами за поясом, иногда с зверем, с нетронутым мешочком, в котором лежали закуска и папиросы. Ежели бы мысли в голове лежали так же, как папиросы в мешке, то можно было бы видеть, что за все эти четырнадцать часов ни одна мысль не пошевелилась в нем. Он приходил домой морально свежий, сильный и совершенно счастливый. Он не мог бы сказать, о чем он думал всё это время. Не то мысли, не то воспоминания, не то мечты бродили в его голове, — бродили отрывки всего этого. Опомнится, спросит: о чем он думает? И застает себя или казаком, работающим в садах с казачкою женою, или абреком в горах, или кабаном, убегающим от себя же самого. И всё прислушивается, вглядывается и ждет фазана, кабана или оленя.

[¶2] In the evening Daddy Eróshka would be sure to be sitting with him. Vanyúsha would bring a jug of _chikhir_, and they would converse quietly, drink, and separate to go quite contentedly to bed. The next day he would again go shooting, again be healthily weary, again they would sit conversing and drink their fill, and again be happy. Sometimes on a holiday or day of rest Olénin spent the whole day at home. Then his chief occupation was watching Maryánka, whose every movement, without realizing it himself, he followed greedily from his window or his porch. He regarded Maryánka and loved her (so he thought) just as he loved the beauty of the mountains and the sky, and he had no thought of entering into any relations with her. It seemed to him that between him and her such relations as there were between her and the Cossack Lukáshka could not exist, and still less such as often existed between rich officers and other Cossack girls. It seemed to him that if he tried to do as his fellow officers did, he would exchange his complete enjoyment of contemplation for an abyss of suffering, disillusionment, and remorse. Besides, he had already achieved a triumph of self-sacrifice in connexion with her which had given him great pleasure, and above all he was in a way afraid of Maryánka and would not for anything have ventured to utter a word of love to her lightly.

> Russian: Вечером уж непременно сидит у него дядя Ерошка. Ванюша приносит осьмуху чихиря, и они тихо беседуют, напиваются и оба довольные расходятся спать. На завтра опять охота, опять здоровая усталость, опять за беседой так же напиваются и опять счастливы. Иногда, в праздник или в день отдыха, он целый день проводит дома. Тогда главным занятием была Марьянка, за каждым движением которой, сам того не замечая, он жадно следил из своих окон или с своего крыльца. Он смотрел на Марьянку и любил ее (как ему казалось) так же, как любил красоту гор и неба, и не думал входить ни в какие отношения к ней. Ему казалось, что между им и ею не может существовать ни тех отношений, которые возможны между ею и казаком Лукашкой, ни еще менее тех, которые возможны между богатым офицером и казачкой-девкой. Ему казалось, что ежели бы он попытался сделать то, что делали его товарищи, то он бы променял свое полное наслаждений созерцание на бездну мучений, разочарований и раскаяний. Притом же, в отношении к этой женщине, он уже сделал подвиг самоотвержения, доставивший ему столько наслаждения; а главное, почему-то он боялся Марьянки и ни за что бы не решился сказать ей слово шуточной любви.

[¶3] Once during the summer, when Olénin had not gone out shooting but was sitting at home, quite unexpectedly a Moscow acquaintance, a very young man whom he had met in society, came in.

> Russian: Однажды летом Оленин не пошел на охоту и сидел дома. Совершенно неожиданно вошел к нему его московский знакомый, очень молодой человек, которого он встречал в свете.

[¶4] “Ah, _mon cher_, my dear fellow, how glad I was when I heard that you were here!” he began in his Moscow French, and he went on intermingling French words in his remarks. “They said, ‘Olénin’. What Olénin? and I was so pleased.... Fancy fate bringing us together here! Well, and how are you? How? Why?” and Prince Belétski told his whole story: how he had temporarily entered the regiment, how the Commander-in-Chief had offered to take him as an adjutant, and how he would take up the post after this campaign although personally he felt quite indifferent about it.

> Russian: — Ах, mon cher, мой дорогой, как я обрадовался, узнав, что вы здесь! — начал он на московском-французском языке и так продолжал, пересыпая свою речь французскими словами. — Мне говорят: «Оленин». Какой Оленин? Я так обрадовался... Вот привела судьба свидеться. Ну, как вы? что? зачем? И князь Белецкий рассказал всю свою историю: как он поступил на время в этот полк, как главнокомандующий звал его в адъютанты и как он после похода поступит к нему, несмотря на то, что вовсе этим не интересуется.

[¶5] “Living here in this hole one must at least make a career—get a cross—or a rank—be transferred to the Guards. That is quite indispensable, not for myself but for the sake of my relations and friends. The prince received me very well; he is a very decent fellow,” said Belétski, and went on unceasingly. “I have been recommended for the St. Anna Cross for the expedition. Now I shall stay here a bit until we start on the campaign. It’s capital here. What women! Well, and how are you getting on? I was told by our captain, Stártsev you know, a kind-hearted stupid creature.... Well, he said you were living like an awful savage, seeing no one! I quite understand you don’t want to be mixed up with the set of officers we have here. I am so glad now you and I will be able to see something of one another. I have put up at the Cossack corporal’s house. There is such a girl there. Ústenka! I tell you she’s just charming.”

> Russian: — Служа здесь, в этой трущобе, надо по крайней мере сделать карьеру... крест... чин... в гвардию переведут. Все это необходимо, хоть не для меня, но для родных, для знакомых. Князь меня принял очень хорошо; он очень порядочный человек, — говорил Белецкий, не умолкая. — За экспедицию представлен к Анне. А теперь проживу здесь до похода. Здесь отлично. Какие женщины! Ну, а вы как живете? Мне говорил наш капитан — знаете, Старцев: доброе, глупое существо... он говорил, что вы ужасным дикарем живете, ни с кем не видитесь. Я понимаю, что вам не хочется сближаться с здешними офицерами. Я рад, теперь мы с вами будем видеться. Я тут остановился у урядника. Какая там девочка, Устенька! Я вам скажу — прелесть!

[¶6] And more and more French and Russian words came pouring forth from that world which Olénin thought he had left for ever. The general opinion about Belétski was that he was a nice, good-natured fellow. Perhaps he really was; but in spite of his pretty, good-natured face, Olénin thought him extremely unpleasant. He seemed just to exhale that filthiness which Olénin had forsworn. What vexed him most was that he could not—had not the strength—abruptly to repulse this man who came from that world: as if that old world he used to belong to had an irresistible claim on him. Olénin felt angry with Belétski and with himself, yet against his wish he introduced French phrases into his own conversation, was interested in the Commander-in-Chief and in their Moscow acquaintances, and because in this Cossack village he and Belétski both spoke French, he spoke contemptuously of their fellow officers and of the Cossacks, and was friendly with Belétski, promising to visit him and inviting him to drop in to see him. Olénin however did not himself go to see Belétski. Vanyúsha for his part approved of Belétski, remarking that he was a real gentleman.

> Russian: И еще и еще сыпались французские и русские слова из того мира, который, как думал Оленин, был покинут им навсегда. Общее мнение о Белецком было то, что он милый и добродушный малый. Может быть, он и действительно был такой; но Оленину он показался, несмотря на его добродушное, хорошенькое лицо, чрезвычайно неприятен. Так и пахнуло от него всею тою гадостью, от которой он отрекся. Досаднее же всего ему было то, что он не мог, решительно не был в силах резко оттолкнуть от себя этого человека из того мира, как будто этот старый, бывший его мир имел на него неотразимые права. Он злился на Белецкого и на себя и против своей воли вставлял французские фразы в свой разговор, интересовался главнокомандующим и московскими знакомыми и на основании того, что они оба в казачьей станице говорили на французском диалекте, с презрением относился о товарищах-офицерах, о казаках и дружески обошелся с Белецким, обещаясь бывать у него и приглашая заходить к нему. Сам Оленин однако не ходил к Белецкому. Ванюша одобрил Белецкого, сказав, что это настоящий барин.

[¶7] Belétski at once adopted the customary life of a rich officer in a Cossack village. Before Olénin’s eyes, in one month he came to be like an old resident of the village; he made the old men drunk, arranged evening parties, and himself went to parties arranged by the girls—bragged of his conquests, and even got so far that, for some unknown reason, the women and girls began calling him grandad, and the Cossacks, to whom a man who loved wine and women was clearly understandable, got used to him and even liked him better than they did Olénin, who was a puzzle to them.

> Russian: Белецкий сразу вошел в обычную жизнь богатого кавказского офицера в станице. На глазах Оленина он в один месяц стал как бы старожилом станицы: он подпаивал стариков, делал вечеринки и сам ходил на вечеринки к девкам, хвастался победами и даже дошел до того, что девки и бабы прозвали его почему-то дедушкой, а казаки, ясно определившие себе этого человека, любившего вино и женщин, привыкли к нему и даже полюбили его больше, чем Оленина, который был для них загадкой.

## 24. Chapter XXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/24/#p-N

[¶0] It was five in the morning. Vanyúsha was in the porch heating the samovar, and using the leg of a long boot instead of bellows. Olénin had already ridden off to bathe in the Térek. (He had recently invented a new amusement: to swim his horse in the river.) His landlady was in her outhouse, and the dense smoke of the kindling fire rose from the chimney. The girl was milking the buffalo cow in the shed. “Can’t keep quiet, the damned thing!” came her impatient voice, followed by the rhythmical sound of milking. From the street in front of the house horses’ hoofs were heard clattering briskly, and Olénin, riding bareback on a handsome dark-grey horse which was still wet and shining, rode up to the gate. Maryánka’s handsome head, tied round with a red kerchief, appeared from the shed and again disappeared. Olénin was wearing a red silk shirt, a white Circassian coat girdled with a strap which carried a dagger, and a tall cap. He sat his well-fed wet horse with a slightly conscious elegance and, holding his gun at his back, stooped to open the gate. His hair was still wet, and his face shone with youth and health. He thought himself handsome, agile, and like a brave; but he was mistaken. To any experienced Caucasian he was still only a soldier. When he noticed that the girl had put out her head he stooped with particular smartness, threw open the gate and, tightening the reins, swished his whip and entered the yard. “Is tea ready, Vanyúsha?” he cried gaily, not looking at the door of the shed. He felt with pleasure how his fine horse, pressing down its flanks, pulling at the bridle and with every muscle quivering and with each foot ready to leap over the fence, pranced on the hard clay of the yard. _“C’est prêt_,” answered Vanyúsha. Olénin felt as if Maryánka’s beautiful head was still looking out of the shed but he did not turn to look at her. As he jumped down from his horse he made an awkward movement and caught his gun against the porch, and turned a frightened look towards the shed, where there was no one to be seen and whence the sound of milking could still be heard.

> Russian: Было 5 часов утра. Ванюша раздувал голенищем самовар на крыльце хаты. Оленин уже уехал верхом купаться на Терек. (Он недавно выдумал себе новое удовольствие — купать в Тереке лошадь.) Хозяйка была в своей избушке, из трубы которой поднимался черный густой дым растапливавшейся печи; девка в клети доила буйволицу. «Не постоит, проклятая!» слышался оттуда ее нетерпеливый голос и вслед за тем раздавался равномерный звук доения. На улице, около дома послышался бойкий шаг лошади, и Оленин охлепью на красивом, невысохшем глянцевито-мокром, темно-сером коне подъехал к воротам. Красивая голова Марьяны, повязанная одним красным платком (называемым сорочкой), высунулась из клети и снова скрылась. На Оленине была красная канаусовая рубаха, белая черкеска, стянутая ремнем с кинжалом, и высокая шапка. Он несколько изысканно сидел на мокрой спине сытой лошади, и, придерживая ружье за спиной, нагнулся, чтоб отворить ворота. Волоса его еще были мокры, лицо сияло молодостью и здоровьем. Он думал, что он хорош, ловок и похож на джигита; но это было несправедливо. На взгляд всякого опытного кавказца он всё-таки был солдат. Заметив высунувшуюся голову девки, он особенно бойко пригнулся, откинул плетень ворот и, поддержав поводья, взмахнув плетью, въехал на двор. «Готов чай, Ванюша?» крикнул он весело, не глядя на дверь клети; он с удовольствием чувствовал, как, поджимая зад, попрашивая поводья и содрогаясь каждым мускулом, красивый конь, готовый со всех ног перескочить через забор, отбивал шаг по засохшей глине двора. «Се пре!» отвечал Ванюша. Оленину казалось, что красивая голова Марьяны всё еще смотрит из клети, но он не оглянулся на нее. Соскочив с лошади, Оленин зацепил ружьем за крылечко, сделал неловкое движение и испуганно оглянулся на клеть, в которой никого не было видно и слышались те же равномерные звуки доенья.

[¶1] Soon after he had entered the hut he came out again and sat down with his pipe and a book on the side of the porch which was not yet exposed to the rays of the sun. He meant not to go anywhere before dinner that day, and to write some long-postponed letters; but somehow he felt disinclined to leave his place in the porch, and he was as reluctant to go back into the hut as if it had been a prison. The housewife had heated her oven, and the girl, having driven the cattle, had come back and was collecting _kisyak_ and heaping it up along the fence. Olénin went on reading, but did not understand a word of what was written in the book that lay open before him. He kept lifting his eyes from it and looking at the powerful young woman who was moving about. Whether she stepped into the moist morning shadow thrown by the house, or went out into the middle of the yard lit up by the joyous young light, so that the whole of her stately figure in its bright coloured garment gleamed in the sunshine and cast a black shadow—he always feared to lose any one of her movements. It delighted him to see how freely and gracefully her figure bent: into what folds her only garment, a pink smock, draped itself on her bosom and along her shapely legs; how she drew herself up and her tight-drawn smock showed the outline of her heaving bosom, how the soles of her narrow feet in her worn red slippers rested on the ground without altering their shape; how her strong arms with the sleeves rolled up, exerting the muscles, used the spade almost as if in anger, and how her deep dark eyes sometimes glanced at him. Though the delicate brows frowned, yet her eyes expressed pleasure and a knowledge of her own beauty.

> Russian: Войдя в хату, он через несколько времени вышел оттуда на крылечко и с книгой и трубкой, за стаканом чаю, уселся в стороне, не облитой еще косыми лучами утра. Он никуда не собирался до обеда в этот день и намеревался писать давно откладывавшиеся письма; но почему-то жалко было ему оставить свое местечко на крыльце и, как в тюрьму, не хотелось вернуться в хату. Хозяйка вытопила печь, девка угнала скотину и, вернувшись, стала собирать и лепить кизяки по забору. Оленин читал, но ничего не понимал из того, чтò было написано в раскрытой перед ним книге. Он беспрестанно отрывал от нее глаза и смотрел на двигавшуюся перед ним сильную молодую женщину. Заходила ли эта женщина в сырую утреннюю тень, падавшую от дома, выходила ли она на средину двора, освещенного радостным молодым светом, и вся стройная фигура ее в яркой одежде блистала на солнце и клала черную тень, — он одинаково боялся потерять хоть одно из ее движений. Его радовало видеть, как свободно и грациозно сгибался ее стан, как розовая рубаха, составлявшая всю ее одежду, драпировалась на груди и вдоль стройных ног; как выпрямлялся ее стан и под ее стянутою рубахой твердо обозначались черты дышащей груди; как узкая ступня, обутая в красные старые черевики, не переменяя формы, становилась на землю; как сильные руки, с засученными рукавами, напрягая мускулы, будто сердито бросали лопатой, и как глубокие черные глаза взглядывали иногда на него. Хотя и хмурились тонкие брови, но в глазах выражалось удовольствие и чувство своей красоты.

[¶2] “I say, Olénin, have you been up long?” said Belétski as he entered the yard dressed in the coat of a Caucasian officer.

> Russian: — Что, Оленин, уж вы давно встали? — сказал Белецкий, в кавказском офицерском сюртуке входя на двор и обращаясь к Оленину.

[¶3] “Ah, Belétski,” replied Olénin, holding out his hand. “How is it you are out so early?”

> Russian: — А, Белецкий! — отозвался Оленин, протягивая руку. — Как вы так рано?

[¶4] “I had to. I was driven out; we are having a ball tonight. Maryánka, of course you’ll come to Ústenka’s?” he added, turning to the girl.

> Russian: — Что делать! Выгнали. У меня нынче бал. Марьяна, ты ведь придешь к Устеньке? — обратился он к девке.

[¶5] Olénin felt surprised that Belétski could address this woman so easily. But Maryánka, as though she had not heard him, bent her head, and throwing the spade across her shoulder went with her firm masculine tread towards the outhouse.

> Russian: Оленин удивился, как мог Белецкий так просто обращаться к этой женщине. Но Марьяна, как будто не слыхав, нагнула голову и, перекинув на плечо лопату, своею бойкою мужскою походкой пошла к избушке.

[¶6] “She’s shy, the wench is shy,” Belétski called after her. “Shy of you,” he added as, smiling gaily, he ran up the steps of the porch.

> Russian: — Стыдится, нянюка, стыдится, — проговорил ей вслед Белецкий, — вас стыдится, — и, весело улыбаясь, взбежал на крыльцо.

[¶7] “How is it you are having a ball and have been driven out?”

> Russian: — Как, бал у вас? Кто вас выгнал?

[¶8] “It’s at Ústenka’s, at my landlady’s, that the ball is, and you two are invited. A ball consists of a pie and a gathering of girls.”

> Russian: — У Устеньки, у моей хозяйки, бал, и вы приглашены. Бал, то есть пирог и собрание девок.

[¶9] “What should we do there?”

> Russian: — Да чтò ж мы-то будем делать?

[¶10] Belétski smiled knowingly and winked, jerking his head in the direction of the outhouse into which Maryánka had disappeared.

> Russian: Белецкий хитро улыбнулся, и, подмигнув, показал головой на избушку, в которой скрылась Марьяна.

[¶11] Olénin shrugged his shoulders and blushed.

> Russian: Оленин пожал плечами и покраснел.

[¶12] “Well, really you are a strange fellow!” said he.

> Russian: — Ей-Богу, вы странный человек! — сказал он.

[¶13] “Come now, don’t pretend”

> Russian: — Ну, рассказывайте!

[¶14] Olénin frowned, and Belétski noticing this smiled insinuatingly. “Oh, come, what do you mean?” he said, “living in the same house—and such a fine girl, a splendid girl, a perfect beauty—”

> Russian: Оленин нахмурился. Белецкий заметил это и искательно улыбнулся. — Да как же, помилуйте, — сказал он, — живете в одном доме... и такая славная девка, отличная девочка, совершенная красавица...

[¶15] “Wonderfully beautiful! I never saw such a woman before,” replied Olénin.

> Russian: — Удивительная красавица! Я не видывал таких женщин, — сказал Оленин.

[¶16] “Well then?” said Belétski, quite unable to understand the situation.

> Russian: — Ну, так что же? — совершенно ничего не понимая, спросил Белецкий.

[¶17] “It may be strange,” replied Olénin, “but why should I not say what is true? Since I have lived here women don’t seem to exist for me. And it is so good, really! Now what can there be in common between us and women like these? Eróshka—that’s a different matter! He and I have a passion in common—sport.”

> Russian: — Оно, может быть, странно, — отвечал Оленин, — но отчего мне не говорить того, чтò есть? С тех пор, как я живу здесь, для меня как будто не существует женщин. И так хорошо, право! Ну, да и что может быть общего между нами и этими женщинами? Ерошка — другое дело; с ним у нас общая страсть — охота.

[¶18] “There now! In common! And what have I in common with Amália Ivánovna? It’s the same thing! You may say they’re not very clean—that’s another matter... _À la guerre, comme à la guerre!_...”

> Russian: — Ну, вот! Чтò общего? А чтò общего между мной и Амалией Ивановной? То же самое. Скажете, что грязненьки они, ну это другое дело. A la guerre, comme à la guerre!

[¶19] “But I have never known any Amália Ivánovas, and have never known how to behave with women of that sort,” replied Olénin. “One cannot respect them, but these I do respect.”

> Russian: — Да я Амалий Ивановн не знал и никогда не умел с ними обращаться, — отвечал Оленин. — Но тех нельзя уважать, а этих я уважаю.

[¶20] “Well go on respecting them! Who wants to prevent you?”

> Russian: — Ну и уважайте! Кто ж вам мешает?

[¶21] Olénin did not reply. He evidently wanted to complete what he had begun to say. It was very near his heart.

> Russian: Оленин не отвечал. Ему видимо хотелось договорить то, что он начал. Оно было ему слишком к сердцу.

[¶22] “I know I am an exception...” He was visibly confused. “But my life has so shaped itself that I not only see no necessity to renounce my rules, but I could not live here, let alone live as happily as I am doing, were I to live as you do. Therefore I look for something quite different from what you look for.”

> Russian: — Я знаю, что я составляю исключение. (Он видимо был смущен.) Но жизнь моя устроилась так, что я не вижу не только никакой потребности изменять свои правила, но я бы не мог жить здесь, не говорю уже жить так счастливо, как живу, ежели бы я жил по-вашему. И потом, я совсем другого ищу, другое вижу в них, чем вы.

[¶23] Belétski raised his eyebrows incredulously. “Anyhow, come to me this evening; Maryánka will be there and I will make you acquainted. Do come, please! If you feel dull you can go away. Will you come?”

> Russian: Белецкий недоверчиво поднял брови. — Всё-таки приходите ко мне вечерком, и Марьяна будет, я вас познакомлю. Приходите пожалуста! Ну, скучно будет, вы уйдете. Придете?

[¶24] “I would come, but to speak frankly I am afraid of being seriously carried away.”

> Russian: — Я бы пришел; но, по правде вам скажу, я боюсь серьезно увлечься.

[¶25] “Oh, oh, oh!” shouted Belétski. “Only come, and I’ll see that you aren’t. Will you? On your word?”

> Russian: — О, о, о! — закричал Белецкий. — Приходите только, я вас успокою. Придете? Честное слово?

[¶26] “I would come, but really I don’t understand what we shall do; what part we shall play!”

> Russian: — Я бы пришел, но, право, я не понимаю, что мы будем делать, какую роль мы будем играть.

[¶27] “Please, I beg of you. You will come?”

> Russian: — Пожалуйста, я вас прошу. Придете?

[¶28] “Yes, perhaps I’ll come,” said Olénin. “Really now! Charming women such as one sees nowhere else, and to live like a monk! What an idea! Why spoil your life and not make use of what is at hand? Have you heard that our company is ordered to Vozdvízhensk?”

> Russian: — Да, приду, может быть, — сказал Оленин. — Помилуйте, прелестные женщины, как нигде, и жить монахом! Что за охота? Из чего портить себе жизнь и не пользоваться тем, чтò есть? Слышали вы, наша рота в Воздвиженскую пойдет?

[¶29] “Hardly. I was told the 8th Company would be sent there,” said Olénin.

> Russian: — Едва ли. Мне говорили, что 8-я рота пойдет, — сказал Оленин.

[¶30] “No. I have had a letter from the adjutant there. He writes that the Prince himself will take part in the campaign. I am very glad I shall see something of him. I’m beginning to get tired of this place.”

> Russian: — Нет, я получил письмо от адъютанта. Он пишет, что князь будет сам в походе. Я рад, мы с ним увидимся. Уж мне начинает надоедать здесь.

[¶31] “I hear we shall start on a raid soon.”

> Russian: — Говорят, что в набег скоро.

[¶32] “I have not heard of it; but I have heard that Krinovítsin has received the Order of St. Anna for a raid. He expected a lieutenancy,” said Belétski laughing. “He was let in! He has set off for headquarters.”

> Russian: — Не слыхал; а слыхал, что Криновицыну за набег-то Анна вышла. Он ждал поручика, — сказал Белецкий, смеясь. — Вот попался-то. Он в штаб поехал...

[¶33] It was growing dusk and Olénin began thinking about the party. The invitation he had received worried him. He felt inclined to go, but what might take place there seemed strange, absurd, and even rather alarming. He knew that neither Cossack men nor older women, nor anyone besides the girls, were to be there. What was going to happen? How was he to behave? What would they talk about? What connexion was there between him and those wild Cossack girls? Belétski had told him of such curious, cynical, and yet rigid relations. It seemed strange to think that he would be there in the same hut with Maryánka and perhaps might have to talk to her. It seemed to him impossible when he remembered her majestic bearing. But Belétski spoke of it as if it were all perfectly simple. “Is it possible that Belétski will treat Maryánka in the same way? That is interesting,” thought he. “No, better not go. It’s all so horrid, so vulgar, and above all—it leads to nothing!” But again he was worried by the question of what would take place; and besides he felt as if bound by a promise. He went out without having made up his mind one way or the other, but he walked as far as Belétski’s, and went in there.

> Russian: Стало смеркаться, и Оленин начал думать о вечеринке. Приглашение мучило его. Ему хотелось итти, но странно, дико и немного страшно было подумать о том, чтò там будет. Он знал, что ни казаков, ни старух, никого, кроме девок, не должно быть там. Чтò такое будет? Как вести себя? Чтò говорить? Чтò они будут говорить? Какие отношения между ним и этими дикими казачьими девками? Белецкий рассказывал про такие странные, цинические и вместе строгие отношения... Ему странно было думать, что он будет там в одной хате с Марьяной и, может быть, ему придется говорить с ней. Ему это казалось невозможным, когда он вспоминал ее величавую осанку. Белецкий же рассказывал, что всё это так просто. «Неужели Белецкий и с Марьяной будет так же обращаться? Это интересно, — думал он. — Нет, лучше не ходить. Всё это гадко, пошло, а главное — ни к чему». Но опять его мучил вопрос: как это всё будет? И его как будто связывало данное слово. Он пошел, не решившись ни на что, но дошел до Белецкого и вошел к нему.

[¶34] The hut in which Belétski lived was like Olénin’s. It was raised nearly five feet from the ground on wooden piles, and had two rooms. In the first (which Olénin entered by the steep flight of steps) feather beds, rugs, blankets, and cushions were tastefully and handsomely arranged, Cossack fashion, along the main wall. On the side wall hung brass basins and weapons, while on the floor, under a bench, lay watermelons and pumpkins. In the second room there was a big brick oven, a table, and sectarian icons. It was here that Belétski was quartered, with his camp-bed and his pack and trunks. His weapons hung on the wall with a little rug behind them, and on the table were his toilet appliances and some portraits. A silk dressing-gown had been thrown on the bench. Belétski himself, clean and good-looking, lay on the bed in his underclothing, reading _Les Trois Mousquetaires_.

> Russian: Хата, в которой жил Белецкий, была такая же, как и хата Оленина. Она стояла на столбах, в два аршину от земли и состояла из двух комнат. В первой, в которую вошел Оленин по крутой лесенке, лежали пуховики, ковры, одеяла, подушки на казачий манер, красиво и изящно прибранные друг к другу у одной лицевой стены. Тут же, на боковых стенах, висели медные тазы и оружие; под лавкой лежали арбузы и тыквы. Во второй комнате была большая печь, стол, лавки и староверческие иконы. Здесь помещался Белецкий с своею складною кроватью, вьючными чемоданами, с ковриком, на котором висело оружие, и с расставленными на столе туалетными вещицами и портретами. Шелковый халат был брошен на лавке. Сам Белецкий, хорошенький, чистенький, лежал в одном белье на кровати и читал Les trois mousquetaires.

[¶35] He jumped up.

> Russian: Белецкий вскочил.

[¶36] “There, you see how I have arranged things. Fine! Well, it’s good that you have come. They are working furiously. Do you know what the pie is made of? Dough with a stuffing of pork and grapes. But that’s not the point. You just look at the commotion out there!”

> Russian: — Вот видите, как я устроился. Славно? Ну, хорошо, что пришли. Уж у них идет работа страшная. Вы знаете, из чего делается пирог? Из теста с свининой и виноградом. Да не в том сила. Посмотрите-ка, что там кипит!

[¶37] And really, on looking out of the window they saw an unusual bustle going on in the hut. Girls ran in and out, now for one thing and now for another.

> Russian: Действительно, выглянув в окно, они увидели необыкновенную суетню в хозяйской хате. Девки то с тем, то с другим выбегали из сеней и вбегали обратно.

[¶38] “Will it soon be ready?” cried Belétski.

> Russian: — Скоро ли? — крикнул Белецкий.

[¶39] “Very soon! Why? Is Grandad hungry?” and from the hut came the sound of ringing laughter.

> Russian: — Сейчас! Аль проголодался, дедушка? — И из хаты послышался звонкий хохот.

[¶40] Ústenka, plump, small, rosy, and pretty, with her sleeves turned up, ran into Belétski’s hut to fetch some plates.

> Russian: Устенька, пухленькая, румяненькая, хорошенькая, с засученными рукавами вбежала в хату Белецкого за тарелками.

[¶41] “Get away or I shall smash the plates!” she squeaked, escaping from Belétski. “You’d better come and help,” she shouted to Olénin, laughing. “And don’t forget to get some refreshments for the girls.” (“Refreshments” meaning spicebread and sweets.)

> Russian: — Ну, ты! Вот тарелки разобью, — завизжала она на Белецкого. — Ты бы шел пособлять, — прокричала она, смеясь, на Оленина. — Да закусок-то девкам припаси.

[¶42] “And has Maryánka come?”

> Russian: — А Марьяка пришла? — спросил Белецкий.

[¶43] “Of course! She brought some dough.”

> Russian: — А то как же? Она тесто принесла.

[¶44] “Do you know,” said Belétski, “if one were to dress Ústenka up and clean and polish her up a bit, she’d be better than all our beauties. Have you ever seen that Cossack woman who married a colonel; she was charming! Bórsheva? What dignity! Where do they get it...”

> Russian: — Вы знаете ли, — сказал Белецкий, — что ежели бы одеть эту Устеньку да подчистить, походить немножко, она была бы лучше всех наших красавиц. Видели вы казачку Борщеву? Она вышла замуж за полковника. Прелесть какая dignité! Откуда чтò взялось...

[¶45] “I have not seen Bórsheva, but I think nothing could be better than the costume they wear here.”

> Russian: — Я не видал Борщевой, а по мне лучше этого наряда ничего быть не может.

[¶46] “Ah, I’m first-rate at fitting into any kind of life,” said Belétski with a sigh of pleasure. “I’ll go and see what they are up to.”

> Russian: — Ах, я так умею примириться со всякою жизнью! — сказал Белецкий, весело вздыхая: — пойду посмотрю, чтò у них.

[¶47] He threw his dressing-gown over his shoulders and ran out, shouting, “And you look after the ‘refreshments’.”

> Russian: Он накинул халат и побежал. — А вы озаботьтесь закусками! — крикнул он.

[¶48] Olénin sent Belétski’s orderly to buy spice-bread and honey; but it suddenly seemed to him so disgusting to give money (as if he were bribing someone) that he gave no definite reply to the orderly’s question: “How much spice-bread with peppermint, and how much with honey?”

> Russian: Оленин послал денщика за пряниками и медом; и так ему вдруг гадко показалось давать деньги, будто он подкупал кого-то, что он ничего определенного не ответил на вопрос денщика: «сколько купить мятных, сколько медовых?»

[¶49] “Just as you please.”

> Russian: — Как знаешь.

[¶50] “Shall I spend all the money,” asked the old soldier impressively. “The peppermint is dearer. It’s sixteen kopeks.”

> Russian: — На все-с? — значительно спросил старый солдат. — Мятные дороже. По шестнадцати продавали.

[¶51] “Yes, yes, spend it all,” answered Olénin and sat down by the window, surprised that his heart was thumping as if he were preparing himself for something serious and wicked.

> Russian: — На все, на все, — сказал Оленин и сел к окну, сам удивляясь, почему у него сердце стучало так, как будто он на что-то важное и нехорошее готовился.

[¶52] He heard screaming and shrieking in the girls’ hut when Belétski went there, and a few moments later saw how he jumped out and ran down the steps, accompanied by shrieks, bustle, and laughter.

> Russian: Он слышал, как в девичьей хате поднялся крик и визг, когда вошел туда Белецкий, и через несколько минут увидел, как с визгом, возней и смехом он выскочил оттуда и сбежал с лесенки.

[¶53] “Turned out,” he said.

> Russian: — Выгнали, — сказал он.

[¶54] A little later Ústenka entered and solemnly invited her visitors to come in: announcing that all was ready.

> Russian: Через несколько минут Устенька вошла в хату и торжественно пригласила гостей, объявив, что всё готово.

[¶55] When they came into the room they saw that everything was really ready. Ústenka was rearranging the cushions along the wall. On the table, which was covered by a disproportionately small cloth, was a decanter of _chikhir_ and some dried fish. The room smelt of dough and grapes. Some half dozen girls in smart tunics, with their heads not covered as usual with kerchiefs, were huddled together in a corner behind the oven, whispering, giggling, and spluttering with laughter.

> Russian: Когда они вошли в хату, всё действительно было готово, и Устенька оправляла пуховики в стене. На столе, накрытом несоразмерно малою салфеткой, стоял графин с чихирем и сушеная рыба. В хате пахло тестом и виноградом. Человек шесть девок, в нарядных бешметах и необвязанные платками, как обыкновенно, жались в углу за печкою, шептались, смеялись и фыркали.

[¶56] “I humbly beg you to do honour to my patron saint,” said Ústenka, inviting her guests to the table.

> Russian: — Просим покорно моего ангела помолитъ, — сказала Устенька, приглашая гостей к столу.

[¶57] Olénin noticed Maryánka among the group of girls, who without exception were all handsome, and he felt vexed and hurt that he met her in such vulgar and awkward circumstances. He felt stupid and awkward, and made up his mind to do what Belétski did. Belétski stepped to the table somewhat solemnly yet with confidence and ease, drank a glass of wine to Ústenka’s health, and invited the others to do the same. Ústenka announced that girls don’t drink.

> Russian: Оленин в толпе девок, которые все без исключения были красивы, рассмотрел Марьянку, и ему больно и досадно стало, что он сходится с нею в таких пошлых и неловких условиях. Он чувствовал себя глупым и неловким и решился делать то же, чтò делал Белецкий. Белецкий несколько торжественно, но самоуверенно и развязно подошел к столу, выпил стакан вина за здоровье Устеньки и пригласил других сделать то же. Устенька объявила, что девки не пьют.

[¶58] “We might with a little honey,” exclaimed a voice from among the group of girls.

> Russian: — С медом бы можно, — сказал чей-то голос из толпы девок.

[¶59] The orderly, who had just returned with the honey and spice-cakes, was called in. He looked askance (whether with envy or with contempt) at the gentlemen, who in his opinion were on the spree; and carefully and conscientiously handed over to them a piece of honeycomb and the cakes wrapped up in a piece of greyish paper, and began explaining circumstantially all about the price and the change, but Belétski sent him away.

> Russian: Кликнули денщика, только что вернувшегося из лавочки с медом и закусками. Денщик исподлобья, не то с завистью, не то с презрением, оглядев гулявших по его мнению господ, старательно и добросовестно передал завернутые в серую бумагу кусок меда и пряники и стал было распространяться о цене и сдаче; но Белецкий прогнал его.

[¶60] Having mixed honey with wine in the glasses, and having lavishly scattered the three pounds of spice-cakes on the table, Belétski dragged the girls from their corners by force, made them sit down at the table, and began distributing the cakes among them. Olénin involuntarily noticed how Maryánka’s sunburnt but small hand closed on two round peppermint nuts and one brown one, and that she did not know what to do with them. The conversation was halting and constrained, in spite of Ústenka’s and Belétski’s free and easy manner and their wish to enliven the company. Olénin faltered, and tried to think of something to say, feeling that he was exciting curiosity and perhaps provoking ridicule and infecting the others with his shyness. He blushed, and it seemed to him that Maryánka in particular was feeling uncomfortable. “Most likely they are expecting us to give them some money,” thought he. “How are we to do it? And how can we manage quickest to give it and get away?”

> Russian: Размешав мед в налитых стаканах чихиря и роскошно раскинув три фунта пряников по столу, Белецкий вытащил девок силой из их угла, усадил за стол и принялся оделять их пряниками. Оленин невольно заметил, как загорелая, но небольшая рука Марьянки захватила два круглые мятные и один коричневый пряник, не зная, чтò с ними делать. Беседа шла неловкая и неприятная, несмотря на развязность Устеньки и Белецкого и желание их развеселить компанию. Оленин мялся, придумывал, что бы сказать, чувствовал, что внушает любопытство, может быть вызывает насмешку и сообщает другим свою застенчивость. Он краснел, и ему казалось, что в особенности Марьяне было неловко. «Верно они ждут, что мы дадим им денег, — думал он. — Как это мы будем давать? И как бы поскорее дать и уйти!»

## 25. Chapter XXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/25/#p-N

[¶0] “How is it you don’t know your own lodger?” said Belétski, addressing Maryánka.

> Russian: — Как же ты своего постояльца не знаешь? — сказал Белецкий, обращаясь к Марьянке.

[¶1] “How is one to know him if he never comes to see us?” answered Maryánka, with a look at Olénin.

> Russian: — Как же его знать, когда к нам никогда не ходит? — сказала Марьяна, взглянув на Оленина.

[¶2] Olénin felt frightened, he did not know of what. He flushed and, hardly knowing what he was saying, remarked: “I’m afraid of your mother. She gave me such a scolding the first time I went in.”

> Russian: Оленин испугался чего-то, вспыхнул и, сам не зная, чтò говорит, сказал: — Я твоей матери боюсь. Она меня так разбранила в первый раз, как я зашел к вам.

[¶3] Maryánka burst out laughing. “And so you were frightened?” she said, and glanced at him and turned away.

> Russian: Марьянка захохотала. — А ты и испугался? — сказала она, взглянула на него и отвернулась.

[¶4] It was the first time Olénin had seen the whole of her beautiful face. Till then he had seen her with her kerchief covering her to the eyes. It was not for nothing that she was reckoned the beauty of the village. Ústenka was a pretty girl, small, plump, rosy, with merry brown eyes, and red lips which were perpetually smiling and chattering. Maryánka on the contrary was certainly not pretty but beautiful. Her features might have been considered too masculine and almost harsh had it not been for her tall stately figure, her powerful chest and shoulders, and especially the severe yet tender expression of her long dark eyes which were darkly shadowed beneath their black brows, and for the gentle expression of her mouth and smile. She rarely smiled, but her smile was always striking. She seemed to radiate virginal strength and health. All the girls were good-looking, but they themselves and Belétski, and the orderly when he brought in the spice-cakes, all involuntarily gazed at Maryánka, and anyone addressing the girls was sure to address her. She seemed a proud and happy queen among them.

> Russian: Тут в первый раз Оленин увидал всё лицо красавицы, а прежде он видал ее обвязанною до глаз платком. Не даром она считалась первою красавицей в станице. Устенька была хорошенькая девочка, маленькая, полненькая, румяная, с веселыми карими глазками, с вечною улыбкой на красных губках, вечно смеющаяся и болтающая. Марьяна, напротив, была отнюдь не хорошенькая, но красавица! Черты ее лица могли показаться слишком мужественными и почти грубыми, ежели бы не этот большой стройный рост и могучая грудь и плечи и, главное, ежели бы не это строгое и вместе нежное выражение длинных черных глаз, окруженных темною тенью под черными бровями, и ласковое выражение рта и улыбки. Она улыбалась редко, но зато ее улыбка всегда поражала. От нее веяло девственною силой и здоровьем. Все девки были красивы, но и сами они, и Белецкий, и денщик, вошедший с пряниками, — все невольно смотрели на Марьяну и, обращаясь к девкам, обращались к ней. Она гордою и веселою царицей казалась между другими.

[¶5] Belétski, trying to keep up the spirit of the party, chattered incessantly, made the girls hand round _chikhir_, fooled about with them, and kept making improper remarks in French about Maryánka’s beauty to Olénin, calling her “yours” (_la vôtre_), and advising him to behave as he did himself. Olénin felt more and more uncomfortable. He was devising an excuse to get out and run away when Belétski announced that Ústenka, whose saint’s day it was, must offer _chikhir_ to everybody with a kiss. She consented on condition that they should put money on her plate, as is the custom at weddings. “What fiend brought me to this disgusting feast?” thought Olénin, rising to go away.

> Russian: Белецкий, стараясь поддерживать приличие вечеринки, не переставая болтал, заставлял девок подносить чихирь, возился с ними и беспрестанно делал Оленину неприличные замечания по-французски о красоте Марьянки, называя ее «ваша», la vôtre, и приглашая его делать то же, что он сам. Оленину становилось тяжеле и тяжеле. Он придумал предлог, чтобы выйти и убежать, когда Белецкий провозгласил, что именинница Устенька должна подносить чихирь с поцелуями. Она согласилась, но с тем уговором, чтобы ей на тарелку клали деньги, как это делается на свадьбах. «И чорт меня занес на эту отвратительную пирушку!» сказал про себя Оленин и, встав, хотел уйти.

[¶6] “Where are you off to?”

> Russian: — Куда вы?

[¶7] “I’ll fetch some tobacco,” he said, meaning to escape, but Belétski seized his hand.

> Russian: — Я пойду табак принесу, — сказал он, намереваясь бежать, но Белецкий ухватил его за руку.

[¶8] “I have some money,” he said to him in French.

> Russian: — У меня есть деньги, — сказал он ему по-французски.

[¶9] “One can’t go away, one has to pay here,” thought Olénin bitterly, vexed at his own awkwardness. “Can’t I really behave like Belétski? I ought not to have come, but once I am here I must not spoil their fun. I must drink like a Cossack,” and taking the wooden bowl (holding about eight tumblers) he almost filled it with _chikhir_ and drank it almost all. The girls looked at him, surprised and almost frightened, as he drank. It seemed to them strange and not right. Ústenka brought them another glass each, and kissed them both. “There girls, now we’ll have some fun,” she said, clinking on the plate the four rubles the men had put there.

> Russian: «Нельзя уйти, тут надо платить, — подумал Оленин, и ему стало так досадно на свою неловкость. — Неужели я не могу то же делать, что и Белецкий? Не надо было итти, но раз пришел, не надо портить их удовольствия. Надо пить по-казацки», и, взяв чапуру (деревянную чашку, вмещающую в себе стаканов восемь), налил вина и выпил почти всю. Девки с недоумением и почти с испугом смотрели на него, когда он пил. Это им казалось странно и неприлично. Устенька поднесла им еще по стакану и поцеловалась с обоими. — Вот, девки, загуляем, — сказала она, встряхивая на тарелке четыре монета, которые положили они.

[¶10] Olénin no longer felt awkward, but became talkative.

> Russian: Оленину уже не было неловко. Он разговорился.

[¶11] “Now, Maryánka, it’s your turn to offer us wine and a kiss,” said Belétski, seizing her hand.

> Russian: — Ну, теперь ты, Марьяна, поднеси с поцелуем, — сказал Белецкий, схватывая ее за руку.

[¶12] “Yes, I’ll give you such a kiss!” she said playfully, preparing to strike at him.

> Russian: — Да я тебя так поцелую! — сказала она, шутя замахиваясь на него.

[¶13] “One can kiss Grandad without payment,” said another girl.

> Russian: — Дедушку и без денег поцеловать можно, — подхватила другая девка.

[¶14] “There’s a sensible girl,” said Belétski, kissing the struggling girl. “No, you must offer it,” he insisted, addressing Maryánka. “Offer a glass to your lodger.”

> Russian: — Вот умница, — сказал Белецкий и поцеловал отбивавшуюся девку. — Нет, ты поднеси, — настаивал Белецкий, обращаясь к Марьяне. — Постояльцу поднеси.

[¶15] And taking her by the hand he led her to the bench and sat her down beside Olénin.

> Russian: И, взяв ее за руку, он подвел ее к лавке и посадил рядом с Олениным.

[¶16] “What a beauty,” he said, turning her head to see it in profile.

> Russian: — Какова красавица! — сказал он, поворачивая ее голову в профиль.

[¶17] Maryánka did not resist but proudly smiling turned her long eyes towards Olénin.

> Russian: Марьяна не отбивалась, а, гордо улыбаясь, повела на Оленина своими длинными глазами.

[¶18] “A beautiful girl,” repeated Belétski.

> Russian: — Красавица-девка, — повторил Белецкий.

[¶19] “Yes, see what a beauty I am,” Maryánka’s look seemed to endorse. Without considering what he was doing Olénin embraced Maryánka and was going to kiss her, but she suddenly extricated herself, upsetting Belétski and pushing the top off the table, and sprang away towards the oven. There was much shouting and laughter. Then Belétski whispered something to the girls and suddenly they all ran out into the passage and locked the door behind them.

> Russian: «Какова я красавица!» повторил, казалось, взгляд Марьяны. Оленин, не отдавая себе отчета в том, что он делал, обнял Марьяну и хотел поцеловать ее. Она вдруг вырвалась, столкнула с ног Белецкого и крышку со стола и отскочила к печи. Начался крик, хохот. Белецкий шептал что-то девкам, и вдруг все они выбежали из избы в сени и заперли дверь.

[¶20] “Why did you kiss Belétski and won’t kiss me?” asked Olénin.

> Russian: — За чтò же ты Белецкого поцеловала, а меня не хочешь?— спросил Оленин.

[¶21] “Oh, just so. I don’t want to, that’s all!” she answered, pouting and frowning. “He’s Grandad,” she added with a smile. She went to the door and began to bang at it. “Why have you locked the door, you devils?”

> Russian: — А так, не хочу, и всё, — отвечала она, вздергивая нижнею губой и бровью. — Он дедушка, — прибавила она, улыбаясь. Она подошла к двери и стала стучать в нее. — Что заперлись, черти?

[¶22] “Well, let them be there and us here,” said Olénin, drawing closer to her.

> Russian: — Что ж, пускай они там, а мы здесь, — сказал Оленин, приближаясь к ней.

[¶23] She frowned, and sternly pushed him away with her hand. And again she appeared so majestically handsome to Olénin that he came to his senses and felt ashamed of what he was doing. He went to the door and began pulling at it himself.

> Russian: Она нахмурилась и строго отвела его от себя рукой. И вновь так величественно хороша показалась она Оленину, что он опомнился и ему стыдно стало за то, что он делает. Он подошел к двери и стал дергать ее.

[¶24] “Belétski! Open the door! What a stupid joke!”

> Russian: — Белецкий, отоприте! Чтò за глупые шутки?

[¶25] Maryánka again gave a bright happy laugh. “Ah, you’re afraid of me?” she said.

> Russian: Марьяна опять засмеялась своим светлым, счастливым смехом. — Ай боишься меня? — сказала она.

[¶26] “Yes, you know you’re as cross as your mother.”

> Russian: — Да ведь ты такая же сердитая, как мать.

[¶27] “Spend more of your time with Eróshka; that will make the girls love you!” And she smiled, looking straight and close into his eyes.

> Russian: — А ты бы больше с Ерошкой сидел, так тебя девки за это и любить бы стали. — И она улыбалась, глядя прямо и близко в его глаза.

[¶28] He did not know what to reply. “And if I were to come to see you—” he let fall.

> Russian: Он не знал, чтò говорить. — А если б я к вам ходил?.. — сказал он нечаянно.

[¶29] “That would be a different matter,” she replied, tossing her head.

> Russian: — Другое бы было, — проговорила она, встряхнув головой.

[¶30] At that moment Belétski pushed the door open, and Maryánka sprang away from Olénin and in doing so her thigh struck his leg.

> Russian: В это время Белецкий, толкнув, отворил дверь, и Марьяна отскочила на Оленина, так что бедром ударилась о его ногу.

[¶31] “It’s all nonsense what I have been thinking about—love and self-sacrifice and Lukáshka. Happiness is the one thing. He who is happy is right,” flashed through Olénin’s mind, and with a strength unexpected to himself he seized and kissed the beautiful Maryánka on her temple and her cheek. Maryánka was not angry, but only burst into a loud laugh and ran out to the other girls.

> Russian: «Все пустяки, что я прежде думал: и любовь, и самоотвержение, и Лукашка. Одно есть счастие: кто счастлив, тот и прав», мелькнуло в голове Оленина, и с неожиданною для себя силой он схватил и поцеловал красавицу Марьянку в висок и щеку. Марьяна не рассердилась, а только громко захохотала и выбежала к другим девкам.

[¶32] That was the end of the party. Ústenka’s mother, returned from her work, gave all the girls a scolding, and turned them all out.

> Russian: Вечеринка тем и кончилась. Старуха, Устенькина мать, вернувшись с работы, разругала и разогнала всех девок.

## 26. Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/26/#p-N

[¶0] “Yes,” thought Olénin, as he walked home. “I need only slacken the reins a bit and I might fall desperately in love with this Cossack girl.” He went to bed with these thoughts, but expected it all to blow over and that he would continue to live as before.

> Russian: «Да, — думал Оленин, возвращаясь домой, — стоило бы мне немного дать себе поводья, я бы мог безумно влюбиться в эту казачку». Он лег спать с этими мыслями, но думал, что всё это пройдет, и он вернется к старой жизни.

[¶1] But the old life did not return. His relations to Maryánka were changed. The wall that had separated them was broken down. Olénin now greeted her every time they met.

> Russian: Но старая жизнь не вернулась. Отношения его к Марьянке стали другие. Стена, разделявшая их прежде, была разрушена. Оленин уже здоровался с нею каждый раз, как встречался.

[¶2] The master of the house having returned to collect the rent, on hearing of Olénin’s wealth and generosity invited him to his hut. The old woman received him kindly, and from the day of the party onwards Olénin often went in of an evening and sat with them till late at night. He seemed to be living in the village just as he used to, but within him everything had changed. He spent his days in the forest, and towards eight o’clock, when it began to grow dusk, he would go to see his hosts, alone or with Daddy Eróshka. They grew so used to him that they were surprised when he stayed away. He paid well for his wine and was a quiet fellow. Vanyúsha would bring him his tea and he would sit down in a corner near the oven. The old woman did not mind him but went on with her work, and over their tea or their _chikhir_ they talked about Cossack affairs, about the neighbours, or about Russia: Olénin relating and the others inquiring. Sometimes he brought a book and read to himself. Maryánka crouched like a wild goat with her feet drawn up under her, sometimes on the top of the oven, sometimes in a dark corner. She did not take part in the conversations, but Olénin saw her eyes and face and heard her moving or cracking sunflower seeds, and he felt that she listened with her whole being when he spoke, and was aware of his presence while he silently read to himself. Sometimes he thought her eyes were fixed on him, and meeting their radiance he involuntarily became silent and gazed at her. Then she would instantly hide her face and he would pretend to be deep in conversation with the old woman, while he listened all the time to her breathing and to her every movement and waited for her to look at him again. In the presence of others she was generally bright and friendly with him, but when they were alone together she was shy and rough. Sometimes he came in before Maryánka had returned home. Suddenly he would hear her firm footsteps and catch a glimmer of her blue cotton smock at the open door. Then she would step into the middle of the hut, catch sight of him, and her eyes would give a scarcely perceptible kindly smile, and he would feel happy and frightened.

> Russian: Хозяин, приехав получить деньги за квартиру и узнав о богатстве и щедрости Оленина, пригласил его к себе. Старуха ласково принимала его, и со дня вечеринки Оленин часто по вечерам заходил к хозяевам и сиживал у них до ночи. Он, казалось, по-старому продолжал жить в станице, но в душе у него всё перевернулось. День он проводил в лесу, а часов в восемь, как смеркалось, заходил к хозяевам, один или с дядей Ерошкой. Хозяева уж так привыкли к нему, что удивлялись, когда его не было. Платил он за вино хорошо, и человек был смирный. Ванюша приносил ему чай; он садился в угол к печи; старуха, не стесняясь, делала свое дело, и они беседовали за чаем и за чихирем о казачьих делах, о соседях, о России, про которую Оленин рассказывал, а они расспрашивали. Иногда он брал книгу и читал про себя. Марьяна, как дикая коза, поджав ноги, сидела на печи или в темном углу. Она не принимала участия в разговоре, но Оленин видел ее глаза, лицо, слышал ее движения, пощелкиванье семечек и чувствовал, что она слушает всем существом своим, когда он говорил, и чувствовал ее присутствие, когда он молча читал. Иногда ему казалось, что ее глаза устремлены на него, и, встречаясь с их блеском, он невольно замолкал и смотрел на нее. Тогда она сейчас же пряталась, а он, притворяясь, что очень занят разговором с старухой, прислушивался к ее дыханию, ко всем ее движениям и снова дожидался ее взгляда. При других она была большею частию весела и ласкова с ним, а наедине дика и груба. Иногда он приходил к ним, когда Марьяна еще не возвращалась с улицы: вдруг заслышатся ее сильные шаги, и мелькнет в отворенной двери ее голубая ситцевая рубаха. Выйдет она на середину хаты, увидит его, — и глаза се чуть заметно ласково улыбнутся, и ему станет весело и страшно.

[¶3] He neither sought for nor wished for anything from her, but every day her presence became more and more necessary to him.

> Russian: Он ничего не искал, не желал от нее, а с каждым днем ее присутствие становилось для него всё более и более необходимостию.

[¶4] Olénin had entered into the life of the Cossack village so fully that his past seemed quite foreign to him. As to the future, especially a future outside the world in which he was now living, it did not interest him at all. When he received letters from home, from relatives and friends, he was offended by the evident distress with which they regarded him as a lost man, while he in his village considered those as lost who did not live as he was living. He felt sure he would never repent of having broken away from his former surroundings and of having settled down in this village to such a solitary and original life. When out on expeditions, and when quartered at one of the forts, he felt happy too; but it was here, from under Daddy Eróshka’s wing, from the forest and from his hut at the end of the village, and especially when he thought of Maryánka and Lukáshka, that he seemed to see the falseness of his former life. That falseness used to rouse his indignation even before, but now it seemed inexpressibly vile and ridiculous. Here he felt freer and freer every day and more and more of a man. The Caucasus now appeared entirely different to what his imagination had painted it. He had found nothing at all like his dreams, nor like the descriptions of the Caucasus he had heard and read. “There are none of all those chestnut steeds, precipices, Amalet Beks, heroes or villains,” thought he. “The people live as nature lives: they die, are born, unite, and more are born—they fight, eat and drink, rejoice and die, without any restrictions but those that nature imposes on sun and grass, on animal and tree. They have no other laws.” Therefore these people, compared to himself, appeared to him beautiful, strong, and free, and the sight of them made him feel ashamed and sorry for himself. Often it seriously occurred to him to throw up everything, to get registered as a Cossack, to buy a hut and cattle and marry a Cossack woman (only not Maryánka, whom he conceded to Lukáshka), and to live with Daddy Eróshka and go shooting and fishing with him, and go with the Cossacks on their expeditions. “Why ever don’t I do it? What am I waiting for?” he asked himself, and he egged himself on and shamed himself. “Am I afraid of doing what I hold to be reasonable and right? Is the wish to be a simple Cossack, to live close to nature, not to injure anyone but even to do good to others, more stupid than my former dreams, such as those of becoming a minister of state or a colonel?” but a voice seemed to say that he should wait, and not take any decision. He was held back by a dim consciousness that he could not live altogether like Eróshka and Lukáshka because he had a different idea of happiness—he was held back by the thought that happiness lies in self-sacrifice. What he had done for Lukáshka continued to give him joy. He kept looking for occasions to sacrifice himself for others, but did not meet with them. Sometimes he forgot this newly discovered recipe for happiness and considered himself capable of identifying his life with Daddy Eróshka’s, but then he quickly bethought himself and promptly clutched at the idea of conscious self-sacrifice, and from that basis looked calmly and proudly at all men and at their happiness.

> Russian: Оленин так вжился в станичную жизнь, что прошедшее показалось ему чем-то совершенно чуждым, а будущее, особенно вне того мира, в котором он жил, вовсе не занимало его. Получая письма из дома, от родных и приятелей, он оскорблялся тем, что о нем видимо сокрушались, как о погибшем человеке, тогда как он в своей станице считал погибшими всех тех, кто не вел такую жизнь, как он. Он был убежден, что никогда не будет раскаиваться в том, что оторвался от прежней жизни и так уединенно и своеобразно устроился в своей станице. В походах, в крепостях ему было хорошо; но только здесь, только из-под крылышка дяди Ерошки, из своего леса, из своей хаты на краю станицы и в особенности при воспоминании о Марьянке и Лукашке ему ясна казалась вся та ложь, в которой он жил прежде и которая уже и там возмущала его, а теперь стала ему невыразимо гадка и смешна. Он с каждым днем чувствовал себя здесь более и более свободным и более человеком. Совсем иначе, чем он воображал, представился ему Кавказ. Он не нашел здесь ничего похожего на все свои мечты и на все слышанные и читанные им описания Кавказа. «Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалат-беков, героев и злодеев, — думал он: — люди живут, как живет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают, и никаких условий, исключая тех неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у них нет...». И оттого люди эти в сравнении с ним самим казались ему прекрасны, сильны, свободны, и, глядя на них, ему становилось стыдно и грустно за себя. Часто ему серьезно приходила мысль бросить всё, приписаться в казаки, купить избу, скотину, жениться на казачке, — только не на Марьяне, которую он уступал Лукашке, — и жить с дядей Ерошкой, ходить с ним на охоту и на рыбную ловлю, и с казаками в походы. «Чтò ж я не делаю этого? Чего ж я жду?» спрашивал он себя. И он подбивал себя, он стыдил себя: «Или я боюсь сделать то, чтò сам нахожу разумным и справедливым? Разве желание быть простым казаком, жить близко к природе, никому не делать вреда, а еще делать добро людям, разве мечтать об этом глупее, чем мечтать о том, о чем я мечтал прежде, — быть, например, министром, быть полковым командиром?» Но какой-то голос говорил ему, чтоб он подождал и не решался. Его удерживало смутное сознание, что он не может жить вполне жизнью Ерошки и Лукашки, потому что у него есть другое счастие, — его удерживала мысль о том, что счастие состоит в самоотвержении. Поступок его с Лукашкой не переставал радовать его. Он постоянно искал случая жертвовать собой для других, но случаи эти не представлялись. Иногда он забывал этот вновь открытый им рецепт счастия и считал себя способным слиться с жизнью дяди Ерошки; но потом вдруг опоминался и тотчас же хватался за мысль сознательного самоотвержения и на основании ее спокойно и гордо смотрел на всех людей и на чужое счастие.

## 27. Chapter XXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/27/#p-N

[¶0] Just before the vintage Lukáshka came on horseback to see Olénin. He looked more dashing than ever. “Well? Are you getting married?” asked Olénin, greeting him merrily.

> Russian: Лукашка, перед уборкой винограда, верхом заехал к Оленину. Он еще более смотрел молодцом, чем обыкновенно. — Ну, что же ты, женишься? — спросил Оленин, весело встречая его.

[¶1] Lukáshka gave no direct reply.

> Russian: Лукашка не отвечал прямо.

[¶2] “There, I’ve exchanged your horse across the river. This _is_ a horse! A Kabardá horse from the Lov stud. I know horses.”

> Russian: — Вот коня вашего променял за рекой! Уж и конь! Кабардинский лов-тавро. Я охотник.

[¶3] They examined the new horse and made him caracole about the yard. The horse really was an exceptionally fine one, a broad and long gelding, with glossy coat, thick silky tail, and the soft fine mane and crest of a thoroughbred. He was so well fed that “you might go to sleep on his back” as Lukáshka expressed it. His hoofs, eyes, teeth, were exquisitely shaped and sharply outlined, as one only finds them in very pure-bred horses. Olénin could not help admiring the horse, he had not yet met with such a beauty in the Caucasus.

> Russian: Они осмотрели нового коня, проджигитовали по двору. Копь действительно был необыкновенно хорош: гнедой, широкий и длинный мерин с глянцевитою шерстью, пушистым хвостом и нежною, тонкою, породистою гривой и холкой. Он был сыт так, что на спине его только спать ложись, как выразился Лукашка. Копыты, глаз, оскал, — всё это было изящно и резко выражено, как бывает только у лошадей самой чистой крови. Оленин не мог не любоваться конем. Он еще не встречал на Кавказе такого красавца.

[¶4] “And how it goes!” said Lukáshka, patting its neck. “What a step! And so clever—he simply runs after his master.”

> Russian: — А езда-то! — говорил Лукашка, трепля его по шее. — Проезд какой! А умный! Так и бегает за хозяином.

[¶5] “Did you have to add much to make the exchange?” asked Olénin.

> Russian: — Много ли придачи дал? — спрашивал Оленин.

[¶6] “I did not count it,” answered Lukáshka with a smile. “I got him from a _kunak_.”

> Russian: — Да не считал, — улыбаясь отвечал Лукашка. — От кунака достал.

[¶7] “A wonderfully beautiful horse! What would you take for it?” asked Olénin.

> Russian: — Чудо, красавица лошадь! Что возьмешь за нее? — спросил Оленин.

[¶8] “I have been offered a hundred and fifty rubles for it, but I’ll give it you for nothing,” said Lukáshka, merrily. “Only say the word and it’s yours. I’ll unsaddle it and you may take it. Only give me some sort of a horse for my duties.”

> Russian: — Давали полтораста монетов, а вам так отдам, — сказал Лукашка весело. — Только скажите, отдам. Расседлаю и бери. Мне какого-нибудь давай служить.

[¶9] “No, on no account.”

> Russian: — Нет, ни за что.

[¶10] “Well then, here is a dagger I’ve brought you,” said Lukáshka, unfastening his girdle and taking out one of the two daggers which hung from it. “I got it from across the river.”

> Russian: — Ну, так вот я вам пешкеш привез, — и Лукашка распоясался и снял один из двух кинжалов, которые висели у него на ремне. — За рекой достал.

[¶11] “Oh, thank you!”

> Russian: — Ну, спасибо.

[¶12] “And mother has promised to bring you some grapes herself.”

> Russian: — А виноград матушка обещала сама принесть.

[¶13] “That’s quite unnecessary. We’ll balance up some day. You see I don’t offer you any money for the dagger!”

> Russian: — Не нужно, еще сочтемся. Ведь я не стану же давать тебе деньги за кинжал.

[¶14] “How could you? We are _kunaks_. It’s just the same as when Giréy Khan across the river took me into his home and said, ‘Choose what you like!’ So I took this sword. It’s our custom.”

> Russian: — Как можно, — кунаки! Меня так-то за рекой Гирей-хан привел в саклю, говорит: выбирай любое. Вот я эту шашку и взял. Такой у нас закон.

[¶15] They went into the hut and had a drink.

> Russian: Они вошли в хату и выпили.

[¶16] “Are you staying here awhile?” asked Olénin.

> Russian: — Что ж, ты поживешь здесь? — спросил Оленин.

[¶17] “No, I have come to say good-bye. They are sending me from the cordon to a company beyond the Térek. I am going tonight with my comrade Nazárka.”

> Russian: — Нет, я проститься пришел. Меня теперь с кордона услали в сотню за Тереком. Нынче еду с Назаром, с товарищем.

[¶18] “And when is the wedding to be?”

> Russian: — А свадьба когда же?

[¶19] “I shall be coming back for the betrothal, and then I shall return to the company again,” Lukáshka replied reluctantly.

> Russian: — Вот скоро приеду, сговор будет, да и опять на службу, — неохотно отвечал Лука.

[¶20] “What, and see nothing of your betrothed?”

> Russian: — Как же так, невесту не увидишь?

[¶21] “Just so—what is the good of looking at her? When you go on campaign ask in our company for Lukáshka the Broad. But what a lot of boars there are in our parts! I’ve killed two. I’ll take you.”

> Russian: — Да так же! Что на нее смотреть-то? Вы как в походе будете, спросите у нас в сотне Лукашку Широкого. И кабанов там что! Я двух убил. Я вас свожу.

[¶22] “Well, good-bye! Christ save you.”

> Russian: — Ну, прощай! Спаси тебя Христос.

[¶23] Lukáshka mounted his horse, and without calling on Maryánka, rode caracoling down the street, where Nazárka was already awaiting him.

> Russian: Лукашка сел на коня и, не заехав к Марьянке, выехал, джигитуя, на улицу, где уже ждал его Назарка.

[¶24] “I say, shan’t we call round?” asked Nazárka, winking in the direction of Yámka’s house.

> Russian: — А что? Не заедем? — спросил Назарка, подмигивая на ту сторону, где жила Ямка.

[¶25] “That’s a good one!” said Lukáshka. “Here, take my horse to her and if I don’t come soon give him some hay. I shall reach the company by the morning anyway.”

> Russian: — Вона! — сказал Лукашка. — На, веди к ней коня, а коли я долго не приду, ты коню сена дай. К утру всё в сотне буду.

[¶26] “Hasn’t the cadet given you anything more?”

> Russian: — Что, юнкирь не подарил чего еще?

[¶27] “I am thankful to have paid him back with a dagger—he was going to ask for the horse,” said Lukáshka, dismounting and handing over the horse to Nazárka.

> Russian: — Не! Спасибо отдарил его кинжалом, а то коня было просить стал, — сказал Лукашка, слезая с лошади и отдавая ее Назарке.

[¶28] He darted into the yard past Olénin’s very window, and came up to the window of the cornet’s hut. It was already quite dark. Maryánka, wearing only her smock, was combing her hair preparing for bed.

> Russian: Под самым окном Оленина шмыгнул он на двор и подошел к окну хозяйский хаты. Было уж совсем темно. Марьянка в одной рубахе чесала косу, собираясь спать.

[¶29] “It’s I—” whispered the Cossack.

> Russian: — Это я, — прошептал казак.

[¶30] Maryánka’s look was severely indifferent, but her face suddenly brightened up when she heard her name. She opened the window and leant out, frightened and joyous.

> Russian: Лицо Марьянки было строго-равнодушно; но оно вдруг ожило, как только она услыхала свое имя. Она подняла окно и испуганно и радостно высунулась в него.

[¶31] “What—what do you want?” she said.

> Russian: — Чего? Чего надо? — заговорила она.

[¶32] “Open!” uttered Lukáshka. “Let me in for a minute. I am so sick of waiting! It’s awful!”

> Russian: — Отложи, — проговорил Лукашка. — Пусти меня на минуточку. Уж как наскучило мне! Страсть!

[¶33] He took hold of her head through the window and kissed her.

> Russian: Он в окно обнял ее голову и поцеловал.

[¶34] “Really, do open!”

> Russian: — Право, отложи.

[¶35] “Why do you talk nonsense? I’ve told you I won’t! Have you come for long?” He did not answer but went on kissing her, and she did not ask again.

> Russian: — Что говоришь пустое! Сказано, не пущу. Что ж, надолго? Он не отвечал и только целовал ее. И она не спрашивала больше.

[¶36] “There, through the window one can’t even hug you properly,” said Lukáshka.

> Russian: — Вишь, и обнять-то в окно не достанешь хорошенько, — сказал Лукашка.

[¶37] “Maryánka dear!” came the voice of her mother, “who is that with you?” Lukáshka took off his cap, which might have been seen, and crouched down by the window.

> Russian: — Марьянушка! — послышался голос старухи. — С кем ты? Лукашка скинул шапку, чтобы по ней не приметили его, и присел под окно.

[¶38] “Go, be quick!” whispered Maryánka.

> Russian: — Иди скорей, — прошептала Марьяна.

[¶39] “Lukáshka called round,” she answered; “he was asking for Daddy.”

> Russian: — Лукашка заходил, — отвечала она матери: — батяку спрашивал.

[¶40] “Well then send him here!”

> Russian: — Что ж, пошли его сюда.

[¶41] “He’s gone; said he was in a hurry.”

> Russian: — Ушел, говорит: некогда.

[¶42] In fact, Lukáshka, stooping, as with big strides he passed under the windows, ran out through the yard and towards Yámka’s house unseen by anyone but Olénin. After drinking two bowls of _chikhir_ he and Nazárka rode away to the outpost. The night was warm, dark, and calm. They rode in silence, only the footfall of their horses was heard. Lukáshka started a song about the Cossack, Mingál, but stopped before he had finished the first verse, and after a pause, turning to Nazárka, said:

> Russian: Действительно, Лукашка быстрыми шагами, согнувшись, выбежал под окнами на двор и побежал к Ямке; только один Оленин и видел его. Выпив чапуры две чихиря, они выехали с Назаркой за станицу. Ночь была теплая, темная и тихая. Они ехали молча, только слышались шаги коней. Лукашка запел было песню про казака Мингаля, но, не допев первого стиха, затих и обратился к Назарке:

[¶43] “I say, she wouldn’t let me in!”

> Russian: — Ведь не пустила, — сказал он.

[¶44] “Oh?” rejoined Nazárka. “I knew she wouldn’t. D’you know what Yámka told me? The cadet has begun going to their house. Daddy Eróshka brags that he got a gun from the cadet for getting him Maryánka.”

> Russian: — О! — отозвался Назарка. — Я знал, что не пустит. Чтò мне Ямка сказывала: юнкирь к ним ходить стал. Дядя Ерошка хвастал, что он с юнкиря флинту за Марьянку взял.

[¶45] “He lies, the old devil!” said Lukáshka, angrily. “She’s not such a girl. If he does not look out I’ll wallop that old devil’s sides,” and he began his favourite song:

> Russian: — Брешет он, чорт! — сердито сказал Лукашка: — не такая девка. А то я ему, старому чорту, бока-то отомну. — И он запел свою любимую песню.

[¶46] “From the village of Izmáylov, From the master’s favourite garden, Once escaped a keen-eyed falcon. Soon after him a huntsman came a-riding, And he beckoned to the falcon that had strayed, But the bright-eyed bird thus answered: ‘In gold cage you could not keep me, On your hand you could not hold me, So now I fly to blue seas far away. There a white swan I will kill, Of sweet swan-flesh have my fill.’”

> Russian: Из села было Измайлова, Из любимого садочка сударева, Там ясен сокол из садичка вылетывал, За ним скоро выезживал млад охотничек, Манил он ясного сокола на праву руку. Ответ держит ясен сокол: «Не умел ты меня держать в золотой клетке И на правой руке не умел держать, Теперь я полечу на сине море; Убью я себе белого лебедя, Наклююся я мяса сладкого, «лебединого».

## 28. Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/28/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/28/#p-N

[¶0] The betrothal was taking place in the cornet’s hut. Lukáshka had returned to the village, but had not been to see Olénin, and Olénin had not gone to the betrothal though he had been invited. He was sad as he had never been since he settled in this Cossack village. He had seen Lukáshka earlier in the evening and was worried by the question why Lukáshka was so cold towards him. Olénin shut himself up in his hut and began writing in his diary as follows:

> Russian: У хозяев был сговор. Лукашка приехал в станицу, но не зашел к Оленину. И Оленин не пошел на сговор по приглашению хорунжего. Ему было грустно, как не было еще ни разу с тех пор, как он поселился в станице. Он видел, как Лукашка, нарядный, с матерью прошел перед вечером к хозяевам, и его мучила мысль: за что Лукашка так холоден к нему? Оленин заперся в свою хату и стал писать свой дневник.

[¶1] “Many things have I pondered over lately and much have I changed,” wrote he, “and I have come back to the copybook maxim: The one way to be happy is to love, to love self-denyingly, to love everybody and everything; to spread a web of love on all sides and to take all who come into it. In this way I caught Vanyúsha, Daddy Eróshka, Lukáshka, and Maryánka.”

> Russian: «Много я передумал и много изменился в это последнее время», писал Оленин, «и дошел до того, что написано в азбучке. Для того чтоб быть счастливым, надо одно — любить, и любить с самоотвержением, любить всех и всё, раскидывать на все стороны паутину любви: кто попадется, того и брать. Так я поймал Ванюшу, дядю Ерошку, Лукашку, Марьянку».

[¶2] As Olénin was finishing this sentence Daddy Eróshka entered the room.

> Russian: В то время как Оленин дописывал это, к нему вошел дядя Ерошка.

[¶3] Eróshka was in the happiest frame of mind. A few evenings before this, Olénin had gone to see him and had found him with a proud and happy face deftly skinning the carcass of a boar with a small knife in the yard. The dogs (Lyam his pet among them) were lying close by watching what he was doing and gently wagging their tails. The little boys were respectfully looking at him through the fence and not even teasing him as was their wont. His women neighbours, who were as a rule not too gracious towards him, greeted him and brought him, one a jug of _chikhir_, another some clotted cream, and a third a little flour. The next day Eróshka sat in his store-room all covered with blood, and distributed pounds of boar-flesh, taking in payment money from some and wine from others. His face clearly expressed, “God has sent me luck. I have killed a boar, so now I am wanted.” Consequently, he naturally began to drink, and had gone on for four days never leaving the village. Besides which he had had something to drink at the betrothal.

> Russian: Ерошка был в самом веселом расположении духа. На-днях зайдя к нему вечером, Оленин застал его на дворе перед кабаньей тушей, которую он с счастливым и гордым лицом ловко свежевал маленьким ножичком. Собаки, и между ними любимец Лям, лежали около и слегка помахивали хвостами, глядя на его дело. Мальчишки с уважением смотрели на него через забор и даже не дразнили, как обыкновенно. Бабы-соседки, вообще не слишком ласковые к нему, здоровались с ним и несли ему — кто чихиря кувшинчик, кто каймаку, кто мучицы. На другое утро Ерошка сидел у себя в клети весь в крови и отпускал по фунтам свежину — кому за деньги, кому за вино. На лице его написано было: «Бог дал счастье, убил зверя; теперь дядя нужен стал». Вследствие этого, разумеется, он запил и, не выходя из станицы, пил уже четвертый день. Кроме того, он пил на сговоре.

[¶4] He came to Olénin quite drunk: his face red, his beard tangled, but wearing a new _beshmet_ trimmed with gold braid; and he brought with him a _balaláyka_ which he had obtained beyond the river. He had long promised Olénin this treat, and felt in the mood for it, so that he was sorry to find Olénin writing.

> Russian: Дядя Ерошка пришел из хозяйской хаты к Оленину мертвецки пьяный, с красным лицом, растрепанною бородой, но в новом красном бешмете, обшитом галунами, и с балалайкой из травянки, которую он принес из-за реки. Он давно уже обещал Оленину это удовольствие и был в духе. Увидав, что Оленин пишет, он огорчился.

[¶5] “Write on, write on, my lad,” he whispered, as if he thought that a spirit sat between him and the paper and must not be frightened away, and he softly and silently sat down on the floor. When Daddy Eróshka was drunk his favourite position was on the floor. Olénin looked round, ordered some wine to be brought, and continued to write. Eróshka found it dull to drink by himself and he wished to talk.

> Russian: — Пиши, пиши, отец мой, — сказал он шопотом, как будто предполагая, что какой-нибудь дух сидит между им и бумагой, и, боясь спугнуть его, без шума, потихоньку сел на пол. Когда дядя Ерошка бывал пьян, любимое положение его бывало на полу. Оленин оглянулся, велел подать вина и продолжал писать. Ерошке было скучно пить одному; ему хотелось поговорить.

[¶6] “I’ve been to the betrothal at the cornet’s. But there! They’re shwine!—Don’t want them!—Have come to you.”

> Russian: — У хозяев на сговоре был. Да что, швиньи! Не хочу! Пришел к тебе.

[¶7] “And where did you get your _balaláyka?_” asked Olénin, still writing.

> Russian: — А балалайка откуда у тебя? — спросил Оленин и продолжал писать.

[¶8] “I’ve been beyond the river and got it there, brother mine,” he answered, also very quietly. “I’m a master at it. Tartar or Cossack, squire or soldiers’ songs, any kind you please.”

> Russian: — За рекой был, отец мой, балалайку достал, — сказал он так же тихо. — Я мастер играть; татарскую, казацкую, господскую, солдатскую, какую хошь.

[¶9] Olénin looked at him again, smiled, and went on writing.

> Russian: Оленин еще раз взглянул на него, усмехнулся и продолжал писать.

[¶10] That smile emboldened the old man.

> Russian: Улыбка эта ободрила старика.

[¶11] “Come, leave off, my lad, leave off!” he said with sudden firmness. “Well, perhaps I will.” “Come, people have injured you but leave them alone, spit at them! Come, what’s the use of writing and writing, what’s the good?”

> Russian: — Ну, брось, отец ты мой! Брось! —сказал он вдруг решительно. — Ну, обидели тебя: — брось их, плюнь! Ну, чтò пишешь, пишешь! что толку?

[¶12] And he tried to mimic Olénin by tapping the floor with his thick fingers, and then twisted his big face to express contempt.

> Russian: И он передразнивал Оленина, постукивая своими толстыми пальцами по полу и изогнув свою толстую рожу в презрительную гримасу.

[¶13] “What’s the good of writing quibbles. Better have a spree and show you’re a man!”

> Russian: — Что кляузы писать? Гуляй лучше, будь молодец!

[¶14] No other conception of writing found place in his head except that of legal chicanery.

> Russian: О писании в его голове не умещалось другого понятия, кроме как о вредной кляузе.

[¶15] Olénin burst out laughing and so did Eróshka. Then, jumping up from the floor, the latter began to show off his skill on the _balaláyka_ and to sing Tartar songs.

> Russian: Оленин расхохотался. Ерошка тоже. Он вскочил с пола ипринялся показывать свое искусство в игре на балалайке и петь татарские песни.

[¶16] “Why write, my good fellow! You’d better listen to what I’ll sing to you. When you’re dead you won’t hear any more songs. Make merry now!”

> Russian: — Что писать, добрый человек! Ты вот послушай лучше, я тебе спою. Сдохнешь, тогда песни не услышишь. Гуляй!

[¶17] First he sang a song of his own composing accompanied by a dance:

> Russian: Сначала он спел своего сочинения песню с припляскою:

[¶18] “Ah, dee, dee, dee, dee, dee, dim, Say where did they last see him? In a booth, at the fair, He was selling pins, there.”

> Russian: А ди-ди-ди-ди-ди-ли, А где его видели? На базаре в лавке, Продает булавки.

[¶19] Then he sang a song he had learnt from his former sergeant-major:

> Russian: Потом он спел песню, которой научил его бывший друг его фельдфебель:

[¶20] “Deep I fell in love on Monday, Tuesday nothing did but sigh, Wednesday I popped the question, Thursday waited her reply. Friday, late, it came at last, Then all hope for me was past! Saturday my life to take I determined like a man, But for my salvation’s sake Sunday morning changed my plan!”

> Russian: В понедельник я влюбился, Весь овторник прострадал, В середу в любви открылся, В четверток ответу ждал. В пятницу пришло решенье, Чтоб не ждать мне утешенья. А во светлую субботу Жисть окончить предпринял; Но, храня души спасенье, Я раздумал в воскресенье.

[¶21] Then he sang again:

> Russian: И опять:

[¶22] “Oh dee, dee, dee, dee, dee, dim, Say where did they last see him?”

> Russian: А ди-ди-ди-ди-ди-ли, А где его видели?

[¶23] And after that, winking, twitching his shoulders, and footing it to the tune, he sang:

> Russian: Потом, подмигивая, подергивая плечами и выплясывая, спел:

[¶24] “I will kiss you and embrace, Ribbons red twine round you; And I’ll call you little Grace. Oh, you little Grace now do Tell me, do you love me true?”

> Russian: Поцелую, обойму, Алой лентой перевью, Надеженькой назову. Надеженька ты моя, Верно ль любишь ты меня?

[¶25] And he became so excited that with a sudden dashing movement he started dancing around the room accompanying himself the while.

> Russian: И так разгулялся, что, лихо подыгрывая, сделал молодецкую выходку и пошел один плясать по комнате.

[¶26] Songs like “Dee, dee, dee”—“gentlemen’s songs”—he sang for Olénin’s benefit, but after drinking three more tumblers of _chikhir_ he remembered old times and began singing real Cossack and Tartar songs. In the midst of one of his favourite songs his voice suddenly trembled and he ceased singing, and only continued strumming on the _balaláyka_.

> Russian: Песни: ди-ди-ли и тому подобные, господские, он спел только для Оленина; но потом, выпив еще стакана три чихиря, он вспомнил старину и запел настоящие казацкие и татарские песни. В середине одной любимой его песни голос его вдруг задрожал, и он замолк, только продолжая бренчать по струнам балалайки.

[¶27] “Oh, my dear friend!” he said.

> Russian: — Ах, друг ты мой! — сказал он.

[¶28] The peculiar sound of his voice made Olénin look round. The old man was weeping. Tears stood in his eyes and one tear was running down his cheek.

> Russian: Оленин оглянулся на странный звук его голоса: старик плакал. Слезы стояли в его глазах, и одна текла по щеке.

[¶29] “You are gone, my young days, and will never come back!” he said, blubbering and halting. “Drink, why don’t you drink!” he suddenly shouted with a deafening roar, without wiping away his tears.

> Russian: — Прошло ты мое времечко, не воротишься, — всхлипывая, проговорил он и замолк. — Пей, что не пьешь! — вдруг крикнул он своим оглушающим голосом, не отирая слез.

[¶30] There was one Tartar song that specially moved him. It had few words, but its charm lay in the sad refrain. “Ay day, dalalay!” Eróshka translated the words of the song: “A youth drove his sheep from the _aoul_ to the mountains: the Russians came and burnt the _aoul_, they killed all the men and took all the women into bondage. The youth returned from the mountains. Where the _aoul_ had stood was an empty space; his mother not there, nor his brothers, nor his house; one tree alone was left standing. The youth sat beneath the tree and wept. ‘Alone like thee, alone am I left,’” and Eróshka began singing: “Ay day, dalalay!” and the old man repeated several times this wailing, heart-rending refrain.

> Russian: Особенно трогательна была для него одна тавлинская песня. Слов в ней было мало, но вся прелесть ее заключалась в печальном припеве: «Ай! дай, далалай!» Ерошка перевел слова песни: «Молодец погнал баранту из аула в горы, русские пришли, зажгли аул, всех мужчин перебили, всех баб в плен побрали. Молодец пришел из гор: где был аул, там пустое место; матери нет, братьев нет, дома нет; одно дерево осталось. Молодец сел под дерево и заплакал. Один, как ты, один остался, и запел молодец: ай, дай! далалай!» И этот завывающий, за душу хватающий припев старик повторил несколько раз.

[¶31] When he had finished the refrain Eróshka suddenly seized a gun that hung on the wall, rushed hurriedly out into the yard and fired off both barrels into the air. Then again he began, more dolefully, his “Ay day, dalalay—ah, ah,” and ceased.

> Russian: Допевая последний припев, Ерошка схватил вдруг со стены ружье, торопливо выбежал на двор и выстрелил из обоих стволов вверх. И опять еще печальнее запел: «Ай! дай! далалай а-а!» и замолк.

[¶32] Olénin followed him into the porch and looked up into the starry sky in the direction where the shots had flashed. In the cornet’s house there were lights and the sound of voices. In the yard girls were crowding round the porch and the windows, and running backwards and forwards between the hut and the outhouse. Some Cossacks rushed out of the hut and could not refrain from shouting, re-echoing the refrain of Daddy Eróshka’s song and his shots.

> Russian: Оленин, выйдя за ним на крыльцо, молча глядел в темное звездное небо по тому направлению, где блеснули выстрелы. В доме у хозяев были огни, слышались голоса. На дворе девки толпились у крыльца и окон, и перебегали из избушки в сени. Несколько казаков выскочили из сеней и не выдержали, загикали, вторя окончанию песни и выстрелам дяди Ерошки.

[¶33] “Why are you not at the betrothal?” asked Olénin. “Never mind them! Never mind them!” muttered the old man, who had evidently been offended by something there. “Don’t like them, I don’t. Oh, those people! Come back into the hut! Let them make merry by themselves and we’ll make merry by ourselves.”

> Russian: — Что ж ты не на сговоре? — спросил Оленин. — Бог с ними, Бог с ними! — проговорил старик, которого видимо чем-нибудь там обидели. — Не люблю, не люблю! Эх, народ! Пойдем в хату! Они сами по себе, а мы сами по себе гуляем.

[¶34] Olénin went in.

> Russian: Оленин вернулся в хату.

[¶35] “And Lukáshka, is he happy? Won’t he come to see me?” he asked.

> Russian: — А чтò Лукашка, весел? Не зайдет он ко мне? — спросил он.

[¶36] “What, Lukáshka? They’ve lied to him and said I am getting his girl for you,” whispered the old man. “But what’s the girl? She will be ours if we want her. Give enough money—and she’s ours. I’ll fix it up for you. Really!”

> Russian: — Что Лукашка! Ему наврали, что я тебе девку подвожу, — сказал старик шопотом. — А что девка? Будет наша, коли захотим: денег дай больше — и наша! Я тебе сделаю, право.

[¶37] “No, Daddy, money can do nothing if she does not love me. You’d better not talk like that!”

> Russian: — Нет, дядя, деньги ничего не сделают, коли не любит. Лучше не говори про это.

[¶38] “We are not loved, you and I. We are forlorn,” said Daddy Eróshka suddenly, and again he began to cry.

> Russian: — Нелюбимые мы с тобой, сироты! — вдруг сказал дядя Ерошка и опять заплакал.

[¶39] Listening to the old man’s talk Olénin had drunk more than usual. “So now my Lukáshka is happy,” thought he; yet he felt sad. The old man had drunk so much that evening that he fell down on the floor and Vanyúsha had to call soldiers in to help, and spat as they dragged the old man out. He was so angry with the old man for his bad behaviour that he did not even say a single French word.

> Russian: Оленин выпил более обыкновенного, слушая рассказы старика. «Так вот, теперь Лукашка мой счастлив», думал он; но ему было грустно. Старик напился в этот вечер до того, что повалился на пол, и Ванюша должен был призвать себе на помощь солдат и, отплевываясь, вытащить его. Он был так озлоблен на старика за его дурное поведение, что уже ничего не сказал по-французски.

## 29. Chapter XXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/29/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/29/#p-N

[¶0] It was August. For days the sky had been cloudless, the sun scorched unbearably and from early morning the warm wind raised a whirl of hot sand from the sand-drifts and from the road, and bore it in the air through the reeds, the trees, and the village. The grass and the leaves on the trees were covered with dust, the roads and dried-up salt marshes were baked so hard that they rang when trodden on. The water had long since subsided in the Térek and rapidly vanished and dried up in the ditches. The slimy banks of the pond near the village were trodden bare by the cattle and all day long you could hear the splashing of water and the shouting of girls and boys bathing. The sand-drifts and the reeds were already drying up in the steppes, and the cattle, lowing, ran into the fields in the day-time. The boars migrated into the distant reed-beds and to the hills beyond the Térek. Mosquitoes and gnats swarmed in thick clouds over the low lands and villages. The snow-peaks were hidden in grey mist. The air was rarefied and smoky. It was said that _abreks_ had crossed the now shallow river and were prowling on this side of it. Every night the sun set in a glowing red blaze. It was the busiest time of the year. The villagers all swarmed in the melon-fields and the vineyards. The vineyards thickly overgrown with twining verdure lay in cool, deep shade. Everywhere between the broad translucent leaves, ripe, heavy, black clusters peeped out. Along the dusty road from the vineyards the creaking carts moved slowly, heaped up with black grapes. Clusters of them, crushed by the wheels, lay in the dirt. Boys and girls in smocks stained with grape-juice, with grapes in their hands and mouths, ran after their mothers. On the road you continually came across tattered labourers with baskets of grapes on their powerful shoulders; Cossack maidens, veiled with kerchiefs to their eyes, drove bullocks harnessed to carts laden high with grapes. Soldiers who happened to meet these carts asked for grapes, and the maidens, clambering up without stopping their carts, would take an armful of grapes and drop them into the skirts of the soldiers’ coats. In some homesteads they had already begun pressing the grapes; and the smell of the emptied skins filled the air. One saw the blood-red troughs in the pent-houses in the yards and Nogáy labourers with their trousers rolled up and their legs stained with the juice. Grunting pigs gorged themselves with the empty skins and rolled about in them. The flat roofs of the outhouses were all spread over with the dark amber clusters drying in the sun. Daws and magpies crowded round the roofs, picking the seeds and fluttering from one place to another.

> Russian: Был август месяц. Несколько дней сряду не было ни облачка на небе; солнце пекло невыносимо, и с утра дул теплый ветер, поднимая в бурунах и по дороге облака горячего песку и разнося его по воздуху через камыши, деревья и станицы. Трава и листья на деревах были покрыты пылью; дороги и солончаки были обнажены и звучно тверды. Вода давно сбыла в Тереке и быстро сбегала и сохла по канавам. В пруде около станицы оголялись истоптанные скотиной иловатые берега пруда, и целый день слышны были в воде всплески и крики девок и мальчишек. В степи уже засыхали буруны и камыши, и скотина, мыча днем, убегала в поля. Зверь откочевывал в дальние камыши и в горы за Терек. Комары и мошки тучами стояли над низами и станицами. Снеговые горы закрывались серым туманом. Воздух был редок и смраден. Абреки, слышно было, переправились через обмелевшую реку и рыскали по сю сторону. Солнце каждый вечер садилось в горячее красное зарево. Было время самое рабочее. Всё население станиц кишело на арбузных бахчах и в виноградниках. Сады глухо заросли вьющеюся зеленью и прохладною густою тенью. Везде чернели из-за широких просвечивающих листьев спелые тяжелые кисти. По пыльной дороге, ведущей к садам, тянулись скрипучие арбы, вèрхом наложенные черным виноградом. На пыльной дороге, измятые колесами, валялись кисти. Мальчишки и девчонки в испачканных виноградным соком рубашонках, с кистями в руках и во рту бегали за матерями. На дороге беспрестанно попадались оборванные работники, неся на сильных плечах плетушки винограда. Обвязанные до глаз платками мамуки вели быков, запряженных в высоко наложенные виноградом арбы. Солдаты, встречая арбу, просили у казачек винограда, и казачка, на ходу взлезая на арбу, брала охапку винограда и сыпала ее в полу солдата. На некоторых дворах уже жали виноград. Запах чапры наполнял воздух. Кровяные красные корыта виднелись под навесами, и ногайцы-работники с засученными ногами и окрашенными икрами виднелись по дворам. Свиньи, фыркая, лопали выжимки и валялись в них. Плоские крыши избушек были сплошь уложены черными янтарными кистями, которые вяли на солнце. Вороны и сороки, подбирая зерна, жались около крыш и перепархивали с места на место.

[¶1] The fruits of the year’s labour were being merrily gathered in, and this year the fruit was unusually fine and plentiful.

> Russian: Плоды годовых трудов весело собирались, и нынешний год плоды были необычайно обильны и хороши.

[¶2] In the shady green vineyards amid a sea of vines, laughter, songs, merriment, and the voices of women were to be heard on all sides, and glimpses of their bright-coloured garments could be seen.

> Russian: В тенистых зеленых садах, среди моря виноградника, со всех сторон слышались смех, песни, веселье, женские голоса и мелькали яркие цветные одежды женщин.

[¶3] Just at noon Maryánka was sitting in their vineyard in the shade of a peach-tree, getting out the family dinner from under an unharnessed cart. Opposite her, on a spread-out horse-cloth, sat the cornet (who had returned from the school) washing his hands by pouring water on them from a little jug. Her little brother, who had just come straight out of the pond, stood wiping his face with his wide sleeves, and gazed anxiously at his sister and his mother and breathed deeply, awaiting his dinner. The old mother, with her sleeves rolled up over her strong sunburnt arms, was arranging grapes, dried fish, and clotted cream on a little low, circular Tartar table. The cornet wiped his hands, took off his cap, crossed himself, and moved nearer to the table. The boy seized the jug and eagerly began to drink. The mother and daughter crossed their legs under them and sat down by the table. Even in the shade it was intolerably hot. The air above the vineyard smelt unpleasant: the strong warm wind passing amid the branches brought no coolness, but only monotonously bent the tops of the pear, peach, and mulberry trees with which the vineyard was sprinkled. The cornet, having crossed himself once more, took a little jug of _chikhir_ that stood behind him covered with a vine-leaf, and having had a drink from the mouth of the jug passed it to the old woman. He had nothing on over his shirt, which was unfastened at the neck and showed his shaggy muscular chest. His fine-featured cunning face looked cheerful; neither in his attitude nor in his words was his usual wiliness to be seen; he was cheerful and natural.

> Russian: В самый полдень Марьяна сидела в своем саду, в тени персикового дерева, и из-под отпряженной арбы вынимала обед для своего семейства. Против нее на разостланной попоне сидел хорунжий, вернувшийся из школы, и мыл руки из кувшинчика. Мальчишка, ее брат, только что прибежавший из пруда, отираясь рукавами, беспокойно поглядывал на сестру и мать в ожидании обеда и тяжело переводил дыхание. Старуха- мать, засучив сильные загорелые руки, раскладывала виноград, сушеную рыбу, каймак и хлеб на низеньком круглом татарском столике. Хорунжий, отерев руки, снял шапку, перекрестился и придвинулся к столу. Мальчишка схватился за кувшин и жадно принялся пить. Мать и дочь, поджав ноги, сели к столу. И в тени пекло невыносимо. В воздухе над садом стоял смрад. Теплый сильный ветер, проходивший сквозь ветви, не приносил прохлады, а только однообразно гнул вершины рассыпанных по садам грушевых, персиковых и тутовых деревьев. Хорунжий, еще раз помолившись, достал из-за спины закрытый виноградным листом кувшинчик с чихирем и, выпив из горлышка, подал старухе. Хорунжий был в одной рубахе, расстегнутой на шее и открывавшей мускулистую мохнатую грудь. Тонкое, хитрое лицо его было весело. Ни в позе, ни в говоре его не проглядывало его обычной политичности; он был весел и натурален.

[¶4] “Shall we finish the bit beyond the shed tonight?” he asked, wiping his wet beard.

> Russian: — А к вечеру кончим за лапазом край? — сказал он, утирая мокрую бороду.

[¶5] “We’ll manage it,” replied his wife, “if only the weather does not hinder us. The Dëmkins have not half finished yet,” she added. “Only Ústenka is at work there, wearing herself out.”

> Russian: — Уберемся, — отвечала старуха, — только бы погода не задержала. Демкины еще половины не убрали, — прибавила она. — Одна Устенька работает, убивается.

[¶6] “What can you expect of them?” said the old man proudly.

> Russian: — Где же им! — гордо сказал старик.

[¶7] “Here, have a drink, Maryánka dear!” said the old woman, passing the jug to the girl. “God willing we’ll have enough to pay for the wedding feast,” she added.

> Russian: — Нà, испей, Марьянушка! — сказала старуха, подавая кувшин девке. — Вот, Бог даст, будет чем свадьбу сыграть, — сказала старуха.

[¶8] “That’s not yet awhile,” said the cornet with a slight frown.

> Russian: — Дело впереди, — сказал хорунжий, слегка нахмурившись.

[¶9] The girl hung her head.

> Russian: Девка опустила голову.

[¶10] “Why shouldn’t we mention it?” said the old woman. “The affair is settled, and the time is drawing near too.”

> Russian: — Да что ж не говоришь? — сказала старуха: — дело покончили, уж и время недалече.

[¶11] “Don’t make plans beforehand,” said the cornet. “Now we have the harvest to get in.”

> Russian: — Не загадывай, — опять сказал хорунжий. — Теперь убираться надо.

[¶12] “Have you seen Lukáshka’s new horse?” asked the old woman. “That which Dmítri Andréich Olénin gave him is gone — he’s exchanged it.” “No, I have not; but I spoke with the servant today,” said the cornet, “and he said his master has again received a thousand rubles.”

> Russian: — Видал коня-то нового у Лукашки? — спросила старуха:— чтò Митрий-то Андреич подарил, того уж нет: он выменял. — Нет, не видал. А говорил я с холопом постояльцевым нынче, — сказал хорунжий: — говорит, опять получил тысячу рублей.

[¶13] “Rolling in riches, in short,” said the old woman.

> Russian: — Богач, одно слово, — подтвердила старуха.

[¶14] The whole family felt cheerful and contented.

> Russian: Все семейство было весело и довольно.

[¶15] The work was progressing successfully. The grapes were more abundant and finer than they had expected. After dinner Maryánka threw some grass to the oxen, folded her _beshmet_ for a pillow, and lay down under the wagon on the juicy down-trodden grass. She had on only a red kerchief over her head and a faded blue print smock, yet she felt unbearably hot. Her face was burning, and she did not know where to put her feet, her eyes were moist with sleepiness and weariness, her lips parted involuntarily, and her chest heaved heavily and deeply.

> Russian: Работа подвигалась успешно. Винограду было больше, и он был лучше, чем они сами ожидали. Марьяна, пообедав, подложила быкам травы, свернула свой бешмет под головы и легла под арбой на примятую сочную траву. На ней была одна красная сорочка, то есть шелковый платок на голове, и голубая полинялая ситцевая рубаха; но ей было невыносимо жарко. Лицо ее горело, ноги не находили места, глаза были подернуты влагой сна и усталости; губы невольно открывались, и грудь дышала тяжело и высоко.

[¶16] The busy time of year had begun a fortnight ago and the continuous heavy labour had filled the girl’s life. At dawn she jumped up, washed her face with cold water, wrapped herself in a shawl, and ran out barefoot to see to the cattle. Then she hurriedly put on her shoes and her _beshmet_ and, taking a small bundle of bread, she harnessed the bullocks and drove away to the vineyards for the whole day. There she cut the grapes and carried the baskets with only an hour’s interval for rest, and in the evening she returned to the village, bright and not tired, dragging the bullocks by a rope or driving them with a long stick. After attending to the cattle, she took some sunflower seeds in the wide sleeve of her smock and went to the corner of the street to crack them and have some fun with the other girls. But as soon as it was dusk she returned home, and after having supper with her parents and her brother in the dark outhouse, she went into the hut, healthy and free from care, and climbed onto the oven, where half drowsing she listened to their lodger’s conversation. As soon as he went away she would throw herself down on her bed and sleep soundly and quietly till morning. And so it went on day after day. She had not seen Lukáshka since the day of their betrothal, but calmly awaited the wedding. She had got used to their lodger and felt his intent looks with pleasure.

> Russian: Рабочая пора уже началась две недели тому назад, и тяжелая, непрестанная работа занимала всю жизнь молодой девки. Ранним утром на заре она вскакивала, обмывала лицо холодною водой, укутывалась платком и босиком бежала к скотине. Наскоро обувалась, надевала бешмет и, взяв в узелок хлеба, запрягала быков и на целый день уезжала в сады. Там только часок отдыхала, резала, таскала плетушки и вечером, веселая и не усталая, таща быков за веревку и погоняя их длинною хворостиной, возвращалась в станицу. Убрав скотину сумерками, захватив семечек в широкий рукав рубахи, она выходила на угол посмеяться с девками. Но только потухала заря, она уже шла в хату и, поужинав в темной избушке с отцом, матерью и братишкой, беззаботная, здоровая, входила в хату, садилась на печь и в полудремоте слушала разговор постояльца. Как только он уходил, она бросалась на постель и до утра засыпала непробудным, спокойным сном. На другой день было то же. Лукашку она не видала с самого дня сговора и спокойно ждала времени свадьбы. К постояльцу она привыкла и с удовольствием чувствовала на себе его пристальные взгляды.

## 30. Chapter XXX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/30/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/30/#p-N

[¶0] Although there was no escape from the heat and the mosquitoes swarmed in the cool shadow of the wagons, and her little brother tossing about beside her kept pushing her, Maryánka having drawn her kerchief over her head was just falling asleep, when suddenly their neighbour Ústenka came running towards her and, diving under the wagon, lay down beside her.

> Russian: Несмотря на то, что от жару некуда было деваться, что комары роями вились в прохладной тени арбы и что мальчишка, ворочаясь, толкал ее, Марьяна натянула себе на голову платок и уж засыпала, как вдруг Устенька, соседка, прибежала к ней и, нырнув под арбу, легла с ней рядом.

[¶1] “Sleep, girls, sleep!” said Ústenka, making herself comfortable under the wagon. “Wait a bit,” she exclaimed, “this won’t do!”

> Russian: — Ну, спать, девки! спать! — говорила Устенька, укладываясь под арбой. — Стой, — сказала она, вскакивая, — так не ладно.

[¶2] She jumped up, plucked some green branches, and stuck them through the wheels on both sides of the wagon and hung her _beshmet_ over them.

> Russian: Она вскочила, нарвала зеленых веток и с двух сторон привесила к колесам арбы, еще сверху накинув бешметом.

[¶3] “Let me in,” she shouted to the little boy as she again crept under the wagon. “Is this the place for a Cossack—with the girls? Go away!”

> Russian: — Ты пусти, — закричала она мальчишке, подлезая опять под арбу: — разве казакам место с девками? Ступай!

[¶4] When alone under the wagon with her friend, Ústenka suddenly put both her arms round her, and clinging close to her began kissing her cheeks and neck.

> Russian: Оставшись под арбой одна с подругой, Устенька вдруг обхватила ее обеими руками и, прижимаясь к ней, начала целовать Марьяну в щеки и шею.

[¶5] “Darling, sweetheart,” she kept repeating, between bursts of shrill, clear laughter.

> Russian: — Миленький! братец, — приговоривала она, заливаясь своим тоненьким, отчетливым смехом.

[¶6] “Why, you’ve learnt it from Grandad,” said Maryánka, struggling. “Stop it!”

> Russian: — Видишь, у дедушки научилась, — отвечала Марьяна, отбиваясь. — Ну, брось!

[¶7] And they both broke into such peals of laughter that Maryánka’s mother shouted to them to be quiet.

> Russian: И они обе так расхохотались, что мать крикнула на них.

[¶8] “Are you jealous?” asked Ústenka in a whisper.

> Russian: — Аль завидно? — шопотом сказала Устенька.

[¶9] “What humbug! Let me sleep. What have you come for?”

> Russian: — Что врешь! Давай спать. Ну, зачем пришла?

[¶10] But Ústenka kept on, “I say! But I wanted to tell you such a thing.”

> Russian: Но Устенька не унималась. — А чтò я тебе скажу, так ну!

[¶11] Maryánka raised herself on her elbow and arranged the kerchief which had slipped off. “Well, what is it?”

> Russian: Марьяна приподнялась на локоть и поправила сбившийся платок. — Ну, чтò скажешь?

[¶12] “I know something about your lodger!”

> Russian: — Про твоего постояльца я что знаю!

[¶13] “There’s nothing to know,” said Maryánka.

> Russian: — Нечего знать, — отвечала Марьяна.

[¶14] “Oh, you rogue of a girl!” said Ústenka, nudging her with her elbow and laughing. “Won’t tell anything. Does he come to you?”

> Russian: — Ах ты плут-девка! — сказала Устенька, толкая ее локтем и смеясь. — Ничего не расскажешь. Ходит к вам?

[¶15] “He does. What of that?” said Maryánka with a sudden blush.

> Russian: — Ходит. Так что ж! — сказала Марьяна и вдруг покраснела.

[¶16] “Now I’m a simple lass. I tell everybody. Why should I pretend?” said Ústenka, and her bright rosy face suddenly became pensive. “Whom do I hurt? I love him, that’s all about it.”

> Russian: — Вот я девка простая, я всем расскажу. Что мне прятаться, — говорила Устенька, и веселое румяное лицо приняло задумчивое выражение. — Разве я кому дурно делаю? Люблю его, да и все тут!

[¶17] “Grandad, do you mean?”

> Russian: — Дедушку-то, что ль?

[¶18] “Well, yes!”

> Russian: — Ну да.

[¶19] “And the sin?”

> Russian: — А грех! — возразила Марьяна.

[¶20] “Ah, Maryánka! When is one to have a good time if not while one’s still free? When I marry a Cossack I shall bear children and shall have cares. There now, when you get married to Lukáshka not even a thought of joy will enter your head: children will come, and work!”

> Russian: — Ах, Машенька! Когда же и гулять, как не на девичьей воле? За казака пойду, рожать стану, нужду узнаю. Вот ты поди замуж за Лукашку, тогда и в мысль радость не пойдет, дети пойдут да работа.

[¶21] “Well? Some who are married live happily. It makes no difference!” Maryánka replied quietly.

> Russian: — Что ж, другим и замужем жить хорошо. Всё равно! — спокойно отвечала Марьяна.

[¶22] “Do tell me just this once what has passed between you and Lukáshka?”

> Russian: — Да ты расскажи хоть раз, что у вас с Лукашкой было?

[¶23] “What has passed? A match was proposed. Father put it off for a year, but now it’s been settled and they’ll marry us in autumn.”

> Russian: — Да чтò было. Сватал. Батюшка на год отложил; а нынче сговорили, осенью отдадут.

[¶24] “But what did he say to you?”

> Russian: — Да он чтò тебе говорил?

[¶25] Maryánka smiled.

> Russian: Марьяна улыбнулась.

[¶26] “What should he say? He said he loved me. He kept asking me to come to the vineyards with him.”

> Russian: — Известно, что говорил. Говорил, что любит. Всё просил в сады с ним пойти.

[¶27] “Just see what pitch! But you didn’t go, did you? And what a dare-devil he has become: the first among the braves. He makes merry out there in the army too! The other day our Kírka came home; he says: ‘What a horse Lukáshka’s got in exchange!’ But all the same I expect he frets after you. And what else did he say?”

> Russian: — Вишь, смола какой! Ведь ты не пошла, чай. А он какой теперь молодец стал! первый джигит. Всё и в сотне гуляет. Намеднись приезжал наш Кирка, говорил: коня какого выменял! А всё, чай, по тебе скучает. А еще чтò он говорил? — спросила Марьяну Устенька.

[¶28] “Must you know everything?” said Maryánka laughing. “One night he came to my window tipsy, and asked me to let him in.”

> Russian: — Всё тебе знать надо, — засмеялась Марьяна. — Раз на коне ночью приехал к окну, пьяный. Просился.

[¶29] “And you didn’t let him?”

> Russian: — Что ж, не пустила?

[¶30] “Let him, indeed! Once I have said a thing I keep to it firm as a rock,” answered Maryánka seriously.

> Russian: — А то пустить! Я раз слово сказала, и будет! Твердо, как камень, — серьезно отвечала Марьяна.

[¶31] “A fine fellow! If he wanted her, no girl would refuse him.”

> Russian: — А молодец! Только захоти, никакая девка им не побрезгает.

[¶32] “Well, let him go to the others,” replied Maryánka proudly.

> Russian: — Пускай к другим ходит, — гордо ответила Марьяна.

[¶33] “You don’t pity him?”

> Russian: — Не жалеешь ты его?

[¶34] “I do pity him, but I’ll have no nonsense. It is wrong.”

> Russian: — Жалею, а глупости не сделаю. Это дурно.

[¶35] Ústenka suddenly dropped her head on her friend’s breast, seized hold of her, and shook with smothered laughter. “You silly fool!” she exclaimed, quite out of breath. “You don’t want to be happy,” and she began tickling Maryánka.

> Russian: Устенька вдруг упала головой на грудь подруге, обхватила ее руками и вся затряслась от давившего ее смеха. — Глупая ты дура! — проговорила она запыхавшись: — счастья себе не хочешь, — и опять принялась щекотать Марьяну.

[¶36] “Oh, leave off!” said Maryánka, screaming and laughing. “You’ve crushed Lazútka.”

> Russian: — Ай, брось! — говорила Марьяна, вскрикивая сквозь смех. — Лазутку раздавила.

[¶37] “Hark at those young devils! Quite frisky! Not tired yet!” came the old woman’s sleepy voice from the wagon.

> Russian: — Вишь, черти, разыгрались, не умаялись, — послышался опять из-за арбы сонный голос старухи.

[¶38] “Don’t want happiness,” repeated Ústenka in a whisper, insistently. “But you are lucky, that you are! How they love you! You are so crusty, and yet they love you. Ah, if I were in your place I’d soon turn the lodger’s head! I noticed him when you were at our house. He was ready to eat you with his eyes. What things Grandad has given me! And yours they say is the richest of the Russians. His orderly says they have serfs of their own.”

> Russian: — Счастья не хочешь, — повторила Устенька шопотом и привставая. — А счастлива ты, ей-Богу! Как тебя любят! Ты корявая такая, а тебя любят. Эх, кабы я да на твоем месте была, я бы постояльца вашего так окрутила! Посмотрела я на него, как у нас были, так, кажется, и съел бы он тебя глазами. Мой дедушка — и тот чего мне не надавал! А ваш, слышь, из русских богач первый. Его денщик сказывал, что у них свои холопи есть.

[¶39] Maryánka raised herself, and after thinking a moment, smiled.

> Russian: Марьяна привстала и, задумавшись, улыбнулась.

[¶40] “Do you know what he once told me: the lodger I mean?” she said, biting a bit of grass. “He said, ‘I’d like to be Lukáshka the Cossack, or your brother Lazútka—.’ What do you think he meant?”

> Russian: — Чтò он мне раз сказал, постоялец-то, — проговорила она, перекусывая травинку. — Говорит: я бы хотел казаком, Лукашкой быть или твоим братишкой, Лазуткой. К чему это он так сказал?

[¶41] “Oh, just chattering what came into his head,” answered Ústenka. “What does mine not say! Just as if he was possessed!”

> Russian: — А так, врет, чтò на ум взбрело, — отвечала Устенька. — Мой чего не говорит! Точно порченый!

[¶42] Maryánka dropped her hand on her folded _beshmet_, threw her arm over Ústenka’s shoulder, and shut her eyes.

> Russian: Марьяна бросилась головой на свернутый бешмет, кинула руку на плечо Устеньке и закрыла глаза.

[¶43] “He wanted to come and work in the vineyard today: father invited him,” she said, and after a short silence she fell asleep.

> Russian: — Нынче хотел в сады работать прийти; его батюшка звал, — проговорила она, помолчав немного, и заснула.

## 31. Chapter XXXI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/31/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/31/#p-N

[¶0] The sun had come out from behind the pear-tree that had shaded the wagon, and even through the branches that Ústenka had fixed up it scorched the faces of the sleeping girls. Maryánka woke up and began arranging the kerchief on her head. Looking about her, beyond the pear-tree she noticed their lodger, who with his gun on his shoulder stood talking to her father. She nudged Ústenka and smilingly pointed him out to her.

> Russian: Солнце вышло уже из-за груши, отенявшей арбу, и косыми лучами, даже сквозь ветви, переплетенные Устенькой, жгло лица девок, спавших под арбой. Марьяна проснулась и стала убираться платком. Оглядевшись кругом, она увидала за грушей постояльца, который с ружьем на плече стоял и разговаривал с ее отцом. Она толконула Устеньку и молча, улыбнувшись, указала ей на него.

[¶1] “I went yesterday and didn’t find a single one,” Olénin was saying as he looked about uneasily, not seeing Maryánka through the branches.

> Russian: — Вчера я ходил, ни одного не нашел, — говорил Оленин, беспокойно поглядывая кругом и из-за веток не видя Марьяны.

[¶2] “Ah, you should go out there in that direction, go right as by compasses, there in a disused vineyard denominated as the Waste, hares are always to be found,” said the cornet, having at once changed his manner of speech.

> Russian: — А вы вон к тому краю, прямо по циркулю пройдите, там в заброшенном саду, пустырем прозывается, всегда зайцы находятся, — сказал хорунжий, тотчас изменяя свой язык.

[¶3] “A fine thing to go looking for hares in these busy times! You had better come and help us, and do some work with the girls,” the old woman said merrily. “Now then, girls, up with you!” she cried.

> Russian: — Легко ли в рабочую пору ходить зайцев искать! Приходили бы лучше нам подсобить. С девками поработали бы, — весело сказала старуха. — Ну, девки, вставать! — крикнула она.

[¶4] Maryánka and Ústenka under the cart were whispering and could hardly restrain their laughter.

> Russian: Марьяна и Устенька шептались и едва удерживались от смеха под арбой.

[¶5] Since it had become known that Olénin had given a horse worth fifty rubles to Lukáshka, his hosts had become more amiable and the cornet in particular saw with pleasure his daughter’s growing intimacy with Olénin.

> Russian: С тех пор как стало известно, что Оленин подарил коня в пятьдесят монетов Лукашке, хозяева его стали ласковее; особенно хорунжий, казалось, видел с удовольствием его сближение с дочерью.

[¶6] “But I don’t know how to do the work,” replied Olénin, trying not to look through the green branches under the wagon where he had now noticed Maryánka’s blue smock and red kerchief.

> Russian: — Да я не умею работать, — сказал Оленин, стараясь не смотреть сквозь зеленые ветви под арбой, где он заметил голубую рубаху и красный платок Марьяны.

[¶7] “Come, I’ll give you some peaches,” said the old woman.

> Russian: — Приходи, шепталок дам, — сказала старуха.

[¶8] “It’s only according to the ancient Cossack hospitality. It’s her old woman’s silliness,” said the cornet, explaining and apparently correcting his wife’s words. “In Russia, I expect, it’s not so much peaches as pineapple jam and preserves you have been accustomed to eat at your pleasure.”

> Russian: — По казачьей гостеприимной старине, одна старушечья глупость, — сказал хорунжий, объясняя и как бы исправляя слова старухи: — в России, я думаю, не только шепталок, сколько ананасных варений и мочений кушали в свое удовольствие.

[¶9] “So you say hares are to be found in the disused vineyard?” asked Olénin. “I will go there,” and throwing a hasty glance through the green branches he raised his cap and disappeared between the regular rows of green vines.

> Russian: — Так в заброшенном саду есть? — спросил Оленин. — Я схожу, — и, бросив быстрый взгляд сквозь зеленые ветви, он приподнял папаху и скрылся между правильными зелеными рядами виноградника.

[¶10] The sun had already sunk behind the fence of the vineyards, and its broken rays glittered through the translucent leaves when Olénin returned to his host’s vineyard. The wind was falling and a cool freshness was beginning to spread around. By some instinct Olénin recognized from afar Maryánka’s blue smock among the rows of vine, and, picking grapes on his way, he approached her. His highly excited dog also now and then seized a low-hanging cluster of grapes in his slobbering mouth. Maryánka, her face flushed, her sleeves rolled up, and her kerchief down below her chin, was rapidly cutting the heavy clusters and laying them in a basket. Without letting go of the vine she had hold of, she stopped to smile pleasantly at him and resumed her work. Olénin drew near and threw his gun behind his back to have his hands free. “Where are your people? May God aid you! Are you alone?” he meant to say but did not say, and only raised his cap in silence. He was ill at ease alone with Maryánka, but as if purposely to torment himself he went up to her.

> Russian: Уже солнце спряталось за оградой садов и раздробленными лучами блестело сквозь прозрачные листья, когда Оленин вернулся в сад к своим хозяевам. Ветер стихал, и свежая прохлада начинала распространяться в виноградниках. Еще издалека каким-то инстинктом Оленин узнал голубую рубаху Марьяны сквозь ряды лоз и, обрывая ягоды, подошел к ней. Зарьявшая собака тоже иногда схватывала слюнявым ртом низко висевшую кисть. Раскрасневшись, засучив рукава и опустив платок ниже подбородка, Марьянка быстро срезала тяжелые кисти и складывала их в плетушку. Не выпуская из рук плети, которую она держала, она остановилась, ласково улыбнулась и снова принялась за работу. Оленин приблизился и перекинул ружье за плечи, чтоб освободить руки. «А твои где? Бог помочь! Ты одна?» хотел он сказать, но не сказал ничего и только приподнял папаху. Ему было неловко наедине с Марьянкой, но он, как будто нарочно мучая себя, подошел к ней.

[¶11] “You’ll be shooting the women with your gun like that,” said Maryánka.

> Russian: — Ты этак баб из ружья застрелишь, — сказала Марьяна.

[¶12] “No, I shan’t shoot them.”

> Russian: — Нет, я не стреляю.

[¶13] They were both silent.

> Russian: Они оба помолчали.

[¶14] Then after a pause she said: “You should help me.”

> Russian: — Ты бы подсобил.

[¶15] He took out his knife and began silently to cut off the clusters. He reached from under the leaves low down a thick bunch weighing about three pounds, the grapes of which grew so close that they flattened each other for want of space. He showed it to Maryánka.

> Russian: Он достал ножичек и стал молча резать. Достав снизу из-под листьев тяжелую, фунта в три, сплошную кисть, в которой все ягоды сплющились одна на другую, не находя себе места, он показал ее Марьяне.

[¶16] “Must they all be cut? Isn’t this one too green?”

> Russian: — Все резать? Эта не зелена?

[¶17] “Give it here.”

> Russian: — Давай сюда.

[¶18] Their hands touched. Olénin took her hand, and she looked at him smiling.

> Russian: Руки их столкнулись. Оленин взял ее руку, а она, улыбаясь, глядела на него.

[¶19] “Are you going to be married soon?” he asked.

> Russian: — Что, ты скоро замуж выйдешь? — сказал он.

[¶20] She did not answer, but turned away with a stern look.

> Russian: Она, не отвечая, отвернулась и повела на него своими строгими глазами.

[¶21] “Do you love Lukáshka?”

> Russian: — Что, ты любишь Лукашку?

[¶22] “What’s that to you?”

> Russian: — А тебе что?

[¶23] “I envy him!”

> Russian: — Мне завидно.

[¶24] “Very likely!” “No really. You are so beautiful!”

> Russian: — Легко ли! — Право, ты такая красавица!

[¶25] And he suddenly felt terribly ashamed of having said it, so commonplace did the words seem to him. He flushed, lost control of himself, and seized both her hands.

> Russian: И ему вдруг стало страшно совестно за то, что он сказал: так пошло, казалось ему, звучали его слова. Он вспыхнул, растерялся и взял ее за обе руки.

[¶26] “Whatever I am, I’m not for you. Why do you make fun of me?” replied Maryánka, but her look showed how certainly she knew he was not making fun.

> Russian: — Какая ни есть, да не про тебя! Что смеяться-то! — отвечала Марьяна, но взгляд ее говорил, как твердо она знала, что он не смеялся.

[¶27] “Making fun? If you only knew how I—”

> Russian: — Как смеяться! Ежели бы ты знала, как я...

[¶28] The words sounded still more commonplace, they accorded still less with what he felt, but yet he continued, “I don’t know what I would not do for you—”

> Russian: Слова звучали еще пошлее, еще несогласнее с тем, чтò он чувствовал; но он продолжал: — Я не знаю, что готов для тебя сделать...

[¶29] “Leave me alone, you pitch!”

> Russian: — Отстань, смола!

[¶30] But her face, her shining eyes, her swelling bosom, her shapely legs, said something quite different. It seemed to him that she understood how petty were all things he had said, but that she was superior to such considerations. It seemed to him she had long known all he wished and was not able to tell her, but wanted to hear how he would say it. “And how can she help knowing,” he thought, “since I only want to tell her all that she herself is? But she does not wish to understand, does not wish to reply.”

> Russian: Но ее лицо, ее блестящие глаза, ее высокая грудь, стройные ноги говорили совсем другое. Ему казалось, что она понимала, как было пошло всё, что он говорил ей, но стояла выше таких соображений; ему казалось, что она давно знала всё то, что он хотел и не умел сказать ей, но хотела послушать, как он это скажет ей. «И как ей не знать, — думал он, — когда он хотел сказать ей лишь только всё то, что она сама была? Но она не хотела понимать, не хотела отвечать», думал он.

[¶31] “Hullo!” suddenly came Ústenka’s high voice from behind the vine at no great distance, followed by her shrill laugh. “Come and help me, Dmítri Andréich. I am all alone,” she cried, thrusting her round, naïve little face through the vines.

> Russian: — Ау! — вдруг послышался недалеко за виноградником голосок Устеньки и ее тонкий смех. — Приходи, Митрий Андреич, мне подсоблять. Я одна! — прокричала она Оленину, высовывая из-за листьев свое круглое наивное личико.

[¶32] Olénin did not answer nor move from his place.

> Russian: Оленин ничего не отвечал и не двигался с места.

[¶33] Maryánka went on cutting and continually looked up at Olénin. He was about to say something, but stopped, shrugged his shoulders and, having jerked up his gun, walked out of the vineyard with rapid strides.

> Russian: Марьянка продолжала резать, но беспрестанно взглядывала на постояльца. Он начал было говорить что-то, но остановился, вздернул плечами и, вскинув ружье, скорыми шагами пошел из саду.

## 32. Chapter XXXII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/32/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/32/#p-N

[¶0] He stopped once or twice, listening to the ringing laughter of Maryánka and Ústenka who, having come together, were shouting something. Olénin spent the whole evening hunting in the forest and returned home at dusk without having killed anything. When crossing the road he noticed her open the door of the outhouse, and her blue smock showed through it. He called to Vanyúsha very loud so as to let her know that he was back, and then sat down in the porch in his usual place. His hosts now returned from the vineyard; they came out of the outhouse and into their hut, but did not ask him in. Maryánka went twice out of the gate. Once in the twilight it seemed to him that she was looking at him. He eagerly followed her every movement, but could not make up his mind to approach her. When she disappeared into the hut he left the porch and began pacing up and down the yard, but Maryánka did not come out again. Olénin spent the whole sleepless night out in the yard listening to every sound in his hosts’ hut. He heard them talking early in the evening, heard them having their supper and pulling out their cushions, and going to bed; he heard Maryánka laughing at something, and then heard everything growing gradually quiet. The cornet and his wife talked a while in whispers, and someone was breathing. Olénin re-entered his hut. Vanyúsha lay asleep in his clothes. Olénin envied him, and again went out to pace the yard, always expecting something, but no one came, no one moved, and he only heard the regular breathing of three people. He knew Maryánka’s breathing and listened to it and to the beating of his own heart. In the village everything was quiet. The waning moon rose late, and the deep-breathing cattle in the yard became more visible as they lay down and slowly rose. Olénin angrily asked himself, “What is it I want?” but could not tear himself away from the enchantment of the night. Suddenly he thought he distinctly heard the floor creak and the sound of footsteps in his hosts’ hut. He rushed to the door, but all was silent again except for the sound of regular breathing, and in the yard the buffalo-cow, after a deep sigh, again moved, rose on her foreknees and then on her feet, swished her tail, and something splashed steadily on the dry clay ground; then she lay down again in the dim moonlight. He asked himself: “What am I to do?” and definitely decided to go to bed, but again he heard a sound, and in his imagination there arose the image of Maryánka coming out into this moonlit misty night, and again he rushed to her window and again heard the sound of footsteps. Not till just before dawn did he go up to her window and push at the shutter and then run to the door, and this time he really heard Maryánka’s deep breathing and her footsteps. He took hold of the latch and knocked. The floor hardly creaked under the bare cautious footsteps which approached the door. The latch clicked, the door creaked, and he noticed a faint smell of marjoram and pumpkin, and Maryánka’s whole figure appeared in the doorway. He saw her only for an instant in the moonlight. She slammed the door and, muttering something, ran lightly back again. Olénin began rapping softly but nothing responded. He ran to the window and listened. Suddenly he was startled by a shrill, squeaky man’s voice.

> Russian: Раза два он останавливался, прислушиваясь к звонкому смеху Марьяны и Устеньки, которые, сойдясь вместе, кричали что-то. Целый вечер Оленин проходил в лесу на охоте. Ничего не убив, он вернулся уж сумерками. Пройдя по двору, он заметил отворенную дверь в хозяйской избушке и видневшуюся из нее голубую рубаху. Он особенно громко кликнул Ванюшу, чтобы дать знать о своем приходе, и сел на крыльце на обычное место. Хозяева уже вернулись из садов; они вышли из избушки, прошли в свою хату и не позвали его к себе. Марьяна два раза выходила за ворота. Один раз в полусвете ему показалось, что она оглянулась на него. Он жадно следил глазами за каждым ее движением, но не решился подойти к ней. Когда она скрылась в хате, он сошел с крыльца и начал ходить по двору. Но Марьяна уже не выходила. Целую ночь Оленин провел без сна на дворе, прислушиваясь к каждому звуку в хозяйской хате. Он слышал, как с вечера они говорили, как ужинали, как вытаскивали пуховики и укладывались спать; слышал, как чему-то засмеялась Марьяна; слышал потом, как всё затихло. Хорунжий переговаривал что-то шопотом с старухой, и кто-то дышал. Он зашел в свою хату. Ванюша, не раздеваясь, спал. Оленин позавидовал ему и опять принялся ходить по двору, всё ожидая чего-то; но никто не выходил, никто не шевелился; только слышалось равномерное дыхание трех человек. Он знал дыхание Марьяны и всё слушал его и слушал стук своего сердца. В станице всё затихло, поздний месяц взошел, и стала виднее скотина, пыхтевшая по дворам, ложившаяся и медленно встававшая. Оленин со злобой спрашивал себя: «чего мне нужно?» и не мог оторваться от своей ночи. Вдруг ясно послышались ему шаги и скрип половицы в хозяйской хате. Он бросился к дверям; но опять ничего не было слышно, кроме равномерного дыхания, и опять на дворе после тяжелого вздоха поворачивалась буйволица, вставая на передние колени, потом на все ноги, взмахивала хвостом, и равномерно шлепало что-то по сухой глине двора, и опять со вздохом укладывалась она в месячной мгле... Он спрашивал себя: «что мне делать?» и решительно собирался итти спать; но опять послышались звуки, и в воображении его возникал образ Марьянки, выходившей на эту месячную туманную ночь, и опять он бросался к окну, и опять слышал шаги. Уже перед светом подошел он к окну, толкнул в ставень, перебежал к двери, и действительно заслышался вздох Марьянки и шаги. Он взялся за щеколду и постучал. Босые, осторожные шаги, чуть скрипя половицами, приближались к двери. Зашевелилась щеколда, скрипнула дверь, пахнуло запахом душицы и тыквы, и на пороге показалась вся фигура Марьянки. Он видел ее только мгновенье при месячном свете. Она захлопнула дверь и, что-то прошептав, побежала легкими шагами назад. Оленин стал стучать слегка: ничто не отзывалось. Он перебежал к окну и стал слушать. Вдруг резкий, визгливый мужской голос поразил его.

[¶1] “Fine!” exclaimed a rather small young Cossack in a white cap, coming across the yard close to Olénin. “I saw ... fine!”

> Russian: — Славно! — сказал невысокий казачонок в белой папахе, близко подходя со двора к Оленину: — я видел, славно!

[¶2] Olénin recognized Nazárka, and was silent, not knowing what to do or say.

> Russian: Оленин узнал Назарку и молчал, не зная, чтò делать и говорить.

[¶3] “Fine! I’ll go and tell them at the office, and I’ll tell her father! That’s a fine cornet’s daughter! One’s not enough for her.”

> Russian: — Славно! Вот я в станичное пойду, докажу и отцу скажу. Вишь, хорунжиха какая! Ей одного мало.

[¶4] “What do you want of me, what are you after?” uttered Olénin.

> Russian: — Чего ты от меня хочешь, что тебе надо? — выговорил Оленин.

[¶5] “Nothing; only I’ll tell them at the office.”

> Russian: — Ничего, я только в станичном скажу.

[¶6] Nazárka spoke very loud, and evidently did so intentionally, adding: “Just see what a clever cadet!”

> Russian: Назарка говорил очень громко, видимо нарочно. — Вишь, ловкий юнкирь какой!

[¶7] Olénin trembled and grew pale.

> Russian: Оленин дрожал и бледнел.

[¶8] “Come here, here!” He seized the Cossack firmly by the arm and drew him towards his hut.

> Russian: — Поди сюда, сюда! — Он сильно ухватил его за руку и отвел его к своей хате.

[¶9] “Nothing happened, she did not let me in, and I too mean no harm. She is an honest girl—”

> Russian: — Ведь ничего не было, она меня не пустила, и я ничего... Она честная...

[¶10] “Eh, discuss—”

> Russian: — Ну там, разбирать... — сказал Назарка.

[¶11] “Yes, but all the same I’ll give you something now. Wait a bit!”

> Russian: — Да я всё равно тебе дам... Вот постой!..

[¶12] Nazárka said nothing. Olénin ran into his hut and brought out ten rubles, which he gave to the Cossack.

> Russian: Назарка замолчал. Оленин вбежал в свою хату и вынес казаку десять рублей.

[¶13] “Nothing happened, but still I was to blame, so I give this!—Only for God’s sake don’t let anyone know, for nothing happened...”

> Russian: — Ведь ничего не было. Да всё равно, я виноват, вот я и даю! Только, ради Бога, чтобы никто не знал. Да ничего не было...

[¶14] “I wish you joy,” said Nazárka laughing, and went away.

> Russian: — Счастливо оставаться, — смеясь сказал Назарка и вышел.

[¶15] Nazárka had come to the village that night at Lukáshka’s bidding to find a place to hide a stolen horse, and now, passing by on his way home, had heard the sound of footsteps. When he returned next morning to his company he bragged to his chum, and told him how cleverly he had got ten rubles. Next morning Olénin met his hosts and they knew nothing about the events of the night. He did not speak to Maryánka, and she only laughed a little when she looked at him. Next night he also passed without sleep, vainly wandering about the yard. The day after he purposely spent shooting, and in the evening he went to see Belétski to escape from his own thoughts. He was afraid of himself, and promised himself not to go to his hosts’ hut any more. That night he was roused by the sergeant-major. His company was ordered to start at once on a raid. Olénin was glad this had happened, and thought he would not again return to the village.

> Russian: Назарка приезжал в эту ночь в станицу по поручению Лукашки — приготовить место для краденой лошади — и, проходя домой по улице, заслышал звуки шагов. Он вернулся на другое утро в сотню и, хвастаясь, рассказал товарищу, как он ловко добыл десять монетов. На другое утро Оленин виделся с хозяевами, и никто ничего не знал. С Марьяной он не говорил, и она только посмеивалась, глядя на него. Ночь он опять провел без сна, тщетно бродя по двору. Следующий день он нарочно провел на охоте и вечером, чтобы бежать от себя, ушел к Белецкому. Он боялся себя и дал себе слово не заходить больше к хозяевам. На следующую ночь разбудил Оленина фельдфебель. Рота тотчас же выступала в набег. Оленин обрадовался этому случаю и думал не вернуться уже более в станицу.

[¶16] The raid lasted four days. The commander, who was a relative of Olénin’s, wished to see him and offered to let him remain with the staff, but this Olénin declined. He found that he could not live away from the village, and asked to be allowed to return to it. For having taken part in the raid he received a soldier’s cross, which he had formerly greatly desired. Now he was quite indifferent about it, and even more indifferent about his promotion, the order for which had still not arrived. Accompanied by Vanyúsha he rode back to the cordon without any accident several hours in advance of the rest of the company. He spent the whole evening in his porch watching Maryánka, and he again walked about the yard, without aim or thought, all night.

> Russian: Набег продолжался четыре дня. Начальник пожелал видеть Оленина, с которым он был в родстве, и предложил ему остаться в штабе. Оленин отказался. Он не мог жить без своей станицы и просился домой. За набег ему навесили солдатский крест, которого он так желал прежде. Теперь же он был совершенно равнодушен к этому кресту и еще более равнодушен к представлению в офицеры, которое всё еще не выходило. Он без оказии проехал с Ванюшей на линию и несколькими часами опередил свою роту. Оленин весь вечер провел на крыльце, глядя на Марьяну. Всю ночь он опять без цели, без мысли ходил по двору.

## 33. Chapter XXXIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/33/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/33/#p-N

[¶0] It was late when he awoke the next day. His hosts were no longer in. He did not go shooting, but now took up a book, and now went out into the porch, and now again re-entered the hut and lay down on the bed. Vanyúsha thought he was ill. Towards evening Olénin got up, resolutely began writing, and wrote on till late at night. He wrote a letter, but did not post it because he felt that no one would have understood what he wanted to say, and besides it was not necessary that anyone but himself should understand it. This is what he wrote:

> Russian: На другое утро Оленин проснулся поздно. Хозяев уже не было. Он не пошел на охоту и то брался за книгу, то выходил на крыльцо и опять входил в хату и ложился на постель. Ванюша думал, что он болен. Перед вечером Оленин решительно встал, принялся писать и писал до поздней ночи. Он написал письмо, но не послал его, потому что никто всё-таки бы не понял того, чтò он хотел сказать, да и не зачем кому бы то ни было понимать это, кроме самого Оленина. Вот чтò он писал:

[¶1] “I receive letters of condolence from Russia. They are afraid that I shall perish, buried in these wilds. They say about me: ‘He will become coarse; he will be behind the times in everything; he will take to drink, and who knows but that he may marry a Cossack girl.’ It was not for nothing, they say, that Ermólov declared: ‘Anyone serving in the Caucasus for ten years either becomes a confirmed drunkard or marries a loose woman.’ How terrible! Indeed it won’t do for me to ruin myself when I might have the great happiness of even becoming the Countess B——’s husband, or a Court chamberlain, or a _Maréchal de noblesse_ of my district. Oh, how repulsive and pitiable you all seem to me! You do not know what happiness is and what life is! One must taste life once in all its natural beauty, must see and understand what I see every day before me—those eternally unapproachable snowy peaks, and a majestic woman in that primitive beauty in which the first woman must have come from her creator’s hands—and then it becomes clear who is ruining himself and who is living truly or falsely—you or I. If you only knew how despicable and pitiable you, in your delusions, seem to me! When I picture to myself—in place of my hut, my forests, and my love—those drawing-rooms, those women with their pomatum-greased hair eked out with false curls, those unnaturally grimacing lips, those hidden, feeble, distorted limbs, and that chatter of obligatory drawing-room conversation which has no right to the name—I feel unendurably revolted. I then see before me those obtuse faces, those rich eligible girls whose looks seem to say: ‘It’s all right, you may come near though I am rich and eligible’—and that arranging and rearranging of seats, that shameless match-making and that eternal tittle-tattle and pretence; those rules—with whom to shake hands, to whom only to nod, with whom to converse (and all this done deliberately with a conviction of its inevitability), that continual ennui in the blood passing on from generation to generation. Try to understand or believe just this one thing: you need only see and comprehend what truth and beauty are, and all that you now say and think and all your wishes for me and for yourselves will fly to atoms! “Happiness is being with nature, seeing her, and conversing with her. ‘He may even (God forbid) marry a common Cossack girl, and be quite lost socially’ I can imagine them saying of me with sincere pity! Yet the one thing I desire is to be quite ‘lost’ in your sense of the word. I wish to marry a Cossack girl, and dare not because it would be a height of happiness of which I am unworthy.

> Russian: «Мне пишут из России письма соболезнования; боятся, что я погибну, зарывшись в этой глуши. Говорят про меня: он загрубеет, от всего отстанет, станет пить и еще, чего доброго, женится на казачке. Не даром, говорят, Ермолов сказал: кто десять лет прослужит на Кавказе, тот либо сопьется с кругу, либо женится на распутной женщине. Как страшно! В самом деле, не погубить бы мне себя, тогда как на мою долю могло бы выпасть великое счастие стать мужем графини Б***, камергером или дворянским предводителем. Как вы мне все гадки и жалки! Вы не знаете, что такое счастие и чтò такое жизнь! Надо раз испытать жизнь во всей ее безыскусственной красоте. Надо видеть и понимать, что я каждый день вижу пред собой: вечные неприступные снега гор и величавую женщину в той первобытной красоте, в которой должна была выйти первая женщина из рук своего Творца, и тогда ясно станет, кто себя губит, кто живет в правде или во лжи — вы или я. Коли бы вы знали, как мне мерзки и жалки вы в вашем обольщении! Как только представятся мне вместо моей хаты, моего леса и моей любви эти гостиные, эти женщины с припомаженными волосами над подсунутыми чужими буклями, эти неестественно шевелящиеся губки, эти спрятанные и изуродованные слабые члены и этот лепет гостиных, обязанный быть разговором и не имеющий никаких прав на это, — мне становится невыносимо гадко. Представляются мне эти тупые лица, эти богатые невесты с выражением лица, говорящим: «ничего, можно, подходи, хоть я и богатая невеста»; эти усаживанья и пересаживанья, это наглое сводничанье пар и эта вечная сплетня, притворство; эти правила — кому руку, кому кивок, кому разговор, и наконец эта вечная скука в крови, переходящая от поколения к поколению (и всё сознательно, с убеждением в необходимости). Поймите одно или поверьте одному. Надо видеть и понять, что такое правда и красота, и в прах разлетится всё, чтó вы говорите и думаете, все ваши желанья счастья и зa меня, и за себя. Счастье — это быть с природой, видеть ее, говорить с ней. «Еще он, избави Боже, женится на простой казачке и совсем пропадет для света», воображаю, говорят они обо мне с истинным состраданием. А я только одного и желаю: совсем пропасть в вашем смысле, желаю жениться на простой казачке и не смею этого потому, что это было бы верх счастия, которого я недостоин.

[¶2] “Three months have passed since I first saw the Cossack girl, Maryánka. The views and prejudices of the world I had left were still fresh in me. I did not then believe that I could love that woman. I delighted in her beauty just as I delighted in the beauty of the mountains and the sky, nor could I help delighting in her, for she is as beautiful as they. I found that the sight of her beauty had become a necessity of my life and I began asking myself whether I did not love her. But I could find nothing within myself at all like love as I had imagined it to be. Mine was not the restlessness of loneliness and desire for marriage, nor was it platonic, still less a carnal love such as I have experienced. I needed only to see her, to hear her, to know that she was near—and if I was not happy, I was at peace. “After an evening gathering at which I met her and touched her, I felt that between that woman and myself there existed an indissoluble though unacknowledged bond against which I could not struggle, yet I did struggle. I asked myself: ‘Is it possible to love a woman who will never understand the profoundest interests of my life? Is it possible to love a woman simply for her beauty, to love the statue of a woman?’ But I was already in love with her, though I did not yet trust to my feelings.

> Russian: «Три месяца прошло с тех пор, как я в первый раз увидал казачку Марьяну. Понятия и предрассудки того мира, из которого я вышел, еще были свежи во мне. Я тогда не верил, что могу полюбить эту женщину. Я любовался ею, как красотою гор и неба, и не мог не любоваться ею, потому что она прекрасна, как и они. Потом я почувствовал, что созерцание этой красоты сделалось необходимостию в моей жизни, и я стал спрашивать себя: не люблю ли я ее? Но ничего похожего на то, как я воображал это чувство, я не нашел в себе. Это было чувство, не похожее ни на тоску одиночества и желание супружества, ни на платоническую, ни еще менее на плотскую любовь, которые я испытывал. Мне нужно было видеть, слышать ее, знать, что она близко, и я бывал не то что счастлив, а спокоен. После вечеринки, на которой я был вместе с нею и прикоснулся к ней, я почувствовал, что между мной и этою женщиной существует неразрывная, хотя и не признанная связь, против которой нельзя бороться. Но я еще боролся; я говорил себе: неужели можно любить женщину, которая никогда не поймет задушевных интересов моей жизни? Неужели можно любить женщину зa одну красоту, любить женщину-статую? спрашивал я себя, а уже любил ее, хотя еще не верил своему чувству.

[¶3] “After that evening when I first spoke to her our relations changed. Before that she had been to me an extraneous but majestic object of external nature: but since then she has become a human being. I began to meet her, to talk to her, and sometimes to go to work for her father and to spend whole evenings with them, and in this intimate intercourse she remained still in my eyes just as pure, inaccessible, and majestic. She always responded with equal calm, pride, and cheerful equanimity. Sometimes she was friendly, but generally her every look, every word, and every movement expressed equanimity—not contemptuous, but crushing and bewitching. Every day with a feigned smile on my lips I tried to play a part, and with torments of passion and desire in my heart I spoke banteringly to her. She saw that I was dissembling, but looked straight at me cheerfully and simply. This position became unbearable. I wished not to deceive her but to tell her all I thought and felt. I was extremely agitated. We were in the vineyard when I began to tell her of my love, in words I am now ashamed to remember. I am ashamed because I ought not to have dared to speak so to her because she stood far above such words and above the feeling they were meant to express. I said no more, but from that day my position has been intolerable. I did not wish to demean myself by continuing our former flippant relations, and at the same time I felt that I had not yet reached the level of straight and simple relations with her. I asked myself despairingly, ‘What am I to do?’ In foolish dreams I imagined her now as my mistress and now as my wife, but rejected both ideas with disgust. To make her a wanton woman would be dreadful. It would be murder. To turn her into a fine lady, the wife of Dmítri Andréich Olénin, like a Cossack woman here who is married to one of our officers, would be still worse. Now could I turn Cossack like Lukáshka, and steal horses, get drunk on _chikhir_, sing rollicking songs, kill people, and when drunk climb in at her window for the night without a thought of who and what I am, it would be different: then we might understand one another and I might be happy. “I tried to throw myself into that kind of life but was still more conscious of my own weakness and artificiality. I cannot forget myself and my complex, distorted past, and my future appears to me still more hopeless. Every day I have before me the distant snowy mountains and this majestic, happy woman. But not for me is the only happiness possible in the world; I cannot have this woman! What is most terrible and yet sweetest in my condition is that I feel that I understand her but that she will never understand me; not because she is inferior: on the contrary she ought not to understand me. She is happy, she is like nature: consistent, calm, and self-contained; and I, a weak distorted being, want her to understand my deformity and my torments! I have not slept at night, but have aimlessly passed under her windows not rendering account to myself of what was happening to me. On the 18th our company started on a raid, and I spent three days away from the village. I was sad and apathetic, the usual songs, cards, drinking-bouts, and talk of rewards in the regiment, were more repulsive to me than usual. Yesterday I returned home and saw her, my hut. Daddy Eróshka, and the snowy mountains, from my porch, and was seized by such a strong, new feeling of joy that I understood it all. I love this woman; I feel real love for the first and only time in my life. I know what has befallen me. I do not fear to be degraded by this feeling, I am not ashamed of my love, I am proud of it. It is not my fault that I love. It has come about against my will. I tried to escape from my love by self-renunciation, and tried to devise a joy in the Cossack Lukáshka’s and Maryánka’s love, but thereby only stirred up my own love and jealousy. This is not the ideal, the so-called exalted love which I have known before; not that sort of attachment in which you admire your own love and feel that the source of your emotion is within yourself and do everything yourself. I have felt that too. It is still less a desire for enjoyment: it is something different. Perhaps in her I love nature: the personification of all that is beautiful in nature; but yet I am not acting by my own will, but some elemental force loves through me; the whole of God’s world, all nature, presses this love into my soul and says, ‘Love her.’ I love her not with my mind or my imagination, but with my whole being. Loving her I feel myself to be an integral part of all God’s joyous world. I wrote before about the new convictions to which my solitary life had brought me, but no one knows with what labour they shaped themselves within me and with what joy I realized them and saw a new way of life opening out before me; nothing was dearer to me than those convictions... Well! ... love has come and neither they nor any regrets for them remain! It is even difficult for me to believe that I could prize such a one-sided, cold, and abstract state of mind. Beauty came and scattered to the winds all that laborious inward toil, and no regret remains for what has vanished! Self-renunciation is all nonsense and absurdity! That is pride, a refuge from well-merited unhappiness, and salvation from the envy of others’ happiness: ‘Live for others, and do good!’—Why? when in my soul there is only love for myself and the desire to love her and to live her life with her? Not for others, not for Lukáshka, I now desire happiness. I do not now love those others. Formerly I should have told myself that this is wrong. I should have tormented myself with the questions: What will become of her, of me, and of Lukáshka? Now I don’t care. I do not live my own life, there is something stronger than me which directs me. I suffer; but formerly I was dead and only now do I live. Today I will go to their house and tell her everything.”

> Russian: «После вечеринки, на которой я в первый paз говорил с ней, наши отношения изменились. Прежде она была для меня чуждым, но величавым предметом внешней природы; после вечеринки она стала для меня человеком. Я стал встречать ее, говорить с нею, ходить иногда на работы к ее отцу и по целым вечерам просиживать у них. И в этих близких сношениях она осталась в моих глазах всё столь же чистою, неприступною и величавою. Она на всё и всегда отвечала одинаково спокойно, гордо и весело-равнодушно. Иногда она бывала ласкова, но большею частью каждый взгляд, каждое слово, каждое движение ее выражали это равнодушие, не презрительное, но подавляющее и чарующее. Каждый день с притворною улыбкой на губах я старался подделаться под что-то и с мукой страсти и желаний в сердце шуточно заговаривал с ней. Она видела, что я притворяюсь: но прямо, весело и просто смотрела на меня. Мне стало невыносимо это положение. Я хотел не лгать перед ней и хотел сказать всё, чтó я думаю, чтó я чувствую. Я был особенно раздражен; это было в садах. Я стал говорить ей о своей любви такими словами, которые мне стыдно вспомнить. Стыдно вспомнить потому, что я не должен был сметь говорить ей этого, потому что она неизмеримо выше стояла этих слов и того чувства, которое я хотел ими выразить. Я замолчал, и с этого дня мое положение сделалось невыносимо. Я не хотел унижаться, оставаясь в прежних шуточных отношениях, и чувствовал, что я не дорос до прямых и простых отношений к ней. Я с отчаянием спрашивал себя: чтó же мне делать? В нелепых мечтах я воображал ее то своею любовницей, то своею женой и с отвращением отталкивал и ту и другую мысль. Сделать ее девкой было бы ужасно. Это было бы убийство. Сделать ее барыней, женою Дмитрия Андреевича Оленина, как одну из здешних казачек, на которой женился наш офицер, было бы еще хуже. Вот ежели бы я мог сделаться казаком, Лукашкой, красть табуны, напиваться чихирю, заливаться песнями, убивать людей и пьяным влезать к ней в окно на ночку, без мысли о том, кто я и зачем я? Тогда бы другое дело: тогда бы мы могли понять друг друга, тогда бы я мог быть счастлив. Я пробовал отдаваться этой жизни и еще сильнее чувствовал свою слабость, свою изломанность. Я не мог забыть себя и своего сложного, негармонического, уродливого прошедшего. И мое будущее представляется мне еще безнадежнее. Каждый день передо мною далекие снежные горы и эта величавая, счастливая женщина. И не для меня единственно возможное на свете счастье, не для меня эта женщина! Самое ужасное и самое сладкое в моем положении то, что я чувствую, что я понимаю ее, а она никогда не поймет меня. Она не поймет не потому, что она ниже меня, напротив, она не должна понимать меня. Она счастлива; она, как природа, ровна, спокойна и сама в себе. А я, исковерканное, слабое существо, хочу, чтоб она поняла мое уродство и мои мучения. Ночи я не спал и без всякой цели проводил под ее окнами и не отдавал отчета себе в том, что со мною было. 18-го числа наша рота ходила в набег. Я три дня провел вне станицы. Мне было грустно и всё равно. В отряде песни, карты, попойки, толки о наградах мне были противнее обыкновенного. Я нынче вернулся домой, увидал ее, свою хату, дядю Ерошку, снеговые горы с своего крылечка, и такое сильное новое чувство радости охватило меня, что я всё понял. Я люблю эту женщину настоящею любовью, в первый и единственный раз моей жизни. Я знаю, чтó со мной. Я не боюсь унизиться своим чувством, не стыжусь своей любви, я горд ею. Я не виноват, что я полюбил. Это сделалось против моей воли. Я спасался от своей любви в самоотвержении, я выдумывал себе радость в любви казака Лyкашки с Марьянкой и только раздражал свою любовь и ревность. Это не идеальная, так называемая, возвышенная любовь, которую я испытывал прежде; не то чувство влечения, в котором любуешься на свою любовь, чувствуешь в себе источник своего чувства и всё делаешь сам. Я испытывал и это. Это еще меньшее желание наслаждения, это что-то другое. Может быть, я в ней люблю природу, олицетворение всего прекрасного природы; но я не имею своей воли, а чрез меня любит ее какая-то стихийная сила, весь мир Божий, вся природа вдавливает любовь эту в мою душу и говорит: люби. Я люблю ее не умом, не воображением, а всем существом моим. Любя ее, я чувствую себя нераздельною частью всего счастливого Божьего мира. Я писал прежде о своих новых убеждениях, которые вынес из своей одинокой жизни; но никто не может знать, каким трудом выработались они во мне, с какою радостью сознал я их и увидал новый, открытый путь в жизни. Дороже этих убеждений ничего во мне не было... Ну... пришла любовь, и их нет теперь, нет и сожаления о них! Даже понять, что я мог дорожить таким односторонним, холодным, умственным настроением, для меня трудно. Пришла красота и в прах рассеяла всю египетскую жизненную внутреннюю работу. И сожаления нет об исчезнувшем! Самоотвержение — всё это вздор, дичь. Это всё гордость, убежище от заслуженного несчастия, спасение от зависти к чужому счастию. Жить для других, делать добро! Зачем? когда в душе моей одна любовь к себе и одно желание — любить ее и жить с нею, ее жизнию. Не для других, не для Лукашки я теперь желаю счастия. Я не люблю теперь этих других. Прежде я бы сказал себе, что это дурно. Я бы мучился вопросами: чтó будет с ней, со мной, с Лукашкой? Теперь мне всё равно. Я живу не сам по себе, но есть что-то сильней меня, руководящее мною. Я мучаюсь, но прежде я был мертв, а теперь только я живу. Нынче я пойду к ним и всё скажу ей».

## 34. Chapter XXXIV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/34/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/34/#p-N

[¶0] Late that evening, after writing this letter, Olénin went to his hosts’ hut. The old woman was sitting on a bench behind the oven unwinding cocoons. Maryánka with her head uncovered sat sewing by the light of a candle. On seeing Olénin she jumped up, took her kerchief and stepped to the oven.

> Russian: Написав это письмо, Оленин поздно вечером пошел к хозяевам. Старуха сидела на лавке за печью и сучила коконы. Марьяна с непокрытыми волосами шила у свечи. Увидав Оленина, она вскочила, взяла платок и подошла к печи.

[¶1] “Maryánka dear,” said her mother, “won’t you sit here with me a bit?”

> Russian: — Что ж, посиди с нами, Марьянушка, — сказала мать.

[¶2] “No, I’m bareheaded,” she replied, and sprang up on the oven.

> Russian: — Не, я простоголовая. — И она вскочила на печь.

[¶3] Olénin could only see a knee, and one of her shapely legs hanging down from the oven. He treated the old woman to tea. She treated her guest to clotted cream which she sent Maryánka to fetch. But having put a plateful on the table Maryánka again sprang on the oven from whence Olénin felt her eyes upon him. They talked about household matters. Granny Ulítka became animated and went into raptures of hospitality. She brought Olénin preserved grapes and a grape tart and some of her best wine, and pressed him to eat and drink with the rough yet proud hospitality of country folk, only found among those who produce their bread by the labour of their own hands. The old woman, who had at first struck Olénin so much by her rudeness, now often touched him by her simple tenderness towards her daughter.

> Russian: Оленину видны были только ее колено и стройная спущенная нога. Он угощал старуху чаем. Старуха угостила гостя каймаком, за которым посылала Марьяну. Но, поставив тарелку на стол, Марьяна опять вскочила на печь, и Оленин чувствовал только ее глаза. Они разговорились о хозяйстве. Бабука Улита расходилась и пришла в восторг гостеприимства. Она принесла Оленину моченого винограду, лепешку с виноградом, лучшего вина и с тем особенным, простонародным, грубым и гордым гостеприимством, которое бывает только у людей, физическими трудами добывающих свой хлеб, принялась угощать Оленина. Старуха, которая сначала так поразила Оленина своею грубостью, теперь часто трогала его своею простою нежностью в отношении к дочери.

[¶4] “Yes, we need not offend the Lord by grumbling! We have enough of everything, thank God. We have pressed sufficient _chikhir_ and have preserved and shall sell three or four barrels of grapes and have enough left to drink. Don’t be in a hurry to leave us. We will make merry together at the wedding.”

> Russian: — Да что Бога гневить, батюшка! Всё у нас есть, слава Богу, и чихирю нажали, и насолили, и продадим бочки три винограду и пить останется. Ты уходить-то погоди. Гулять с тобой будем на свадьбе.

[¶5] “And when is the wedding to be?” asked Olénin, feeling his blood suddenly rush to his face while his heart beat irregularly and painfully.

> Russian: — А когда свадьба? — спросил Оленин, чувствуя, как вся кровь вдруг хлынула ему к лицу и сердце неровно и мучительно забилось.

[¶6] He heard a movement on the oven and the sound of seeds being cracked.

> Russian: За печью зашевелилось, и послышалось щелканье семечка.

[¶7] “Well, you know, it ought to be next week. We are quite ready,” replied the old woman, as simply and quietly as though Olénin did not exist. “I have prepared and have procured everything for Maryánka. We will give her away properly. Only there’s one thing not quite right. Our Lukáshka has been running rather wild. He has been too much on the spree! He’s up to tricks! The other day a Cossack came here from his company and said he had been to Nogáy.”

> Russian: — Да что, надо бы на той неделе сыграть. Мы готовы, — отвечала старуха просто, спокойно, как будто Оленина не было и нет на свете. — Я всё для Марьянушки собрала и припасла. Мы хорошо отдадим. Да вот немного не ладно. Лукашка-то наш что-то уж загулял очень. Вовсе загулял! Шалит! Намедни приезжал казак из сотни, сказывал, он в Ногаи ездил.

[¶8] “He must mind he does not get caught,” said Olénin.

> Russian: — Как бы не попался, — сказал Оленин.

[¶9] “Yes, that’s what I tell him. ‘Mind, Lukáshka, don’t you get into mischief. Well, of course, a young fellow naturally wants to cut a dash. But there’s a time for everything. Well, you’ve captured or stolen something and killed an _abrek!_ Well, you’re a fine fellow! But now you should live quietly for a bit, or else there’ll be trouble.’”

> Russian: — И я говорю: ты, Лукаша, не шали! Ну, молодой человек, известно, куражится. Да ведь на всё время есть. Ну, отбил, украл, абрека убил, молодец! Ну и смирно бы пожил. А то уж вовсе скверно.

[¶10] “Yes, I saw him a time or two in the division, he was always merry-making. He has sold another horse,” said Olénin, and glanced towards the oven. A pair of large, dark, and hostile eyes glittered as they gazed severely at him. He became ashamed of what he had said. “What of it? He does no one any harm,” suddenly remarked Maryánka. “He makes merry with his own money,” and lowering her legs she jumped down from the oven and went out banging the door.

> Russian: — Да, я его раза два видел в отряде, он всё гуляет. Еще лошадь продал, — сказал Оленин и оглянулся на печь. Большие черные глаза блестели на него строго и недружелюбно. Ему стало совестно за то, чтò он сказал. — Что ж! Он никому худа не делает, — вдруг сказала Марьяна. — На свои деньги гуляет, — и, спустив ноги, она соскочила с печи и вышла, сильно хлопнув дверью.

[¶11] Olénin followed her with his eyes as long as she was in the hut, and then looked at the door and waited, understanding nothing of what Granny Ulítka was telling him. A few minutes later some visitors arrived: an old man, Granny Ulítka’s brother, with Daddy Eróshka, and following them came Maryánka and Ústenka.

> Russian: Оленин следил за ней глазами, покуда она была в хате, потом смотрел на дверь, ждал и не понимал ничего, чтò ему говорила бабука Улита. Через несколько минут вошли гости: старик, брат бабуки Улиты, с дядей Ерошкой, и вслед за ними Марьяна с Устенькой.

[¶12] “Good evening,” squeaked Ústenka. “Still on holiday?” she added, turning to Olénin.

> Russian: — Здорово дневали? — пропищала Устенька. — Всё гуляешь? — обратилась Устенька к Оленину.

[¶13] “Yes, still on holiday,” he replied, and felt, he did not know why, ashamed and ill at ease.

> Russian: — Да, гуляю, — отвечал он, и ему отчего-то стыдно стало и неловко.

[¶14] He wished to go away but could not. It also seemed to him impossible to remain silent. The old man helped him by asking for a drink, and they had a drink. Olénin drank with Eróshka, with the other Cossack, and again with Eróshka, and the more he drank the heavier was his heart. But the two old men grew merry. The girls climbed onto the oven, where they sat whispering and looking at the men, who drank till it was late. Olénin did not talk, but drank more than the others. The Cossacks were shouting. The old woman would not let them have any more _chikhir_, and at last turned them out. The girls laughed at Daddy Eróshka, and it was past ten when they all went out into the porch. The old men invited themselves to finish their merry-making at Olénin’s. Ústenka ran off home and Eróshka led the old Cossack to Vanyúsha. The old woman went out to tidy up the shed. Maryánka remained alone in the hut. Olénin felt fresh and joyous, as if he had only just woke up. He noticed everything, and having let the old men pass ahead he turned back to the hut where Maryánka was preparing for bed. He went up to her and wished to say something, but his voice broke. She moved away from him, sat down cross-legged on her bed in the corner, and looked at him silently with wild and frightened eyes. She was evidently afraid of him. Olénin felt this. He felt sorry and ashamed of himself, and at the same time proud and pleased that he aroused even that feeling in her.

> Russian: Он хотел уйти и не мог. Молчать ему тоже казалось невозможно. Старик помог ему: он попросил выпить, и они выпили. Потом Оленин выпил с Ерошкой. Потом еще с другим казаком. Потом еще с Ерошкой. И чем больше пил Оленин, тем тяжелее становилось ему на сердце. Но старики разгулялись. Девки обе засели на печку и шушукали, глядя на них, а они пили до вечера. Оленин ничего не говорил и пил больше всех. Казаки что-то кричали. Старуха выгоняла их вон и не давала больше чихиря. Девки смеялись над дядей Ерошкой, и уж было часов десять, когда все вышли на крыльцо. Старики сами назвались итти догуливать ночь у Оленина. Устенька побежала домой. Ерошка повел казака к Ванюше. Старуха пошла прибирать в избушке. Марьяна оставалась одна в хате. Оленин чувствовал себя свежим и бодрым, как будто он сейчас проснулся. Он всё замечал и, пропустив вперед стариков, вернулся в хату: Марьяна укладывалась спать. Он подошел к ней, хотел ей сказать что-то, но голос оборвался у него. Она села на постель, подобрала под себя ноги, отодвинулась от него в самый угол и молча, испуганным, диким взглядом смотрела на него. Она видимо боялась его. Оленин чувствовал это. Ему стало жалко и совестно за себя, и вместе с тем он почувствовал гордое удовольствие, что возбуждает в ней хоть это чувство.

[¶15] “Maryánka!” he said. “Will you never take pity on me? I can’t tell you how I love you.”

> Russian: — Марьяна! — сказал он. — Неужели ты никогда не сжалишься надо мной? Я не знаю, как я люблю тебя.

[¶16] She moved still farther away.

> Russian: Она отодвинулась еще дальше.

[¶17] “Just hear how the wine is speaking! ... You’ll get nothing from me!”

> Russian: — Вишь вино-то чтó говорит. Ничего тебе не будет!

[¶18] “No, it is not the wine. Don’t marry Lukáshka. I will marry you.” (“What am I saying,” he thought as he uttered these words. “Shall I be able to say the same tomorrow?” “Yes, I shall, I am sure I shall, and I will repeat them now,” replied an inner voice.)

> Russian: — Нет, не вино. Не выходи за Лукашку. Я женюсь на тебе. — «Что же это я говорю? — подумал он в то самое время, как выговаривал эти слова. — Скажу ли я то же завтра? Скажу, наверно скажу и теперь повторю», ответил ему внутренний голос.

[¶19] “Will you marry me?”

> Russian: — Пойдешь за меня?

[¶20] She looked at him seriously and her fear seemed to have passed.

> Russian: Она серьезно посмотрела на него, и испуг ее как будто прошел.

[¶21] “Maryánka, I shall go out of my mind! I am not myself. I will do whatever you command,” and madly tender words came from his lips of their own accord.

> Russian: — Марьяна! я с ума сойду. Я не свой. Что ты велишь, то и сделаю. — И безумно-нежные слова говорились сами собой.

[¶22] “Now then, what are you drivelling about?” she interrupted, suddenly seizing the arm he was stretching towards her. She did not push his arm away but pressed it firmly with her strong hard fingers. “Do gentlemen marry Cossack girls? Go away!”

> Russian: — Ну, что брешешь, — прервала она его, вдруг схватив за руку, которую он протягивал к ней. Но она не отталкивала его руки, а крепко сжала ее своими сильными, жесткими пальцами.— Разве господа на мамуках женятся? Иди!

[¶23] “But will you? Everything...”

> Russian: — Да пойдешь ли? Я всё...

[¶24] “And what shall we do with Lukáshka?” said she, laughing.

> Russian: — А Лукашку куда денем? — сказала она смеясь.

[¶25] He snatched away the arm she was holding and firmly embraced her young body, but she sprang away like a fawn and ran barefoot into the porch: Olénin came to his senses and was terrified at himself. He again felt himself inexpressibly vile compared to her, yet not repenting for an instant of what he had said he went home, and without even glancing at the old men who were drinking in his room he lay down and fell asleep more soundly than he had done for a long time.

> Russian: Он вырвал у нее руку, которую она держала, и сильно обнял ее молодое тело. Но она как лань вскочила, спрыгнула босыми ногами и выбежала на крыльцо. Оленин опомнился и ужаснулся на себя. Он опять показался сам себе невыразимо гадок в сравнении с нею. Но ни минуты не раскаиваясь в том, чтó он сказал, он пошел домой и, не взглянув на пивших у него стариков, лег и заснул таким крепким сном, каким давно не спал.

## 35. Chapter XXXV

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/35/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/35/#p-N

[¶0] The next day was a holiday. In the evening all the villagers, their holiday clothes shining in the sunset, were out in the street. That season more wine than usual had been produced, and the people were now free from their labours. In a month the Cossacks were to start on a campaign and in many families preparations were being made for weddings.

> Russian: На другой день был праздник. Вечером весь народ, блестя на заходящем солнце праздничным нарядом, был на улице. Вина было нажато больше обыкновенного. Народ освободился от трудов. Казаки через месяц сбирались в поход, и во многих семействах готовились свадьбы.

[¶1] Most of the people were standing in the square in front of the Cossack Government Office and near the two shops, in one of which cakes and pumpkin seeds were sold, in the other kerchiefs and cotton prints. On the earth-embankment of the office-building sat or stood the old men in sober grey, or black coats without gold trimmings or any kind of ornament. They conversed among themselves quietly in measured tones, about the harvest, about the young folk, about village affairs, and about old times, looking with dignified equanimity at the younger generation. Passing by them, the women and girls stopped and bent their heads. The young Cossacks respectfully slackened their pace and raised their caps, holding them for a while over their heads. The old men then stopped speaking. Some of them watched the passers-by severely, others kindly, and in their turn slowly took off their caps and put them on again.

> Russian: На площади, перед станичным правлением и около двух лавочек, — одной с закусками и семечками, другой с платками и ситцами, — больше всего стояло народа. На завалинке дома правления сидели и стояли старики в серых и черных степенных зипунах, без галунов и украшений. Старики спокойно, мерными голосами беседовали между собой об урожаях и молодых ребятах, об общественных делах и о старине, величаво и равнодушно поглядывая на молодое поколение. Проходя мимо их, бабы и девки приостанавливались и опускали головы. Молодые казаки почтительно уменьшали шаг и, снимая папахи, держали их некоторое время перед головою. Старики замолкали. Кто строго, кто ласково, осматривали они проходящих и медленно снимали и снова надевали папахи.

[¶2] The Cossack girls had not yet started dancing their _khorovóds_, but having gathered in groups, in their bright coloured _beshmets_ with white kerchiefs on their heads pulled down to their eyes, they sat either on the ground or on the earth-banks about the huts sheltered from the oblique rays of the sun, and laughed and chattered in their ringing voices. Little boys and girls playing in the square sent their balls high up into the clear sky, and ran about squealing and shouting. The half-grown girls had started dancing their _khorovóds_, and were timidly singing in their thin shrill voices. Clerks, lads not in the service, or home for the holiday, bright-faced and wearing smart white or new red Circassian gold-trimmed coats, went about arm in arm in twos or threes from one group of women or girls to another, and stopped to joke and chat with the Cossack girls. The Armenian shopkeeper, in a gold-trimmed coat of fine blue cloth, stood at the open door through which piles of folded bright-coloured kerchiefs were visible and, conscious of his own importance and with the pride of an Oriental tradesman, waited for customers. Two red-bearded, barefooted Chéchens, who had come from beyond the Térek to see the fête, sat on their heels outside the house of a friend, negligently smoking their little pipes and occasionally spitting, watching the villagers and exchanging remarks with one another in their rapid guttural speech. Occasionally a workaday-looking soldier in an old overcoat passed across the square among the bright-clad girls. Here and there the songs of tipsy Cossacks who were merry-making could already be heard. All the huts were closed; the porches had been scrubbed clean the day before. Even the old women were out in the street, which was everywhere sprinkled with pumpkin and melon seed-shells. The air was warm and still, the sky deep and clear. Beyond the roofs the dead-white mountain range, which seemed very near, was turning rosy in the glow of the evening sun. Now and then from the other side of the river came the distant roar of a cannon, but above the village, mingling with one another, floated all sorts of merry holiday sounds.

> Russian: Казачки еще не начинали водить хороводы, а, собравшись кружками в яркоцветных бешметах и белых платках, обвязывающих голову и глаза, сидели на земле и завалинках хат, в тени от косых лучей солнца, и звонко болтали и смеялись. Мальчишки и девчонки играли в лапту, зажигая мяч высоко в ясное небо, и с криком и писком бегали по площади. Девочки- подростки на другом угле площади уже водили хороводы и тоненькими, несмелыми голосами пищали песню. Писаря, льготные и вернувшиеся на праздник молодые ребята в нарядных белых и новых красных черкесках, обшитых галунами, с праздничными, веселыми лицами, по-двое, по-трое, взявшись рука с рукой, ходили от одного кружка баб и девок к другому и, останавливаясь, шутили и заигрывали с казачками. Армянин- лавочник в синей черкеске тонкого сукна с галунами стоял у отворенной двери, в которую виднелись ярусы свернутых цветных платков, и с гордостию восточного торговца и сознанием своей важности ожидал покупателей. Два краснобородые босые чеченца, пришедшие из-за Терека полюбоваться на праздник, сидели на корточках у дома своего знакомца и, небрежно покуривая из маленьких трубочек и поплевывая, перекидывались, глядя на народ, быстрыми гортанными звуками. Изредка непраздничный солдат в старой шинели торопливо проходил между пестрыми группами по площади. Кое-где уже слышались пьяные песни загулявших казаков. Все хаты были заперты, крылечки с вечера вымыты. Даже старухи были на улице. По сухим улицам везде, в пыли, под ногами, валялась шелуха арбузных и тыквенных семечек. В воздухе было тепло и неподвижно, в ясном небе голубо и прозрачно. Бело-матовый хребет гор, видневшийся из-за крыш, казался близок и розовел в лучах заходящего солнца. Изредка с заречной стороны доносился дальний гул пушечного выстрела. Но над станицей, сливаясь, носились разнообразные веселые, праздничные звуки.

[¶3] Olénin had been pacing the yard all that morning hoping to see Maryánka. But she, having put on holiday clothes, went to Mass at the chapel and afterwards sat with the other girls on an earth-embankment cracking seeds; sometimes again, together with her companions, she ran home, and each time gave the lodger a bright and kindly look. Olénin felt afraid to address her playfully or in the presence of others. He wished to finish telling her what he had begun to say the night before, and to get her to give him a definite answer. He waited for another moment like that of yesterday evening, but the moment did not come, and he felt that he could not remain any longer in this uncertainty. She went out into the street again, and after waiting awhile he too went out and without knowing where he was going he followed her. He passed by the corner where she was sitting in her shining blue satin _beshmet_, and with an aching heart he heard behind him the girls laughing.

> Russian: Оленин всё утро ходил по двору, ожидая увидать Марьяну. Но она, убравшись, пошла к обедне в часовню; потом то сидела на завалине с девками, щелкая семя, то с товарками же забегала домой и весело, ласково взглядывала на постояльца. Оленин боялся заговаривать с ней шутливо и при других. Он хотел договорить ей вчерашнее и добиться от нее решительного ответа. Он ждал опять такой же минуты, как вчера вечером; но минута не приходила, а оставаться в таком нерешительном положении он не чувствовал в себе более силы. Она вышла опять на улицу, и немного погодя, сам не зная куда, пошел и он за нею. Он миновал угол, где она сидела, блестя своим атласным голубым бешметом, и с болью в сердце услыхал за собою девичий хохот.

[¶4] Belétski’s hut looked out onto the square. As Olénin was passing it he heard Belétski’s voice calling to him, “Come in,” and in he went.

> Russian: Хата Белецкого была на площади. Оленин, проходя мимо ее, услыхал голос Белецкого: «заходите», и зашел.

[¶5] After a short talk they both sat down by the window and were soon joined by Eróshka, who entered dressed in a new _beshmet_ and sat down on the floor beside them.

> Russian: Поговорив, они оба сели к окну. Скоро к ним присоединился Ерошка в новом бешмете и уселся подле них на пол.

[¶6] “There, that’s the aristocratic party,” said Belétski, pointing with his cigarette to a brightly coloured group at the corner. “Mine is there too. Do you see her? in red. That’s a new _beshmet_. Why don’t you start the _khorovód?_” he shouted, leaning out of the window. “Wait a bit, and then when it grows dark let us go too. Then we will invite them to Ústenka’s. We must arrange a ball for them!”

> Russian: — Вот это аристократическая кучка, — говорил Белецкий, указывая папироской на пеструю группу на углу и улыбаясь.— И моя там, видите, в красном. Это обновка. Что же хороводы не начинаются? — прокричал Белецкий, выглядывая из окна. — Вот погодите, как смеркнется, и мы пойдем. Потом позовем их к Устеньке; надо им бал задать.

[¶7] “And I will come to Ústenka’s,” said Olénin in a decided tone. “Will Maryánka be there?”

> Russian: — И я приду к Устеньке, — сказал Оленин решительно. — Марьяна будет?

[¶8] “Yes, she’ll be there. Do come!” said Belétski, without the least surprise. “But isn’t it a pretty picture?” he added, pointing to the motley crowds.

> Russian: — Будет, приходите! — сказал Белецкий, нисколько не удивляясь.— А ведь очень красиво, — прибавил он, указывая на пестрые толпы.

[¶9] “Yes, very!” Olénin assented, trying to appear indifferent. “Holidays of this kind,” he added, “always make me wonder why all these people should suddenly be contented and jolly. Today for instance, just because it happens to be the fifteenth of the month, everything is festive. Eyes and faces and voices and movements and garments, and the air and the sun, are all in a holiday mood. And we no longer have any holidays!”

> Russian: — Да, очень! — поддакнул Оленин, стараясь казаться равнодушным. — На таких праздниках, — прибавил он, — меня всегда удивляет, отчего так, вследствие того, что нынче, например, пятнадцатое число, вдруг все люди стали довольны и веселы? На всем виден праздник. И глаза, и лица, и голоса, и движения, и одежда, и воздух, и солнце, — всё праздничное. А у нас уже нет праздников.

[¶10] “Yes,” said Belétski, who did not like such reflections. “And why are you not drinking, old fellow?” he said, turning to Eróshka.

> Russian: — Да, — сказал Белецкий, не любивший таких рассуждений. — А ты что не пьешь, старик? — обратился он к Ерошке.

[¶11] Eróshka winked at Olénin, pointing to Belétski. “Eh, he’s a proud one that _kunak_ of yours,” he said.

> Russian: Ерошка мигнул Оленину на Белецкого: — Да что, он гордый, кунак-то твой!

[¶12] Belétski raised his glass. “_Allah birdy!_” he said, emptying it. (_Allah birdy_, “God has given!”—the usual greeting of Caucasians when drinking together.)

> Russian: Белецкий поднял стакан. — Алла бирды, — сказал он и выпил. (Алла бирды, значит: Бог дал; это обыкновенное приветствие, употребляемое кавказцами, когда пьют вместе.)

[¶13] “_Sau bul_” (“Your health”), answered Eróshka smiling, and emptied his glass.

> Russian: — Сау бул (будь здоров), — сказал Ерошка улыбаясь и выпил свой стакан.

[¶14] “Speaking of holidays!” he said, turning to Olénin as he rose and looked out of the window, “What sort of holiday is that! You should have seen them make merry in the old days! The women used to come out in their gold-trimmed _sarafáns_. Two rows of gold coins hanging round their necks and gold-cloth diadems on their heads, and when they passed they made a noise, ‘flu, flu,’ with their dresses. Every woman looked like a princess. Sometimes they’d come out, a whole herd of them, and begin singing songs so that the air seemed to rumble, and they went on making merry all night. And the Cossacks would roll out a barrel into the yards and sit down and drink till break of day, or they would go hand-in-hand sweeping the village. Whoever they met they seized and took along with them, and went from house to house. Sometimes they used to make merry for three days on end. Father used to come home—I still remember it—quite red and swollen, without a cap, having lost everything: he’d come and lie down. Mother knew what to do: she would bring him some fresh caviar and a little _chikhir_ to sober him up, and would herself run about in the village looking for his cap. Then he’d sleep for two days! That’s the sort of fellows they were then! But now what are they?”

> Russian: — Ты говоришь: праздник! — сказал он Оленину, поднимаясь и глядя в окно. — Это что за праздник! Ты бы посмотрел, как в старину гуляли! Бабы выйдут, бывало, оденутся в сарафаны, галунами обшиты. Грудь всю золотыми в два ряда обвешают. На голове кокошники золотые носили. Как пройдет, так фр! фр! шум подымется. Каждая баба, как княгиня была. Бывало выйдут, табун целый, заиграют песни, так стон стоит; всю ночь гуляют. А казаки бочки выкатят на двор, засядут, всю ночь до рассвета пьют. А то схватятся рука с рукой, пойдут по станице лавой. Кого встретят, с собой забирают, да от одного к другому и ходят. Другой раз три дня гуляют. Батюшка бывало придет, еще я помню, красный, распухнет весь, без шапки, всё растеряет, придет и ляжет. Матушка уж знает бывало: свежей икры и чихирю ему принесет опохмелиться, а сама бежит по станице шапку его искать. Так двое суток спит! Вот какие люди были! А нынче что?

[¶15] “Well, and the girls in the _sarafáns_, did they make merry all by themselves?” asked Belétski.

> Russian: — Ну, а девки-то в сарафанах как же? Одни гуляли? — спросил Белецкий.

[¶16] “Yes, they did! Sometimes Cossacks would come on foot or on horse and say, ‘Let’s break up the _khorovóds_,’ and they’d go, but the girls would take up cudgels. Carnival week, some young fellow would come galloping up, and they’d cudgel his horse and cudgel him too. But he’d break through, seize the one he loved, and carry her off. And his sweetheart would love him to his heart’s content! Yes, the girls in those days, they were regular queens!”

> Russian: — Да, одни! Придут бывало казаки, или верхом сядут, скажут: пойдем хороводы разбивать, и поедут, а девки дубье возьмут. На масленице, бывало, как разлетится какой молодец, а они бьют, лошадь бьют, его бьют. Прорвет стену, подхватит какую любит и увезет. Матушка, душенька, уж как хочет любит. Да и девки ж были! Королевны!

## 36. Chapter XXXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/36/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/36/#p-N

[¶0] Just then two men rode out of the side street into the square. One of them was Nazárka. The other, Lukáshka, sat slightly sideways on his well-fed bay Kabardá horse which stepped lightly over the hard road jerking its beautiful head with its fine glossy mane. The well-adjusted gun in its cover, the pistol at his back, and the cloak rolled up behind his saddle showed that Lukáshka had not come from a peaceful place or from one near by. The smart way in which he sat a little sideways on his horse, the careless motion with which he touched the horse under its belly with his whip, and especially his half-closed black eyes, glistening as he looked proudly around him, all expressed the conscious strength and self-confidence of youth. “Ever seen as fine a lad?” his eyes, looking from side to side, seemed to say. The elegant horse with its silver ornaments and trappings, the weapons, and the handsome Cossack himself attracted the attention of everyone in the square. Nazárka, lean and short, was much less well dressed. As he rode past the old men, Lukáshka paused and raised his curly white sheepskin cap above his closely cropped black head.

> Russian: В это время из боковой улицы выехали на площадь два всадника. Один из них был Назарка, другой Лукашка. Лукашка сидел несколько боком на своем сытом гнедом кабардинце, легко ступавшем по жесткой дороге и подкидывавшем красивою головой с глянцевитою тонкою холкой. Ловко прилаженное ружье в чехле, пистолет за спиной и свернутая за седлом бурка доказывали, что Лукашка ехал не из мирного и ближнего места. В его боковой щегольской посадке, в небрежном движении руки, похлопывавшей чуть слышно плетью под брюхо лошади, и особенно в его блестящих черных глазах, смотревших, гордо прищуриваясь, вокруг, выражались сознание силы и самонадеянность молодости. Видали молодца? казалось говорили его глаза, поглядывая по сторонам. Статная лошадь, с серебряным набором сбруя и оружие и сам красивый казак обратили на себя внимание всего народа, бывшего на площади. Назарка, худощавый и малорослый, был одет гораздо хуже Лукашки. Проезжая мимо стариков, Лукашка приостановился и приподнял белую курчавую папаху над стриженою черною головой.

[¶1] “Well, have you carried off many Nogáy horses?” asked a lean old man with a frowning, lowering look.

> Russian: — Чтò, много ль ногайских коней угнал? — сказал худенький старичок с нахмуренным, мрачным взглядом.

[¶2] “Have you counted them, Grandad, that you ask?” replied Lukáshka, turning away.

> Russian: — А ты небось считал, дедука, что спрашиваешь, — отвечал Лукашка, отворачиваясь.

[¶3] “That’s all very well, but you need not take my lad along with you,” the old man muttered with a still darker frown.

> Russian: — То-то парня-то с собой напрасно водишь, — проговорил старик еще мрачнее.

[¶4] “Just see the old devil, he knows everything,” muttered Lukáshka to himself, and a worried expression came over his face; but then, noticing a corner where a number of Cossack girls were standing, he turned his horse towards them.

> Russian: — Вишь, чорт, всё знает! — проговорил про себя Лукашка, и лицо его приняло озабоченное выражение; но взглянув на угол, где стояло много казачек, он повернул к ним лошадь.

[¶5] “Good evening, girls!” he shouted in his powerful, resonant voice, suddenly checking his horse. “You’ve grown old without me, you witches!” and he laughed. “Good evening, Lukáshka! Good evening, laddie!” the merry voices answered. “Have you brought much money? Buy some sweets for the girls!... Have you come for long? True enough, it’s long since we saw you....”

> Russian: — Здорово дневали, девки! — крикнул он сильным, заливистым голосом, вдруг останавливая лошадь. — Состарелись без меня, ведьмы. — И он засмеялся. — Здорово, Лукашка! здорово, батяка! —послышались веселые голоса.—Денег много привез? Закусок купи девкам-то! Надолго приехал? И то давно не видали.

[¶6] “Nazárka and I have just flown across to make a night of it,” replied Lukáshka, raising his whip and riding straight at the girls.

> Russian: — С Назаркой на ночку погулять прилетели, — отвечал Лукашка, замахиваясь плетью на лошадь и наезжая на девок.

[¶7] “Why, Maryánka has quite forgotten you,” said Ústenka, nudging Maryánka with her elbow and breaking into a shrill laugh.

> Russian: — И то Марьянка уж забыла тебя совсем, — пропищала Устенька, толкая локтем Марьяну и заливаясь тонким смехом.

[¶8] Maryánka moved away from the horse and throwing back her head calmly looked at the Cossack with her large sparkling eyes.

> Russian: Марьяна отодвинулась от лошади и, закинув назад голову, блестящими большими глазами спокойно взглянула на казака.

[¶9] “True enough, you have not been home for a long time! Why are you trampling us under your horse?” she remarked dryly, and turned away.

> Russian: — И то давно не бывал! Что лошадью топчешь-то? — сказала она сухо и отвернулась.

[¶10] Lukáshka had appeared particularly merry. His face shone with audacity and joy. Obviously staggered by Maryánka’s cold reply he suddenly knitted his brow. “Step up on my stirrup and I’ll carry you away to the mountains. Mammy!” he suddenly exclaimed, and as if to disperse his dark thoughts he caracoled among the girls. Stooping down towards Maryánka, he said, “I’ll kiss, oh, how I’ll kiss you! ...”

> Russian: Лукашка казался особенно весел. Лицо его сияло удалью и радостию. Холодный ответ Марьяны видимо поразил его. Он вдруг нахмурил брови. — Становись в стремя, в горы увезу, мамочка! — вдруг крикнул он, как бы разгоняя дурные мысли и джигитуя между девок. Он нагнулся к Марьяне. — Поцелую, уж так поцелую, что ну!

[¶11] Maryánka’s eyes met his and she suddenly blushed and stepped back. “Oh, bother you! you’ll crush my feet,” she said, and bending her head looked at her well-shaped feet in their tightly fitting light blue stockings with clocks and her new red slippers trimmed with narrow silver braid.

> Russian: Марьяна встретилась с ним глазами и вдруг покраснела. Она отступила. — Ну тебя совсем! Ноги отдавишь, — сказала она и, опустив голову, посмотрела на свои стройные ноги, обтянутые голубыми чулками со стрелками, в красных новых чувяках, обшитых узеньким серебряным галуном.

[¶12] Lukáshka turned towards Ústenka, and Maryánka sat down next to a woman with a baby in her arms. The baby stretched his plump little hands towards the girl and seized a necklace string that hung down onto her blue _beshmet_. Maryánka bent towards the child and glanced at Lukáshka from the corner of her eyes. Lukáshka just then was getting out from under his coat, from the pocket of his black _beshmet_, a bundle of sweetmeats and seeds.

> Russian: Лукашка обратился к Устеньке, а Марьяна села рядом с казачкой, державшею на руках ребенка. Ребенок потянулся к девке и пухленькою ручонкой ухватился за нитку монистов, висевших на ее синем бешмете. Марьяна нагнулась к нему и искоса поглядела на Лукашку. Лукашка в это время доставал из-под черкески, из кармана черного бешмета, узелок с закусками и семечками.

[¶13] “There, I give them to all of you,” he said, handing the bundle to Ústenka and smiling at Maryánka.

> Russian: — На всех жертвую, — сказал он, передавая узелок Устеньке, и с улыбкой глянул на Марьянку.

[¶14] A confused expression again appeared on the girl’s face. It was as though a mist gathered over her beautiful eyes. She drew her kerchief down below her lips, and leaning her head over the fair-skinned face of the baby that still held her by her coin necklace she suddenly began to kiss it greedily. The baby pressed his little hands against the girl’s high breasts, and opening his toothless mouth screamed loudly.

> Russian: Снова замешательство выразилось на лице девки. Прекрасные глаза подернулись как туманом. Она спустила платок ниже губ и, вдруг припав головой к белому личику ребенка, державшего ее за монисто, начала жадно целовать его. Ребенок упирался ручонками в высокую грудь девки и кричал, открывая беззубый ротик.

[¶15] “You’re smothering the boy!” said the little one’s mother, taking him away; and she unfastened her _beshmet_ to give him the breast. “You’d better have a chat with the young fellow.”

> Russian: — Чтò душишь парнишку-то? — сказала мать ребенка, отнимая его у ней и расстегивая бешмет, чтобы дать ему груди. — Лучше бы с парнем здоровкалась.

[¶16] “I’ll only go and put up my horse and then Nazárka and I will come back; we’ll make merry all night,” said Lukáshka, touching his horse with his whip and riding away from the girls.

> Russian: — Только коня уберу, придем с Назаркой, целую ночь гулять будем, — сказал Лукашка, хлопнув плетью лошадь, и поехал прочь от девок.

[¶17] Turning into a side street, he and Nazárka rode up to two huts that stood side by side.

> Russian: Свернув в боковую улицу с Назаркой вместе, они подъехали к двум стоявшим рядом хатам.

[¶18] “Here we are all right, old fellow! Be quick and come soon!” called Lukáshka to his comrade, dismounting in front of one of the huts; then he carefully led his horse in at the gate of the wattle fence of his own home. “How d’you do, Stëpka?” he said to his dumb sister, who, smartly dressed like the others, came in from the street to take his horse; and he made signs to her to take the horse to the hay, but not to unsaddle it.

> Russian: — Дорвались, брат! Скорей приходи! — крикнул Лукашка товарищу, слезая у соседнего двора и осторожно проводя коня в плетеные ворота своего двора. — Здорово, Степка! — обратился он к немой, которая, тоже празднично разряженная, шла с улицы, чтобы принять коня. И он знаками показал ей, чтоб она поставила коня к сену и не расседлывала его.

[¶19] The dumb girl made her usual humming noise, smacked her lips as she pointed to the horse and kissed it on the nose, as much as to say that she loved it and that it was a fine horse.

> Russian: Немая загудела, зачмокала, указывая на коня, и поцеловала его в нос. Это значило, что она любит коня и что конь хорош.

[¶20] “How d’you do, Mother? How is it that you have not gone out yet?” shouted Lukáshka, holding his gun in place as he mounted the steps of the porch.

> Russian: — Здорово, матушка! Что, аль на улицу еще не выходила? — прокричал Лукашка, поддерживая ружье и поднимаясь на крыльцо.

[¶21] His old mother opened the door. “Dear me! I never expected, never thought, you’d come,” said the old woman. “Why, Kírka said you wouldn’t be here.”

> Russian: Старуха-мать отворила ему дверь. — Вот не ждала, не гадала, — сказала старуха. — А Кирка сказывал, ты не будешь.

[¶22] “Go and bring some _chikhir_, Mother. Nazárka is coming here and we will celebrate the feast day.”

> Russian: — Принеси чихирьку, поди, матушка. Ко мне Назарка придет, праздник помолим.

[¶23] “Directly, Lukáshka, directly!” answered the old woman. “Our women are making merry. I expect our dumb one has gone too.”

> Russian: — Сейчас, Лукаша, сейчас, — отвечала старуха. — Бабы-то наши гуляют. Я чай, и наша немая ушла.

[¶24] She took her keys and hurriedly went to the outhouse. Nazárka, after putting up his horse and taking the gun off his shoulder, returned to Lukáshka’s house and went in.

> Russian: И захватив ключи, она торопливо пошла в избушку. Назарка, убрав своего коня и сняв ружье, вошел к Лукашке.

## 37. Chapter XXXVII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/37/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/37/#p-N

[¶0] “Your health!” said Lukáshka, taking from his mother’s hands a cup filled to the brim with _chikhir_ and carefully raising it to his bowed head.

> Russian: — Будь здоров, — говорил Лукашка, принимая от матери полную чашку чихиря и осторожно поднося ее к нагнутой голове.

[¶1] “A bad business!” said Nazárka. “You heard how Daddy Burlák said, ‘Have you stolen many horses?’ He seems to know!” “A regular wizard!” Lukáshka replied shortly. “But what of it!” he added, tossing his head. “They are across the river by now. Go and find them!”

> Russian: — Вишь, дело-то, — сказал Назарка: — дедука Бурлак чтò сказал: «много ли коней украл?» Видно, знает. — Колдун! — коротко отвечал Лукашка. — Да это чтò? — прибавил он, встряхнув головой. — Уж они за рекой. Ищи.

[¶2] “Still it’s a bad lookout.”

> Russian: — Все неладно.

[¶3] “What’s a bad lookout? Go and take some _chikhir_ to him tomorrow and nothing will come of it. Now let’s make merry. Drink!” shouted Lukáshka, just in the tone in which old Eróshka uttered the word. “We’ll go out into the street and make merry with the girls. You go and get some honey; or no, I’ll send our dumb wench. We’ll make merry till morning.”

> Russian: — А что неладно! Снеси чихирю ему завтра. Так-то делать надо, и ничего будет. Теперь гулять. Пей!—крикнул Лукашка тем самым голосом, каким старик Ерошка произносил это слово. — На улицу гулять пойдем, к девкам. Ты сходи, меду возьми, или я немую пошлю. До утра гулять будем.

[¶4] Nazárka smiled.

> Russian: Назарка улыбался.

[¶5] “Are we stopping here long?” he asked.

> Russian: — Что ж, долго побудем? — сказал он.

[¶6] “Till we’ve had a bit of fun. Run and get some vodka. Here’s the money.”

> Russian: — Дай погуляем! Беги за водкой! На деньги!

[¶7] Nazárka ran off obediently to get the vodka from Yámka’s.

> Russian: Назарка послушно побежал к Ямке.

[¶8] Daddy Eróshka and Ergushóv, like birds of prey, scenting where the merry-making was going on, tumbled into the hut one after the other, both tipsy.

> Russian: Дядя Ерошка и Ергушов, как хищные птицы, пронюхав, где гулянье, оба пьяные, один за другим ввалились в хату.

[¶9] “Bring us another half-pail,” shouted Lukáshka to his mother, by way of reply to their greeting.

> Russian: — Давай еще полведра! — крикнул Лукашка матери в ответ на их здоровканье.

[¶10] “Now then, tell us where did you steal them, you devil?” shouted Eróshka. “Fine fellow, I’m fond of you!”

> Russian: — Ну, сказывай, чорт, где украл? — прокричал дядя Ерошка. — Молодец! Люблю!

[¶11] “Fond indeed...” answered Lukáshka laughing, “carrying sweets from cadets to lasses! Eh, you old...”

> Russian: — То-то люблю! — отвечал смеясь Лукашка. — Девкам закуски от юнкирей носишь. Эх, старый!

[¶12] “That’s not true, not true! ... Oh, Mark,” and the old man burst out laughing. “And how that devil begged me. ‘Go,’ he said, ‘and arrange it.’ He offered me a gun! But no. I’d have managed it, but I feel for you. Now tell us where have you been?” And the old man began speaking in Tartar.

> Russian: — Неправда, вот и неправда! Эх, Марка! — Старик расхохотался.— Уж как просил меня чорт энтот! Поди, говорит, похлопочи. Флинту давал. Нет, Бог с ним! Я бы обделал, да тебя жалею. Ну, сказывай, где был. — И старик заговорил по-татарски.

[¶13] Lukáshka answered him promptly.

> Russian: Лукашка бойко отвечал ему.

[¶14] Ergushóv, who did not know much Tartar, only occasionally put in a word in Russian: “What I say is he’s driven away the horses. I know it for a fact,” he chimed in.

> Russian: Ергушов, плохо знавший по-татарски, лишь изредка вставлял русские слова. — Я говорю, коней угнал. Я твердо знаю, — поддакивал он.

[¶15] “Giréy and I went together.” (His speaking of Giréy Khan as “Giréy” was, to the Cossack mind, evidence of his boldness.) “Just beyond the river he kept bragging that he knew the whole of the steppe and would lead the way straight, but we rode on and the night was dark, and my Giréy lost his way and began wandering in a circle without getting anywhere: couldn’t find the village, and there we were. We must have gone too much to the right. I believe we wandered about well-nigh till midnight. Then, thank goodness, we heard dogs howling.”

> Russian: — Поехали мы с Гирейкой, — рассказывал Лукашка. (Что он Гирей-хана называл Гирейкой, в том было заметное для казаков молодечество.) — За рекой всё храбрился, что он всю степь знает, прямо приведет, а выехали, ночь темная, спутался мой Гирейка, стал елозить, а всё толку нет. Не найдет аула, да и шабаш. Правей мы, видно, взяли. Почитай до полуночи искали. Уж, спасибо, собаки завыли.

[¶16] “Fools!” said Daddy Eróshka. “There now, we too used to lose our way in the steppe. (Who the devil can follow it?) But I used to ride up a hillock and start howling like the wolves, like this!” He placed his hands before his mouth, and howled like a pack of wolves, all on one note. “The dogs would answer at once ... Well, go on—so you found them?”

> Russian: — Дураки, — сказал дядя Ерошка. — Так-то мы, бывало, спутаемся ночью в степи. Чорт их разберет! Выеду, бывало, на бугор, завою по бирючиному, вот так-то! (Он сложил руки у рта и завыл, будто стадо волков, в одну ноту.) Как раз собаки откликнутся. Ну, доказывай. Ну чтò ж, нашли?

[¶17] “We soon led them away! Nazárka was nearly caught by some Nogáy women, he was!”

> Russian: — Живо обротали. Назарку было поймали ногайки-бабы, пра!

[¶18] “Caught indeed,” Nazárka, who had just come back, said in an injured tone.

> Russian: — Да, поймали, — обиженно сказал вернувшийся Назарка.

[¶19] “We rode off again, and again Giréy lost his way and almost landed us among the sand-drifts. We thought we were just getting to the Térek but we were riding away from it all the time!”

> Russian: — Выехали, опять Гирейка спутался, вовсе было завел в буруны. Так вот всё кажет, что к Тереку, а вовсе прочь едем.

[¶20] “You should have steered by the stars,” said Daddy Eróshka.

> Russian: — А ты по звездам бы смотрел, — сказал дядя Ерошка.

[¶21] “That’s what I say,” interjected Ergushóv.

> Russian: — И я говорю, — подхватил Ергушов.

[¶22] “Yes, steer when all is black; I tried and tried all about... and at last I put the bridle on one of the mares and let my own horse go free—thinking he’ll lead us out, and what do you think! he just gave a snort or two with his nose to the ground, galloped ahead, and led us straight to our village. Thank goodness! It was getting quite light. We barely had time to hide them in the forest. Nagím came across the river and took them away.”

> Russian: — Да, смотри тут, как темно всё. Уж я бился, бился! Поймал кобылу одну, обротал, а своего коня пустил; думаю, выведет. Так что же ты думаешь? Как фыркнет, фыркнет, да носом по земи... Выскакал вперед, так прямо в станицу и вывел. И то спасибо уж светло вовсе стало; только успели в лесу коней схоронить. Нагим из-зa реки приехал, взял.

[¶23] Ergushóv shook his head. “It’s just what I said. Smart. Did you get much for them?”

> Russian: Ергушов покачал головой. — Я и говорю: ловко! А много ль?

[¶24] “It’s all here,” said Lukáshka, slapping his pocket.

> Russian: — Все тут, — сказал Лукашка, хлопая по карману.

[¶25] Just then his mother came into the room, and Lukáshka did not finish what he was saying.

> Russian: Старуха в это время вошла в избу. Лукашка не договорил.

[¶26] “Drink!” he shouted.

> Russian: — Пей! — прокричал он.

[¶27] “We too, Gírich and I, rode out late one night...” began Eróshka.

> Russian: — Так-то мы с Гирчиком paз поздно поехали... — начал Ерошка.

[¶28] “Oh bother, we’ll never hear the end of you!” said Lukáshka. “I am going.” And having emptied his cup and tightened the strap of his belt he went out.

> Russian: — Ну, тебя не переслушаешь, — сказал Лукашка. — А я пойду. — И, допив вино из чапурки и затянув туже ремень пояса, Лукашка вышел на улицу...

## 38. Chapter XXXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/38/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/38/#p-N

[¶0] It was already dark when Lukáshka went out into the street. The autumn night was fresh and calm. The full golden moon floated up behind the tall dark poplars that grew on one side of the square. From the chimneys of the outhouses smoke rose and spread above the village, mingling with the mist. Here and there lights shone through the windows, and the air was laden with the smell of _kisyak_, grape-pulp, and mist. The sounds of voices, laughter, songs, and the cracking of seeds mingled just as they had done in the daytime, but were now more distinct. Clusters of white kerchiefs and caps gleamed through the darkness near the houses and by the fences.

> Russian: Уж было темно, когда Лукашка вышел на улицу. Осенняя ночь была свежа и безветрена. Полный золотой месяц выплывал из-за черных раин, поднимавшихся на одной стороне площади. Из труб избушек шел дым и, сливаясь с туманом, стлался над станицею. В окнах кое-где светились огни. Запах кизяка, чапры и тумана был разлит в воздухе. Говор, смех, песни и щелканье семечек звучали так же смешанно, но отчетливее, чем днем. Белые платки и папахи кучками виднелись в темноте около заборов и домов.

[¶1] In the square, before the shop door which was lit up and open, the black and white figures of Cossack men and maids showed through the darkness, and one heard from afar their loud songs and laughter and talk. The girls, hand in hand, went round and round in a circle stepping lightly in the dusty square. A skinny girl, the plainest of them all, set the tune:

> Russian: На площади, против отворенной и освещенной двери лавки, чернеется и белеется толпа казаков и девок и слышатся громкие песни, смех и говор. Схватившись рука с рукой, девки кружатся, плавно выступая на пыльной площади. Худощавая и самая некрасивая из девок запевает:

[¶2] “From beyond the wood, from the forest dark, From the garden green and the shady park, There came out one day two young lads so gay. Young bachelors, hey! brave and smart were they! And they walked and walked, then stood still, each man, And they talked and soon to dispute began! Then a maid came out; as she came along, Said, ‘To one of you I shall soon belong!’ ’Twas the fair-faced lad got the maiden fair, Yes, the fair-faced lad with the golden hair! Her right hand so white in his own took he, And he led her round for his mates to see! And said, ‘Have you ever in all your life, Met a lass as fair as my sweet little wife?’”

> Russian: Из-зa лесику, лесу темного, Ай-да-люли! Из-за садику, саду зеленого Вот и шли-прошли два молодца, Два молодца, да оба холосты. Они шли-прошли, да становилися, Они становилися, разбранилися Выходила к ним красна девица, Выходила к ним, говорила им: Вот кому-нибудь из вас достануся. Доставалася да парню белому, Парню белому, белокурому. Он бере, берет за праву руку, Он веде, ведет да вдоль по кругу. Всем товарищам порасхвастался: Какова, братцы, хозяюшка!

[¶3] The old women stood round listening to the songs. The little boys and girls ran about chasing one another in the dark. The men stood by, catching at the girls as the latter moved round, and sometimes breaking the ring and entering it. On the dark side of the doorway stood Belétski and Olénin, in their Circassian coats and sheepskin caps, and talked together in a style of speech unlike that of the Cossacks, in low but distinct tones, conscious that they were attracting attention. Next to one another in the _khorovód_ circle moved plump little Ústenka in her red _beshmet_ and the stately Maryánka in her new smock and _beshmet_. Olénin and Belétski were discussing how to snatch Ústenka and Maryánka out of the ring. Belétski thought that Olénin wished only to amuse himself, but Olénin was expecting his fate to be decided. He wanted at any cost to see Maryánka alone that very day and to tell her everything, and ask her whether she could and would be his wife. Although that question had long been answered in the negative in his own mind, he hoped he would be able to tell her all he felt, and that she would understand him.

> Russian: Старухи стоят около, прислушиваясь к песням. Мальчишки и девчонки бегают кругом в темноте, догоняя друг друга. Казаки стоят кругом, затрогивая проходящих девок, изредка разрывая хоровод и входя в него. По темную сторону двери стоят Белецкий и Оленин в черкесках и папахах и не казачьим говором, не громко, но слышно, разговаривают между собой, чувствуя, что обращают на себя внимание. Рядом в хороводе ходят толстенькая Устенька в красном бешмете и величавая фигура Марьяны в новой рубахе и бешмете. Оленин с Белецким разговаривали о том, как бы им отбить от хоровода Марьянку с Устенькой. Белецкий думал, что Оленин хотел только повеселиться, а Оленин ждал решения своей участи. Он во чтò бы то ни стало хотел нынче же видеть Марьяну одну, сказать ей всё и спросить ее, может ли и хочет ли она быть его женою. Несмотря на то, что вопрос этот давно был решен для него отрицательно, он надеялся, что будет в силах рассказать ей всё, чтò чувствует, и что она поймет его.

[¶4] “Why did you not tell me sooner?” said Belétski. “I would have got Ústenka to arrange it for you. You are such a queer fellow! ...”

> Russian: — Чтò вы мне раньше не сказали, — говорил Белецкий: — я бы вам устроил через Устеньку. Вы такой странный!

[¶5] “What’s to be done! ... Some day, very soon, I’ll tell you all about it. Only now, for Heaven’s sake, arrange so that she should come to Ústenka’s.”

> Russian: — Что делать? Когда-нибудь, очень скоро, я вам всё скажу. Теперь только, ради Бога, устройте, чтоб она пришла к Устеньке.

[¶6] “All right, that’s easily done! Well, Maryánka, will you belong to the ‘fair-faced lad’, and not to Lukáshka?” said Belétski, speaking to Maryánka first for propriety’s sake, but having received no reply he went up to Ústenka and begged her to bring Maryánka home with her. He had hardly time to finish what he was saying before the leader began another song and the girls started pulling each other round in the ring by the hand.

> Russian: — Хорошо. Это легко... Что же, ты парню белому достанешься, Марьянка, а? а не Лукашке? — сказал Белецкий, для приличия обращаясь сначала к Марьянке; и, не дождавшись ответа, он подошел к Устеньке и начал просить ее привести с собою Марьянку. Не успел он договорить, как запевало заиграла другую песню, и девки потянули друг дружку.

[¶7] They sang:

> Russian: Они пели:

[¶8] Past the garden, by the garden, A young man came strolling down, Up the street and through the town. And the first time as he passed He did wave his strong right hand. As the second time he passed Waved his hat with silken band. But the third time as he went He stood still: before her bent.

> Russian: Как зa садом, за садом Ходил, гулял молодец Вдоль улицы в конец. Он во первый раз иде, Машет правою рукой, Во другой он раз иде, Машет шляпой пуховой, А во третий раз иде, Останавливатся,

[¶9] How is it that thou, my dear, My reproaches dost not fear? In the park don’t come to walk That we there might have a talk? Come now, answer me, my dear, Dost thou hold me in contempt? Later on, thou knowest, dear, Thou’lt get sober and repent. Soon to woo thee I will come, And when we shall married be Thou wilt weep because of me!

> Russian: Останавливатся, переправливатся, «Я хотел к тебе пойти, Тебе милой попенять: Отчего же, моя милая, Ты нейдешь во сад гулять? Али ты, моя милая, Мною чванишься? Опосля, моя милая, Успокоишься. Зашлю сватать, Буду сватать. Беру замуж зa себя, Будешь плакать от меня».

[¶10] Though I knew what to reply, Yet I dared not him deny, No, I dared not him deny! So into the park went I, In the park my lad to meet, There my dear one I did greet.

> Russian: Уж я знала, чтò сказать, И не смела отвечать. Я не смела отвечать, Выходила в сад гулять. Прихожу я в зелен сад; Дружку кланялась.

[¶11] Maiden dear, I bow to thee! Take this handkerchief from me. In thy white hand take it, see! Say I am beloved by thee. I don’t know at all, I fear, What I am to give thee, dear! To my dear I think I will Of a shawl a present make— And five kisses for it take.

> Russian: «А я, девица, поклон, И платочек из рук вон. Изволь, милая, принять, Во белые руки взять. Во белы руки бери, Меня, девица, люби. Я не знаю, как мне быть, Чем мне милую дарить, Подарю своей милой, Большой шалевой платок. Я за этот за платок, Поцелую раз пяток».

[¶12] Lukáshka and Nazárka broke into the ring and started walking about among the girls. Lukáshka joined in the singing, taking seconds in his clear voice as he walked in the middle of the ring swinging his arms. “Well, come in, one of you!” he said. The other girls pushed Maryánka, but she would not enter the ring. The sound of shrill laughter, slaps, kisses, and whispers mingled with the singing.

> Russian: Лукашка с Назаркой, разорвав хоровод, пошли ходить между девками. Лукашка подтягивал резким подголоском и, размахивая руками, ходил посередине хоровода. «Что же, выходи какая!» проговорил он. Девки толкали Марьянку: она не хотела выйти. Из-за песни слышались тонкий смех, удары, поцелуи, шопот.

[¶13] As he went past Olénin, Lukáshka gave a friendly nod.

> Russian: Проходя мимо Оленина, Лукашка ласково кивнул ему головой.

[¶14] “Dmítri Andréich! Have you too come to have a look?” he said.

> Russian: — Митрий Андреич! И ты пришел посмотреть? — сказал он.

[¶15] “Yes,” answered Olénin dryly.

> Russian: — Да, — решительно и сухо отвечал Оленин.

[¶16] Belétski stooped and whispered something into Ústenka’s ear. She had not time to reply till she came round again, when she said:

> Russian: Белецкий наклонился на ухо Устеньке и сказал ей что-то. Она хотела ответить, но не успела и, проходя во второй раз, сказала:

[¶17] “All right, we’ll come.”

> Russian: — Хорошо, придем.

[¶18] “And Maryánka too?”

> Russian: — И Марьяна тоже?

[¶19] Olénin stooped towards Maryánka. “You’ll come? Please do, if only for a minute. I must speak to you.”

> Russian: Оленин нагнулся к Марьяне. — Придешь? Пожалуйста, хоть на минуту. Мне нужно поговорить с тобой.

[¶20] “If the other girls come, I will.”

> Russian: — Девки придут, и я приду.

[¶21] “Will you answer my question?” said he, bending towards her. “You are in good spirits today.”

> Russian: — Скажешь мне, чтò я просил? — спросил он опять, нагибаясь к ней. — Ты нынче весела.

[¶22] She had already moved past him. He went after her.

> Russian: Она уж уходила от него. Он пошел за ней.

[¶23] “Will you answer?”

> Russian: — Скажешь?

[¶24] “Answer what?”

> Russian: — Чего сказать?

[¶25] “The question I asked you the other day,” said Olénin, stooping to her ear. “Will you marry me?”

> Russian: — Что я третьего дня спрашивал, — сказал Оленин, нагибаясь к ее уху. — Пойдешь зa меня?

[¶26] Maryánka thought for a moment.

> Russian: Марьяна подумала.

[¶27] “I’ll tell you,” said she, “I’ll tell you tonight.”

> Russian: — Скажу, — ответила она, — нынче скажу.

[¶28] And through the darkness her eyes gleamed brightly and kindly at the young man.

> Russian: И в темноте глаза ее весело и ласково блеснули на молодого человека.

[¶29] He still followed her. He enjoyed stooping closer to her. But Lukáshka, without ceasing to sing, suddenly seized her firmly by the hand and pulled her from her place in the ring of girls into the middle. Olénin had only time to say, “Come to Ústenka’s,” and stepped back to his companion. The song came to an end. Lukáshka wiped his lips, Maryánka did the same, and they kissed. “No, no, kisses five!” said Lukáshka. Chatter, laughter, and running about, succeeded to the rhythmic movements and sound. Lukáshka, who seemed to have drunk a great deal, began to distribute sweetmeats to the girls.

> Russian: Он всё шел за ней. Ему радостно было наклониться к ней поближе. Но Лукашка, продолжая петь, дернул ее сильно за руку и вырвал из хоровода на середину. Оленин, успев только проговорить: «приходи же к Устеньке», отошел к своему товарищу. Песня кончилась. Лукашка обтер губы, Марьянка тоже, и они поцеловались. «Нет, paз пяток», говорил Лукашка. Говор, смех, беготня заменили плавное движенье и плавные звуки. Лукашка, который казался уже сильно выпивши, стал оделять девок закусками.

[¶30] “I offer them to everyone!” he said with proud, comically pathetic self-admiration. “But anyone who goes after soldiers goes out of the ring!” he suddenly added, with an angry glance at Olénin.

> Russian: — На всех жертвую, — говорил он с гордым комически- трогательным самодовольством. — А кто к солдатам гулять, выходи из хоровода вон, — прибавил он вдруг, злобно глянув на Оленина.

[¶31] The girls grabbed his sweetmeats from him, and, laughing, struggled for them among themselves. Belétski and Olénin stepped aside.

> Russian: Девки хватали у него закуски и, смеясь, отбивали друг у друга. Белецкий и Оленин отошли к стороне.

[¶32] Lukáshka, as if ashamed of his generosity, took off his cap and wiping his forehead with his sleeve came up to Maryánka and Ústenka.

> Russian: Лукашка, как бы стыдясь своей щедрости, сняв папаху и отирая лоб рукавом, подошел к Марьянке и Устеньке.

[¶33] “Answer me, my dear, dost thou hold me in contempt?” he said in the words of the song they had just been singing, and turning to Maryánka he angrily repeated the words: “Dost thou hold me in contempt? When we shall married be thou wilt weep because of me!” he added, embracing Ústenka and Maryánka both together.

> Russian: — Али ты, моя милая, мною чванишься? — повторил он слова песни, которую только что пели, и, обращаясь к Марьянке: — мною чванишься? — еще повторил он сердито. — Пойдешь замуж, будешь плакать от меня, — прибавил он, обнимая вместе Устеньку и Марьяну.

[¶34] Ústenka tore herself away, and swinging her arm gave him such a blow on the back that she hurt her hand.

> Russian: Устенька вырвалась и, размахнувшись, ударила его по спине так, что руку себе ушибла.

[¶35] “Well, are you going to have another turn?” he asked.

> Russian: — Что ж, станете еще водить? — спросил он.

[¶36] “The other girls may if they like,” answered Ústenka, “but I am going home and Maryánka was coming to our house too.”

> Russian: — Как девки хотят, — отвечала Устенька, — а я домой пойду, и Марьянка хотела к нам прийти.

[¶37] With his arm still round her, Lukáshka led Maryánka away from the crowd to the darker corner of a house.

> Russian: Казак, продолжая обнимать Марьяну, отвел ее от толпы к темному углу дома.

[¶38] “Don’t go, Maryánka,” he said, “let’s have some fun for the last time. Go home and I will come to you!”

> Russian: — Не ходи, Машенька, — сказал он, — последний раз погуляем. Иди домой, я к тебе приду.

[¶39] “What am I to do at home? Holidays are meant for merrymaking. I am going to Ústenka’s,” replied Maryánka.

> Russian: — Чего мне дома делать? На то праздник, чтоб гулять. К Устеньке пойду, — сказала Марьяна.

[¶40] “I’ll marry you all the same, you know!”

> Russian: — Ведь всё равно женюсь.

[¶41] “All right,” said Maryánka, “we shall see when the time comes.”

> Russian: — Ладно, — сказала Марьяна, — там видно будет.

[¶42] “So you are going,” said Lukáshka sternly, and, pressing her close, he kissed her on the cheek.

> Russian: — Что ж, пойдешь? — строго сказал Лукашка и, прижав ее к себе, поцеловал в щеку.

[¶43] “There, leave off! Don’t bother,” and Maryánka, wrenching herself from his arms, moved away.

> Russian: — Ну, брось! Что пристал? — И Марьяна, вырвавшись, отошла от него.

[¶44] “Ah my girl, it will turn out badly,” said Lukáshka reproachfully and stood still, shaking his head. “Thou wilt weep because of me...” and turning away from her he shouted to the other girls: “Now then! Play away!”

> Russian: — Эх, девка!... Худо будет,—укоризненно сказал Лукашка, остановившись и качая головой. — Будешь плакать от меня, — и, отвернувшись от нее, крикнул на девок: — играй, что ль!

[¶45] What he had said seemed to have frightened and vexed Maryánka. She stopped, “What will turn out badly?”

> Russian: Марьяну как будто испугало и рассердило то, чтò он сказал. Она остановилась. — Чтò худо будет?

[¶46] “Why, that!”

> Russian: — А то.

[¶47] “That what?”

> Russian: — А чтò?

[¶48] “Why, that you keep company with a soldier-lodger and no longer care for me!”

> Russian: — А то, что с постояльцем-солдатом гуляешь, зато и меня разлюбила.

[¶49] “I’ll care just as long as I choose. You’re not my father, nor my mother. What do you want? I’ll care for whom I like!”

> Russian: — Захотела, разлюбила. Ты мне не отец, не мать. Чего хочешь? Кого захочу, того и люблю.

[¶50] “Well, all right...” said Lukáshka, “but remember!” He moved towards the shop. “Girls!” he shouted, “why have you stopped? Go on dancing. Nazárka, fetch some more _chikhir_.”

> Russian: — Так, так! — сказал Лукашка. — Помни ж! — Он подошел к лавке. — Девки! —крикнул он, — что стали? Еще хоровод играйте. Назарка! беги, чихиря неси.

[¶51] “Well, will they come?” asked Olénin, addressing Belétski.

> Russian: — Что ж, придут они? — спрашивал Оленин у Белецкого.

[¶52] “They’ll come directly,” replied Belétski. “Come along, we must prepare the ball.”

> Russian: — Сейчас придут, — отвечал Белецкий. — Пойдемте, надо приготовить бал.

## 39. Chapter XXXIX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/39/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/39/#p-N

[¶0] It was already late in the night when Olénin came out of Belétski’s hut following Maryánka and Ústenka. He saw in the dark street before him the gleam of the girl’s white kerchief. The golden moon was descending towards the steppe. A silvery mist hung over the village. All was still; there were no lights anywhere and one heard only the receding footsteps of the young women. Olénin’s heart beat fast. The fresh moist atmosphere cooled his burning face. He glanced at the sky and turned to look at the hut he had just come out of: the candle was already out. Then he again peered through the darkness at the girls’ retreating shadows. The white kerchief disappeared in the mist. He was afraid to remain alone, he was so happy. He jumped down from the porch and ran after the girls.

> Russian: Уж поздно ночью Оленин вышел из хаты Белецкого вслед за Марьяной и Устенькой. Белый платок девки белелся в темной улице. Месяц, золотясь, спускался к степи. Серебристый туман стоял над станицей. Всё было тихо, огней нигде не было, только слышались шаги удалявшихся женщин. Сердце Оленина билось сильно. Разгоревшееся лицо освежалось на сыром воздухе. Он взглянул на небо, оглянулся на хату, из которой вышел: в ней потухла свеча, и он снова стал всматриваться в удалявшуюся тень женщин. Белый платок скрылся в тумане. Ему было страшно оставаться одному. Он так был счастлив! Он соскочил с крыльца и побежал за девками.

[¶1] “Bother you, someone may see...” said Ústenka.

> Russian: — Ну, тебя! Увидит кто! — сказала Устенька.

[¶2] “Never mind!”

> Russian: — Ничего!

[¶3] Olénin ran up to Maryánka and embraced her.

> Russian: Оленин подбежал к Марьяне и обнял ее.

[¶4] Maryánka did not resist.

> Russian: Марьянка не отбивалась.

[¶5] “Haven’t you kissed enough yet?” said Ústenka. “Marry and then kiss, but now you’d better wait.”

> Russian: — Не нацеловались, — сказала Устенька. — Женишься, тогда целуй, а теперь погоди.

[¶6] “Good-night, Maryánka. Tomorrow I will come to see your father and tell him. Don’t you say anything.”

> Russian: — Прощай, Марьяна, завтра я приду к твоему отцу, сам скажу. Ты не говори.

[¶7] “Why should I!” answered Maryánka.

> Russian: — Что мне говорить! — отвечала Марьяна.

[¶8] Both the girls started running. Olénin went on by himself thinking over all that had happened. He had spent the whole evening alone with her in a corner by the oven. Ústenka had not left the hut for a single moment, but had romped about with the other girls and with Belétski all the time. Olénin had talked in whispers to Maryánka.

> Russian: Обе девки побежали. Оленин пошел один, вспоминая всё, чтò было. Он целый вечер провел с ней вдвоем в углу, около печки. Устенька ни на минуту не выходила из хаты и возилась с другими девками и Белецким. Оленин шопотом говорил с Марьянкой.

[¶9] “Will you marry me?” he had asked.

> Russian: — Пойдешь за меня? — спрашивал он ее.

[¶10] “You’d deceive me and not have me,” she replied cheerfully and calmly.

> Russian: — Обманешь, не возьмешь, — отвечала она весело и спокойно.

[¶11] “But do you love me? Tell me for God’s sake!”

> Russian: — А любишь ли ты меня? Скажи ради Бога?

[¶12] “Why shouldn’t I love you? You don’t squint,” answered Maryánka, laughing and with her hard hands squeezing his.... “What whi-ite, whi-i-ite, soft hands you’ve got—so like clotted cream,” she said.

> Russian: — Отчего же тебя не любить, ты не кривой! — отвечала Марьяна, смеясь и сжимая в своих жестких руках его руки. — Какие у тебя руки бее-лые, бее-лые, мягкие, как каймак, — сказала она.

[¶13] “I am in earnest. Tell me, will you marry me?”

> Russian: — Я не шучу. Ты скажи, пойдешь ли?

[¶14] “Why not, if father gives me to you?”

> Russian: — Отчего же не пойти, коли батюшка отдаст.

[¶15] “Well then remember, I shall go mad if you deceive me. Tomorrow I will tell your mother and father. I shall come and propose.”

> Russian: — Помни ж, я с ума сойду, ежели ты меня обманешь. Завтра я скажу твоей матери и отцу, сватать приду.

[¶16] Maryánka suddenly burst out laughing.

> Russian: Марьяна вдруг расхохоталась.

[¶17] “What’s the matter?”

> Russian: — Что ты?

[¶18] “It seems so funny!”

> Russian: — Так, смешно.

[¶19] “It’s true! I will buy a vineyard and a house and will enroll myself as a Cossack.”

> Russian: — Верно! Я куплю сад, дом, запишусь в казаки...

[¶20] “Mind you don’t go after other women then. I am severe about that.”

> Russian: — Смотри, тогда других баб не люби! Я на это сердитая.

[¶21] Olénin joyfully repeated all these words to himself. The memory of them now gave him pain and now such joy that it took away his breath. The pain was because she had remained as calm as usual while talking to him. She did not seem at all agitated by these new conditions. It was as if she did not trust him and did not think of the future. It seemed to him that she only loved him for the present moment, and that in her mind there was no future with him. He was happy because her words sounded to him true, and she had consented to be his. “Yes,” thought he to himself, “we shall only understand one another when she is quite mine. For such love there are no words. It needs life—the whole of life. Tomorrow everything will be cleared up. I cannot live like this any longer; tomorrow I will tell everything to her father, to Belétski, and to the whole village.”

> Russian: Оленин с наслаждением повторял в воображении все эти слова. При этих воспоминаниях то становилось ему больно, то дух захватывало от счастия. Больно ему было потому, что она всё так же была спокойна, говоря с ним, как и всегда. Ее нисколько, казалось, не волновало это новое положение. Она как будто не верила ему и не думала о будущем. Ему казалось, что она его любила только в минуту настоящего и что будущего для нее не было с ним. Счастлив же он был потому, что все ее слова казались ему правдой и она соглашалась принадлежать ему. «Да, — говорил он сам себе, — только тогда мы поймем друг друга, когда она вся будет моею. Для такой любви нет слов, а нужна жизнь, целая жизнь. Завтра всё объяснится. Я не могу так жить больше, завтра я всё скажу ее отцу, Белецкому, всей станице...»

[¶22] Lukáshka, after two sleepless nights, had drunk so much at the fête that for the first time in his life his feet would not carry him, and he slept in Yámka’s house.

> Russian: Лукашка после двух бессонных ночей так много выпил на празднике, что свалился в первый раз с ног и спал у Ямки.

## 40. Chapter XL

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/40/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/40/#p-N

[¶0] The next day Olénin awoke earlier than usual, and immediately remembered what lay before him, and he joyfully recalled her kisses, the pressure of her hard hands, and her words, “What white hands you have!” He jumped up and wished to go at once to his hosts’ hut to ask for their consent to his marriage with Maryánka. The sun had not yet risen, but it seemed that there was an unusual bustle in the street and side-street: people were moving about on foot and on horseback, and talking. He threw on his Circassian coat and hastened out into the porch. His hosts were not yet up. Five Cossacks were riding past and talking loudly together. In front rode Lukáshka on his broad-backed Kabardá horse. The Cossacks were all speaking and shouting so that it was impossible to make out exactly what they were saying.

> Russian: На другой день Оленин проснулся раньше обыкновенного, и в первое мгновение пробуждения ему пришла мысль о том, что предстоит ему, и он с радостию вспомнил ее поцелуи, пожатие жестких рук и ее слова: «какие у тебя руки белые!» Он вскочил и хотел тотчас же итти к хозяевам и просить руки Марьяны. Солнце еще не вставало, и Оленину показалось, что на улице было необыкновенное волнение: ходили, верхом ездили и говорили. Он накинул на себя черкеску и выскочил на крыльцо. Хозяева еще не вставали. Пять человек казаков ехали верхом и о чем-то шумно разговаривали. Впереди всех, на своем широком кабардинце ехал Лукашка. Казаки все говорили, кричали: ничего хорошенько разобрать было нельзя.

[¶1] “Ride to the Upper Post,” shouted one.

> Russian: — К верхнему посту выезжай! — кричал один.

[¶2] “Saddle and catch us up, be quick,” said another.

> Russian: — Седлай и догоняй живее, — говорил другой.

[¶3] “It’s nearer through the other gate!”

> Russian: — С тех ворот ближе выезжать.

[¶4] “What are you talking about?” cried Lukáshka. “We must go through the middle gates, of course.”

> Russian: — Толкуй тут, — кричал Лукашка: — в средние ворота ехать надо...

[¶5] “So we must, it’s nearer that way,” said one of the Cossacks who was covered with dust and rode a perspiring horse. Lukáshka’s face was red and swollen after the drinking of the previous night and his cap was pushed to the back of his head. He was calling out with authority as though he were an officer.

> Russian: — И то, оттуда ближе, — говорил один из казаков, запыленный и на потной лошади. Лицо у Лукашки было красное, опухшее от вчерашней попойки; папаха была сдвинута на затылок. Он кричал повелительно, будто был начальник.

[¶6] “What is the matter? Where are you going?” asked Olénin, with difficulty attracting the Cossacks’ attention.

> Russian: — Чтò такое? Куда? — спросил Оленин, с трудом обращая на себя внимание казаков.

[¶7] “We are off to catch _abreks_. They’re hiding among the sand-drifts. We are just off, but there are not enough of us yet.”

> Russian: — Абреков ловить едем, засели в бурунах. Сейчас едем, да всё народу мало.

[¶8] And the Cossacks continued to shout, more and more of them joining as they rode down the street. It occurred to Olénin that it would not look well for him to stay behind; besides he thought he could soon come back. He dressed, loaded his gun with bullets, jumped onto his horse which Vanyúsha had saddled more or less well, and overtook the Cossacks at the village gates. The Cossacks had dismounted, and filling a wooden bowl with _chikhir_ from a little cask which they had brought with them, they passed the bowl round to one another and drank to the success of their expedition. Among them was a smartly dressed young cornet, who happened to be in the village and who took command of the group of nine Cossacks who had joined for the expedition. All these Cossacks were privates, and although the cornet assumed the airs of a commanding officer, they only obeyed Lukáshka. Of Olénin they took no notice at all, and when they had all mounted and started, and Olénin rode up to the cornet and began asking him what was taking place, the cornet, who was usually quite friendly, treated him with marked condescension. It was with great difficulty that Olénin managed to find out from him what was happening. Scouts who had been sent out to search for _abreks_ had come upon several hillsmen some six miles from the village. These _abreks_ had taken shelter in pits and had fired at the scouts, declaring they would not surrender. A corporal who had been scouting with two Cossacks had remained to watch the _abreks_, and had sent one Cossack back to get help.

> Russian: И казаки, продолжая кричать и собираться, проехали дальше по улице. Оленину пришло в голову, что нехорошо будет, если он не поедет; притом он думал рано вернуться. Он оделся, зарядил пулями ружье, вскочил на кое-как оседланную Ванюшей лошадь и догнал казаков на выезде из станицы. Казаки, спешившись, стояли кружком и, наливая чихирю из привезенного боченка в деревянную чапуру, подносили друг другу и молили свою поездку. Между ними был и молодой франт хорунжий, случайно находившийся в станице и принявший начальство над собравшимися девятью казаками. Собравшиеся казаки все были рядовые и, хотя хорунжий принимал начальнический вид, все слушались только Лукашку. На Оленина казаки не обращали никакого внимания. И когда все сели на лошадей и поехали, и Оленин подъехал к хорунжему и стал расспрашивать, в чем дело, то хорунжий, обыкновенно ласковый, относился к нему с высоты своего величия. Насилу, насилу Оленин мог добиться от него, в чем дело. Объезд, посланный для розыска абреков, застал несколько горцев верст зa восемь от станицы, в бурунах. Абреки засели в яме, стреляли и грозили, что не отдадутся живыми. Урядник, бывший в объезде с двумя казаками, остался там караулить их и прислал одного казака в станицу звать других на помощь.

[¶9] The sun was just rising. Three miles beyond the village the steppe spread out and nothing was visible except the dry, monotonous, sandy, dismal plain covered with the footmarks of cattle, and here and there with tufts of withered grass, with low reeds in the flats, and rare, little-trodden footpaths, and the camps of the nomad Nogáy tribe just visible far away. The absence of shade and the austere aspect of the place were striking. The sun always rises and sets red in the steppe. When it is windy whole hills of sand are carried by the wind from place to place. When it is calm, as it was that morning, the silence, uninterrupted by any movement or sound, is peculiarly striking. That morning in the steppe it was quiet and dull, though the sun had already risen. It all seemed specially soft and desolate. The air was hushed, the footfalls and the snorting of the horses were the only sounds to be heard, and even they quickly died away.

> Russian: Солнце только что начинало подниматься. Верстах в трех от станицы, со всех сторон открылась степь, и ничего не было видно, кроме однообразной, печальной, сухой равнины, с испещренным следами скотины песком, с поблекшею кое-где травой, с низкими камышами в лощинах, с редкими чуть проторенными дорожками и с ногайскими кочевьями, далеко- далеко видневшимися на горизонте. Во всем поражало отсутствие тени и суровый тон местности. Солнце всходит и заходит всегда красно в степи. Когда бывает ветер, то ветер переносит целые горы песку. Когда тихо, как было в это утро, то тишина, не нарушаемая ни движением, ни звуком, особенно поразительна. В это утро в степи было тихо, пасмурно, несмотря на то, что солнце поднялось; было как-то особенно пустынно и мягко. Воздух не шелохнулся; только и слышно было, как ступали лошади и пофыркивали: да и этот звук раздавался слабо и тотчас же замирал.

[¶10] The men rode almost silently. A Cossack always carries his weapons so that they neither jingle nor rattle. Jingling weapons are a terrible disgrace to a Cossack. Two other Cossacks from the village caught the party up and exchanged a few words. Lukáshka’s horse either stumbled or caught its foot in some grass, and became restive—which is a sign of bad luck among the Cossacks, and at such a time was of special importance. The others exchanged glances and turned away, trying not to notice what had happened. Lukaskha pulled at the reins, frowned sternly, set his teeth, and flourished his whip above his head. His good Kabardá horse, prancing from one foot to another not knowing with which to start, seemed to wish to fly upwards on wings. But Lukáshka hit its well-fed sides with his whip once, then again, and a third time, and the horse, showing its teeth and spreading out its tail, snorted and reared and stepped on its hind legs a few paces away from the others.

> Russian: Казаки ехали большею частию молча. Оружие на казаке всегда прилажено так, чтоб оно не звенело и не бренчало. Бренчащее оружие — величайший срам для казака. Два казака из станицы догнали их по дороге и перекинулись двумя-тремя словами. Под Лукашкой не то споткнулась, не то зацепилась зa траву и заторопилась лошадь. Это дурная примета у казаков. Казаки оглянулись и торопливо отвернулись, стараясь не обращать внимания на это обстоятельство, имевшее особенную важность в настоящую минуту. Лукашка вздернул поводья, строго нахмурился, стиснул зубы и взмахнул плетью над головой. Добрый кабардинец засеменил всеми ногами вдруг, не зная, на какую ступить, и как бы желая на крыльях подняться кверху; но Лукашка paз огрел его плетью по сытым бокам, огрел другой, третий, — и кабардинец, оскалив зубы и распустив хвост, фыркая, заходил на задних ногах и на несколько шагов отделился от кучки казаков.

[¶11] “Ah, a good steed that!” said the cornet.

> Russian: — Эх, добра лошадь! — сказал хорунжий.

[¶12] That he said _steed_ instead of _horse_ indicated special praise.

> Russian: Что он сказал добра лошадь, а не конь, это означало особенную похвалу коню.

[¶13] “A lion of a horse,” assented one of the others, an old Cossack.

> Russian: — Лев конь, — подтвердил один из старших казаков.

[¶14] The Cossacks rode forward silently, now at a footpace, then at a trot, and these changes were the only incidents that interrupted for a moment the stillness and solemnity of their movements.

> Russian: Казаки молча ехали то шагом, то рысцой, и только одно это обстоятельство прервало на мгновение тишину и торжественность их движения.

[¶15] Riding through the steppe for about six miles, they passed nothing but one Nogáy tent, placed on a cart and moving slowly along at a distance of about a mile from them. A Nogáy family was moving from one part of the steppe to another. Afterwards they met two tattered Nogáy women with high cheekbones, who with baskets on their backs were gathering dung left by the cattle that wandered over the steppe. The cornet, who did not know their language well, tried to question them, but they did not understand him and, obviously frightened, looked at one another.

> Russian: По всей степи, верст на восемь дороги, они встретили живого только одну ногайскую кибитку, которая, будучи поставлена на арбу, медленно двигалась в версте от них. Это был ногаец, переезжавший с своим семейством с одного кочевья на другое. Еще встретили они в одной лощине двух оборванных скуластых ногайских женщин, которые с плетушками за спинами собирали в них для кизяка навоз от ходившей по степи скотины. Хорунжий, плохо говоривший по-кумыцки, стал что-то расспрашивать у ногаек; но они не понимали его и, видимо робея, переглядывались между собою.

[¶16] Lukáshka rode up to them both, stopped his horse, and promptly uttered the usual greeting. The Nogáy women were evidently relieved, and began speaking to him quite freely as to a brother.

> Russian: Подъехал Лукашка, остановил лошадь, бойко произнес обычное приветствие, и ногайки видимо обрадовались и заговорили с ним свободно, как с своим братом.

[¶17] “_Ay-ay, kop abrek!_” they said plaintively, pointing in the direction in which the Cossacks were going. Olénin understood that they were saying, “Many _abreks_.”

> Russian: — Ай, ай, коп абрек! — говорили они жалобно, указывая руками по тому направлению, куда ехали казаки. Оленин понял, что они говорили: «много абреков».

[¶18] Never having seen an engagement of that kind, and having formed an idea of them only from Daddy Eróshka’s tales, Olénin wished not to be left behind by the Cossacks, but wanted to see it all. He admired the Cossacks, and was on the watch, looking and listening and making his own observations. Though he had brought his sword and a loaded gun with him, when he noticed that the Cossacks avoided him he decided to take no part in the action, as in his opinion his courage had already been sufficiently proved when he was with his detachment, and also because he was very happy.

> Russian: Никогда не видавший подобных дел, имевший о них понятие только по рассказам дяди Ерошки, Оленин хотел не отставать от казаков и всё видеть. Он любовался на казаков, приглядывался ко всему, прислушивался и делал свои наблюдения. Хотя он и взял с собой шашку и заряженное ружье, но, заметив, как казаки чуждались его, он решился не принимать никакого участия в деле, тем более, что, по его мнению, храбрость его была уже доказана в отряде, а главное потому, что теперь он был очень счастлив.

[¶19] Suddenly a shot was heard in the distance.

> Russian: Вдруг вдалеке послышался выстрел.

[¶20] The cornet became excited, and began giving orders to the Cossacks as to how they should divide and from which side they should approach. But the Cossacks did not appear to pay any attention to these orders, listening only to what Lukáshka said and looking to him alone. Lukáshka’s face and figure were expressive of calm solemnity. He put his horse to a trot with which the others were unable to keep pace, and screwing up his eyes kept looking ahead.

> Russian: Хорунжий взволновался и стал делать распоряжения, как казакам разделиться и с какой стороны подъезжать. Но казаки, видимо, не обращали никакого внимания на эти распоряжения, слушали только то, что говорил Лукашка, и смотрели только на него. В лице и фигуре Луки выражалось спокойствие и торжественность. Он вел проездом своего кабардинца, за которым не поспевали шагом другие лошади, и щурясь всё вглядывался вперед.

[¶21] “There’s a man on horseback,” he said, reining in his horse and keeping in line with the others.

> Russian: — Вон конный едет, — сказал он, сдерживая лошадь и выравниваясь с другими.

[¶22] Olénin looked intently, but could not see anything. The Cossacks soon distinguished two riders and quietly rode straight towards them.

> Russian: Оленин смотрел во все глаза, но ничего не видел. Казаки скоро различили двух конных и спокойным шагом поехали прямо на них.

[¶23] “Are those the _abreks?_” asked Olénin.

> Russian: — Это абреки? — спросил Оленин.

[¶24] The Cossacks did not answer his question, which appeared quite meaningless to them. The _abreks_ would have been fools to venture across the river on horseback.

> Russian: Казаки ничего не отвечали на вопрос, который был бессмыслицей в их главах. Абреки были бы дураки, если бы переправились на эту сторону с лошадьми.

[¶25] “That’s friend Ródka waving to us, I do believe,” said Lukáshka, pointing to the two mounted men who were now clearly visible. “Look, he’s coming to us.”

> Russian: — Вон машет батяка Родька никак, — сказал Лукашка, указывая на двух конных, которые виднелись уже ясно. — Вон к нам поехал.

[¶26] A few minutes later it became plain that the two horsemen were the Cossack scouts. The corporal rode up to Lukáshka.

> Russian: Действительно, через несколько минут ясно стало, что конные были объездные казаки, и урядник подъехал к Луке.

## 41. Chapter XLI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/41/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/41/#p-N

[¶0] “Are they far?” was all Lukáshka said.

> Russian: — Далече? — только спросил Лукашка.

[¶1] Just then they heard a sharp shot some thirty paces off. The corporal smiled slightly.

> Russian: В это самое время шагах в тридцати послышался короткий и сухой выстрел. Урядник слегка улыбнулся.

[¶2] “Our Gúrka is having shots at them,” he said, nodding in the direction of the shot.

> Russian: — Наш Гурка в них палит, — сказал он, указывая головой по направлению выстрела.

[¶3] Having gone a few paces farther they saw Gúrka sitting behind a sand-hillock and loading his gun. To while away the time he was exchanging shots with the _abreks_, who were behind another sand-heap. A bullet came whistling from their side.

> Russian: Проехав еще несколько шагов, они увидали Гурку, сидевшего за песчаным бугром и заряжавшего ружье. Гурка от скуки перестреливался с абреками, сидевшими за другим песчаным бугром. Пулька просвистела оттуда.

[¶4] The cornet was pale and grew confused. Lukáshka dismounted from his horse, threw the reins to one of the other Cossacks, and went up to Gúrka. Olénin also dismounted and, bending down, followed Lukáshka. They had hardly reached Gúrka when two bullets whistled above them. Lukáshka looked around laughing at Olénin and stooped a little.

> Russian: Хорунжий был бледен и путался. Лукашка слез с лошади, кинул ее казаку и пошел к Гурке. Оленин, сделав то же самое и согнувшись, пошел за ним. Только что они подошли к стрелявшему казаку, как две пули просвистели над ними. Лукашка, смеясь, оглянулся на Оленина и пригнулся.

[¶5] “Look out or they will kill you, Dmítri Andréich,” he said. “You’d better go away—you have no business here.” But Olénin wanted absolutely to see the _abreks_.

> Russian: — Еще застрелят тебя, Андреич, — сказал он. — Ступай-ка лучше прочь. Тебе тут не дело. Но Оленину хотелось непременно посмотреть абреков.

[¶6] From behind the mound he saw caps and muskets some two hundred paces off. Suddenly a little cloud of smoke appeared from thence, and again a bullet whistled past. The _abreks_ were hiding in a marsh at the foot of the hill. Olénin was much impressed by the place in which they sat. In reality it was very much like the rest of the steppe, but because the _abreks_ sat there it seemed to detach itself from all the rest and to have become distinguished. Indeed it appeared to Olénin that it was the very spot for _abreks_ to occupy. Lukáshka went back to his horse and Olénin followed him.

> Russian: Из-за бугра увидал он шагах в двухстах шапки и ружья. Вдруг показался дымок оттуда, свистнула еще пулька. Абреки сидели под горой в болоте. Оленина поразило место, в котором они сидели. Место было такое же, как и вся степь, но тем, что абреки сидели в этом месте, оно как будто вдруг отделилось от всего остального и ознаменовалось чем-то. Оно ему показалось даже именно тем самым местом, в котором должны были сидеть абреки. Лукашка вернулся к лошади, и Оленин пошел за ним.

[¶7] “We must get a hay-cart,” said Lukáshka, “or they will be killing some of us. There behind that mound is a Nogáy cart with a load of hay.”

> Russian: — Надо арбу взять с сеном, — сказал Лука, — а то перебьют. Вон за бугром стоит ногайская арба с сеном.

[¶8] The cornet listened to him and the corporal agreed. The cart of hay was fetched, and the Cossacks, hiding behind it, pushed it forward. Olénin rode up a hillock from whence he could see everything. The hay-cart moved on and the Cossacks crowded together behind it. The Cossacks advanced, but the Chéchens, of whom there were nine, sat with their knees in a row and did not fire.

> Russian: Хорунжий выслушал его, и урядник согласился. Воз сена был привезен, и казаки, укрываясь им, принялись выдвигать на себе сено. Оленин взъехал на бугор, с которого ему было всё видно. Воз сена двигался; казаки жались за ним. Казаки двигались; чеченцы, — их было девять человек, — сидели рядом, колено с коленом, и не стреляли.

[¶9] All was quiet. Suddenly from the Chéchens arose the sound of a mournful song, something like Daddy Eróshka’s “Ay day, dalalay.” The Chéchens knew that they could not escape, and to prevent themselves from being tempted to take to flight they had strapped themselves together, knee to knee, had got their guns ready, and were singing their death-song.

> Russian: Всё было тихо. Вдруг со стороны чеченцев раздались странные звуки заунывной песни, похожей на ай-да-ла-лай дяди Ерошки. Чеченцы знали, что им не уйти, и, чтоб избавиться от искушения бежать, они связались ремнями, колено с коленом, приготовили ружья и запели предсмертную песню.

[¶10] The Cossacks with their hay-cart drew closer and closer, and Olénin expected the firing to begin at any moment, but the silence was only broken by the _abreks_’ mournful song. Suddenly the song ceased; there was a sharp report, a bullet struck the front of the cart, and Chéchen curses and yells broke the silence and shot followed on shot and one bullet after another struck the cart. The Cossacks did not fire and were now only five paces distant.

> Russian: Казаки с возом сена подходили всё ближе и ближе, и Оленин ежеминутно ждал выстрелов; но тишина нарушалась только заунывною песнью абреков. Вдруг песня прекратилась, раздался короткий выстрел, пулька шлепнула о грядку телеги, послышались чеченские ругательства и взвизги. Выстрел раздавался за выстрелом, и пулька за пулькой шлепала по возу. Казаки не стреляли и были не дальше пяти шагов.

[¶11] Another moment passed and the Cossacks with a whoop rushed out on both sides from behind the cart—Lukáshka in front of them. Olénin heard only a few shots, then shouting and moans. He thought he saw smoke and blood, and abandoning his horse and quite beside himself he ran towards the Cossacks. Horror seemed to blind him. He could not make out anything, but understood that all was over. Lukáshka, pale as death, was holding a wounded Chéchen by the arms and shouting, “Don’t kill him. I’ll take him alive!” The Chéchen was the red-haired man who had fetched his brother’s body away after Lukáshka had killed him. Lukáshka was twisting his arms. Suddenly the Chéchen wrenched himself free and fired his pistol. Lukáshka fell, and blood began to flow from his stomach. He jumped up, but fell again, swearing in Russian and in Tartar. More and more blood appeared on his clothes and under him. Some Cossacks approached him and began loosening his girdle. One of them, Nazárka, before beginning to help, fumbled for some time, unable to put his sword in its sheath: it would not go the right way. The blade of the sword was blood-stained.

> Russian: Прошло еще мгновенье, и казаки с гиком выскочили с обеих сторон воза. Лукашка был впереди. Оленин слышал лишь несколько выстрелов, крик и стон. Он видел дым и кровь, как ему показалось. Бросив лошадь и не помня себя, он подбежал к казакам. Ужас застлал ему глаза. Он ничего не разобрал, но понял только, что всё кончилось. Лукашка, бледный как платок, держал за руки раненого чеченца, и кричал: «Не бей его! Живого возьму!» Чеченец был тот самый красный, брат убитого абрека, который приезжал за телом. Лукашка крутил ему руки. Вдруг чеченец вырвался и выстрелил из пистолета. Лукашка упал. На животе у него показалась кровь. Он вскочил, но опять упал, ругаясь по-русски и по-татарски. Крови на нем и под ним становилось больше и больше. Казаки подошли к нему и стали распоясывать. Один из них, Назарка, прежде чем взяться за него, долго не мог вложить шашку и ножны, попадая не тою стороной. Лезвие шашки было в крови.

[¶12] The Chéchens with their red hair and clipped moustaches lay dead and hacked about. Only the one we know of, who had fired at Lukáshka, though wounded in many places was still alive. Like a wounded hawk all covered with blood (blood was flowing from a wound under his right eye), pale and gloomy, he looked about him with wide-open excited eyes and clenched teeth as he crouched, dagger in hand, still prepared to defend himself. The cornet went up to him as if intending to pass by, and with a quick movement shot him in the ear. The Chéchen started up, but it was too late, and he fell.

> Russian: Чеченцы, рыжие, с стриженными усами, лежали убитые и изрубленные. Один только знакомый, весь израненый, тот самый который выстрелил в Лукашку, был жив. Он, точно подстреленный ястреб, весь в крови (из-под правого глаза текла у него кровь), стиснув зубы, бледный и мрачный, раздраженными огромными глазами озираясь во все стороны, сидел на корточках и держал кинжал, готовясь еще защищаться. Хорунжий подошел к нему и боком, как будто обходя его, быстрым движением выстрелил из пистолета в ухо. Чеченец рванулся, но не успел и упал.

[¶13] The Cossacks, quite out of breath, dragged the bodies aside and took the weapons from them. Each of the red-haired Chéchens had been a man, and each one had his own individual expression. Lukáshka was carried to the cart. He continued to swear in Russian and in Tartar.

> Russian: Казаки, запыхавшись, растаскивали убитых и снимали с них оружие. Каждый из этих рыжих чеченцев был человек, у каждого было свое особенное выражение. Лукашку понесли к арбе. Он всё бранился по-русски и по-татарски.

[¶14] “No fear, I’ll strangle him with my hands. _Anna seni!_” he cried, struggling. But he soon became quiet from weakness.

> Russian: — Врешь, руками задушу! От моих рук не уйдешь! Ана сени! — кричал он, порываясь. Скоро он замолк от слабости.

[¶15] Olénin rode home. In the evening he was told that Lukáshka was at death’s door, but that a Tartar from beyond the river had undertaken to cure him with herbs.

> Russian: Оленин уехал домой. Вечером ему сказали, что Лукашка при смерти, но что татарин из-за реки взялся лечить его травами.

[¶16] The bodies were brought to the village office. The women and the little boys hastened to look at them.

> Russian: Тела стаскали к станичному правлению. Бабы и мальчишки торопились смотреть на них.

[¶17] It was growing dark when Olénin returned, and he could not collect himself after what he had seen. But towards night memories of the evening before came rushing to his mind. He looked out of the window, Maryánka was passing to and fro from the house to the cowshed, putting things straight. Her mother had gone to the vineyard and her father to the office. Olénin could not wait till she had quite finished her work, but went out to meet her. She was in the hut standing with her back towards him. Olénin thought she felt shy.

> Russian: Оленин вернулся сумерками и долго не мог опомниться от всего, чтò видел; но к ночи опять нахлынули на него вчерашние воспоминания; он выглянул в окно; Марьяна ходила из дома в клеть, убираясь по хозяйству. Мать ушла на виноград. Отец был в правлении. Оленин не дождался, пока она совсем убралась, и пошел к ней. Она была в хате и стояла спиной к нему. Оленин думал, что она стыдится.

[¶18] “Maryánka,” said he, “I say, Maryánka! May I come in?”

> Russian: — Марьяна! — сказал он: — а Марьяна! Можно войти к тебе?

[¶19] She suddenly turned. There was a scarcely perceptible trace of tears in her eyes and her face was beautiful in its sadness. She looked at him in silent dignity.

> Russian: Вдруг она обернулась. На глазах ее были чуть заметные слезы. На лице была красивая печаль. Она посмотрела молча и величаво.

[¶20] Olénin again said:

> Russian: Оленин повторил:

[¶21] “Maryánka, I have come—”

> Russian: — Марьяна! я пришел...

[¶22] “Leave me alone!” she said. Her face did not change but the tears ran down her cheeks.

> Russian: — Оставь, — сказала она. Лицо ее не изменилось, но слезы полились у ней из глаз.

[¶23] “What are you crying for? What is it?”

> Russian: — О чем ты? Чтò ты?

[¶24] “What?” she repeated in a rough voice. “Cossacks have been killed, that’s what for.”

> Russian: — Чтò? — повторила она грубым и жестким голосом. — Казаков перебили, вот чтò.

[¶25] “Lukáshka?” said Olénin.

> Russian: — Лукашку? — сказал Оленин.

[¶26] “Go away! What do you want?”

> Russian: — Уйди, чего тебе надо!

[¶27] “Maryánka!” said Olénin, approaching her.

> Russian: — Марьяна! — сказал Оленин, подходя к ней.

[¶28] “You will never get anything from me!”

> Russian: — Никогда ничего тебе от меня не будет.

[¶29] “Maryánka, don’t speak like that,” Olénin entreated.

> Russian: — Марьяна, не говори, — умолял Оленин.

[¶30] “Get away. I’m sick of you!” shouted the girl, stamping her foot, and moved threateningly towards him. And her face expressed such abhorrence, such contempt, and such anger that Olénin suddenly understood that there was no hope for him, and that his first impression of this woman’s inaccessibility had been perfectly correct.

> Russian: — Уйди, постылый! — крикнула девка, топнула ногой и угрожающе подвинулась к нему. И такое отвращение, презрение и злоба выразились на лице ее, что Оленин вдруг понял, что ему нечего надеяться, чтò он прежде думал о неприступности этой женщины — была несомненная правда.

[¶31] Olénin said nothing more, but ran out of the hut.

> Russian: Оленин ничего не сказал ей и выбежал из хаты.

## 42. Chapter XLII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/42/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/42/#p-N

[¶0] For two hours after returning home he lay on his bed motionless. Then he went to his company commander and obtained leave to visit the staff. Without taking leave of anyone, and sending Vanyúsha to settle his accounts with his landlord, he prepared to leave for the fort where his regiment was stationed. Daddy Eróshka was the only one to see him off. They had a drink, and then a second, and then yet another. Again as on the night of his departure from Moscow, a three-horsed conveyance stood waiting at the door. But Olénin did not confer with himself as he had done then, and did not say to himself that all he had thought and done here was “not it”. He did not promise himself a new life. He loved Maryánka more than ever, and knew that he could never be loved by her.

> Russian: Вернувшись домой, он часа два неподвижно лежал на постели, потом отправился к ротному командиру и отпросился в штаб. Не простившись ни с кем и через Ванюшку расплатившись с хозяевами, он собрался ехать в крепость, где стоял полк. Один дядя Ерошка провожал его. Они выпили, еще выпили, и еще выпили. Так же как во время его проводов из Москвы, ямская тройка стояла у подъезда. Но Оленин уже не считался, как тогда, сам с собою и не говорил себе, что все, чтò он думал и делал здесь, было не то. Он уже не обещал себе новой жизни. Он любил Марьянку больше, чем прежде, и знал теперь, что никогда не может быть любим ею.

[¶1] “Well, good-bye, my lad!” said Daddy Eróshka. “When you go on an expedition, be wise and listen to my words—the words of an old man. When you are out on a raid or the like (you know I’m an old wolf and have seen things), and when they begin firing, don’t get into a crowd where there are many men. When you fellows get frightened you always try to get close together with a lot of others. You think it is merrier to be with others, but that’s where it is worst of all! They always aim at a crowd. Now I used to keep farther away from the others and went alone, and I’ve never been wounded. Yet what things haven’t I seen in my day?”

> Russian: — Ну, прощай, отец мой, — говорил дядя Ерошка. — Пойдешь в поход, будь умней, меня, старика, послушай. Когда придется быть в набеге или где (ведь я старый волк, всего видел), да коли стреляют, ты в кучу не ходи, где народу много. А то всё, как ваш брат оробеет, так к народу и жмется: думает, веселей в народе. А тут хуже всего: по народу-то и целят. Я всё, бывало, от народа подальше, один и хожу: вот ни разу меня и не ранили. А чего не видал на своем веку?

[¶2] “But you’ve got a bullet in your back,” remarked Vanyúsha, who was clearing up the room.

> Russian: — А в спине-то у тебя пуля сидит, — сказал Ванюша, убиравшийся в комнате.

[¶3] “That was the Cossacks fooling about,” answered Eróshka.

> Russian: — Это казаки баловались, — отвечал Ерошка.

[¶4] “Cossacks? How was that?” asked Olénin.

> Russian: — Как казаки? — спросил Оленин.

[¶5] “Oh, just so. We were drinking. Vánka Sítkin, one of the Cossacks, got merry, and puff! he gave me one from his pistol just here.”

> Russian: — Да так! Пили. Ванька Ситкин, казак был, разгулялся, да как бацнет, прямо мне в это место из пистолета и угодил.

[¶6] “Yes, and did it hurt?” asked Olénin. “Vanyúsha, will you soon be ready?” he added.

> Russian: — Что ж, больно было? — спросил Оленин. — Ванюша, скоро ли? — прибавил он.

[¶7] “Ah, where’s the hurry! Let me tell you. When he banged into me, the bullet did not break the bone but remained here. And I say: ‘You’ve killed me, brother. Eh! What have you done to me? I won’t let you off! You’ll have to stand me a pailful!’”

> Russian: — Эх! Куда спешишь! Дай расскажу... Да как треснул он меня, пуля кость-то не пробила, тут и осталась. Я и говорю: ты ведь меня убил, братец мой. А? Чтò ты со мной сделал? Я с тобой так не расстанусь. Ты мне ведро поставишь.

[¶8] “Well, but did it hurt?” Olénin asked again, scarcely listening to the tale.

> Russian: — Что ж, больно было? — опять спросил Оленин, почти не слушая рассказа.

[¶9] “Let me finish. He stood a pailful, and we drank it, but the blood went on flowing. The whole room was drenched and covered with blood. Grandad Burlák, he says, ‘The lad will give up the ghost. Stand a bottle of the sweet sort, or we shall have you taken up!’ They bought more drink, and boozed and boozed—”

> Russian: — Дай докажу. Ведро поставил. Выпили. А кровь всё льет. Всю избу прилил кровью-то. Дедука Бурлак и говорит: «Ведь малый-то издохнет. Давай еще штоф сладкой, а то мы тебя засудим». Притащили еще. Дули, дули...

[¶10] “Yes, but did it hurt you much?” Olénin asked once more.

> Russian: — Да что ж, больно ли было тебе? — опять спросил Оленин.

[¶11] “Hurt, indeed! Don’t interrupt: I don’t like it. Let me finish. We boozed and boozed till morning, and I fell asleep on the top of the oven, drunk. When I woke in the morning I could not unbend myself anyhow—”

> Russian: — Какое больно! Не перебивай, не люблю. Дай докажу. Дули, дули, гуляли до утра, так и заснул на печи, пьяный. Утром проснулся, не разогнешься никак.

[¶12] “Was it very painful?” repeated Olénin, thinking that now he would at last get an answer to his question.

> Russian: — Очень больно было? — повторил Оленин, полагая, что теперь он добился наконец ответа на свой вопрос.

[¶13] “Did I tell you it was painful? I did not say it was painful, but I could not bend and could not walk.”

> Russian: — Разве я тебе говорю, что больно. Не больно, а разогнуться нельзя, ходить не давало.

[¶14] “And then it healed up?” said Olénin, not even laughing, so heavy was his heart.

> Russian: — Ну и зажило? — сказал Оленин, даже не смеясь: так ему было тяжело на сердце.

[¶15] “It healed up, but the bullet is still there. Just feel it!” And lifting his shirt he showed his powerful back, where just near the bone a bullet could be felt and rolled about.

> Russian: — Зажило, да пулька всё тут. Вот пощупай. — И он, заворотив рубаху, показал свою здоровенную спину, на которой около кости каталась пулька.

[¶16] “Feel how it rolls,” he said, evidently amusing himself with the bullet as with a toy. “There now, it has rolled to the back.”

> Russian: — Вишь ты, так и катается, — говорил он, видимо утешаясь этою пулькой, как игрушкой. — Вот к заду перекатилась.

[¶17] “And Lukáshka, will he recover?” asked Olénin.

> Russian: — Что, будет ли жив Лукашка? — спросил Оленин.

[¶18] “Heaven only knows! There’s no doctor. They’ve gone for one.”

> Russian: — А Бог его знает! Дохтура нет. Поехали.

[¶19] “Where will they get one? From Gróznoe?” asked Olénin.

> Russian: — Откуда же привезут, из Грозной? — спросил Оленин.

[¶20] “No, my lad. Were I the Tsar I’d have hung all your Russian doctors long ago. Cutting is all they know! There’s our Cossack Bakláshka, no longer a real man now that they’ve cut off his leg! That shows they’re fools. What’s Bakláshka good for now? No, my lad, in the mountains there are real doctors. There was my chum, Vórchik, he was on an expedition and was wounded just here in the chest. Well, your doctors gave him up, but one of theirs came from the mountains and cured him! They understand herbs, my lad!”

> Russian: — Не, отец мой, ваших-то русских я бы давно перевешал, кабы царь был. Только резать и умеют. Так-то нашего казака Баклашева не-человеком сделали, ногу отрезали. Стало, дураки. На чтò теперь Баклашев годится? Нет, отец мой, в горах дохтура есть настоящие. Так-то Гирчика, няню моего, в походе ранили в это место, в грудь, так дохтура ваши отказались, а из гор приехал Саиб, вылечил. Травы, отец мой, знают.

[¶21] “Come, stop talking rubbish,” said Olénin. “I’d better send a doctor from head-quarters.”

> Russian: — Ну, полно вздор говорить, — сказал Оленин. — Я лучше из штаба лекаря пришлю.

[¶22] “Rubbish!” the old man said mockingly. “Fool, fool! Rubbish. You’ll send a doctor!—If yours cured people, Cossacks and Chéchens would go to you for treatment, but as it is your officers and colonels send to the mountains for doctors. Yours are all humbugs, all humbugs.”

> Russian: — Вздор! — передразнил старик. — Дурак! дурак! Вздор! Лекаря пришлю! Да кабы ваши лечили, так казаки да чеченцы к вам бы лечиться ездили, а то ваши офицеры да полковники из гор дохтуров выписывают. У вас фальчь, одна всё фальчь.

[¶23] Olénin did not answer. He agreed only too fully that all was humbug in the world in which he had lived and to which he was now returning.

> Russian: Оленин не стал отвечать. Он слишком был согласен, что всё было фальчь в том мире, в котором он жил и в который возвращался.

[¶24] “How is Lukáshka? You’ve been to see him?” he asked.

> Russian: — Что ж Лукашка? Ты был у него? — спросил он.

[¶25] “He just lies as if he were dead. He does not eat nor drink. Vodka is the only thing his soul accepts. But as long as he drinks vodka it’s well. I’d be sorry to lose the lad. A fine lad—a brave, like me. I too lay dying like that once. The old women were already wailing. My head was burning. They had already laid me out under the holy icons. So I lay there, and above me on the oven little drummers, no bigger than this, beat the tattoo. I shout at them and they drum all the harder.” (The old man laughed.) “The women brought our church elder. They were getting ready to bury me. They said, ‘He defiled himself with worldly unbelievers; he made merry with women; he ruined people; he did not fast, and he played the _balaláyka_. Confess,’ they said. So I began to confess. ‘I’ve sinned!’ I said. Whatever the priest said, I always answered ‘I’ve sinned.’ He began to ask me about the _balaláyka_. ‘Where is the accursed thing,’ he says. ‘Show it me and smash it.’ But I say, ‘I’ve not got it.’ I’d hidden it myself in a net in the outhouse. I knew they could not find it. So they left me. Yet after all I recovered. When I went for my _balaláyka_—What was I saying?” he continued. “Listen to me, and keep farther away from the other men or you’ll get killed foolishly. I feel for you, truly: you are a drinker—I love you! And fellows like you like riding up the mounds. There was one who lived here who had come from Russia, he always would ride up the mounds (he called the mounds so funnily, ‘hillocks’). Whenever he saw a mound, off he’d gallop. Once he galloped off that way and rode to the top quite pleased, but a Chéchen fired at him and killed him! Ah, how well they shoot from their gun-rests, those Chéchens! Some of them shoot even better than I do. I don’t like it when a fellow gets killed so foolishly! Sometimes I used to look at your soldiers and wonder at them. There’s foolishness for you! They go, the poor fellows, all in a clump, and even sew red collars to their coats! How can they help being hit! One gets killed, they drag him away and another takes his place! What foolishness!” the old man repeated, shaking his head. “Why not scatter, and go one by one? So you just go like that and they won’t notice you. That’s what you must do.”

> Russian: — Да лежит, как мертвый. Не ест, не пьет, только водку и принимает душа. Ну, водку пьет, — ничего. А то жаль малого. Хорош малый был, джигит, как я. Так-то я умирал раз: уж выли старухи, выли. Жар в голове стоял. Под святые меня сперли. Так-то лежу, а надо мной на печке всё такие, вот такие маленькие барабанщики всё, да так-то отжаривают зорю. Крикну на них, они еще пуще отдирают. (Старик засмеялся.) Привели ко мне бабы уставщика, хоронить меня хотели; бают: он мирщился, с бабами гулял, души губил, скоромился, в балалайку играл. Покайся, говорят. Я и стал каяться. Грешен, говорю. Что ни скажет поп, а я говорю всё: грешен. Он про балалайку спрашивать и стал. И в том грешен, говорю. Где ж она, проклятая, говорит, у тебя? Ты покажь да ее разбей. А я говорю: у меня и нет ее. А сам ее в избушке в сеть запрятал: знаю, что не найдут. Так и бросили меня. Так отдох же. Как пошел в балалайку чесать... Так чтò бишь я говорил, —продолжал он. — Ты меня слушай, от народа-то подальше ходи, а то так дурно убьют. Я тебя жалею, право. Ты пьяница, я тебя люблю. А то ваша братья всё на бугры ездить любят. Так-то у нас один жил, из России приехал, всё на бугор ездил, как-то чудно холком бугор называл. Как завидит бугорок, так и поскачет. Поскакал так-то раз. Выскакал и рад. А чеченец его стрелил, да и убил. Эх, ловко с подсошек стреляют чеченцы! Ловчей меня есть. Не люблю, как так дурно убьют. Смотрю я, бывало, на солдат на ваших, дивлюся! То-то глупость! Идут сердечные все в куче да еще красные воротники нашьют. Тут как не попасть! Убьют одного, упадет, поволокут сердечного, другой пойдет. То-то глупость! — повторил старик, покачивая головой. — Что бы в стороны разойтись да по одному? Так честно и иди. Ведь он тебя не уцелит. Так-то ты делай.

[¶26] “Well, thank you! Good-bye, Daddy. God willing we may meet again,” said Olénin, getting up and moving towards the passage.

> Russian: — Ну, спасибо! Прощай, дядя! Бог даст, увидимся, —сказал Оленин, вставая и направляясь к сеням.

[¶27] The old man, who was sitting on the floor, did not rise.

> Russian: Старик сидел на полу и не вставал.

[¶28] “Is that the way one says ‘Good-bye’? Fool, fool!” he began. “Oh dear, what has come to people? We’ve kept company, kept company for well-nigh a year, and now ‘Good-bye!’ and off he goes! Why, I love you, and how I pity you! You are so forlorn, always alone, always alone. You’re somehow so unsociable. At times I can’t sleep for thinking about you. I am so sorry for you. As the song has it:

> Russian: — Так разве прощаются? Дурак, дурак! — заговорил он. — Эх-ма, какой народ стал! Компанию водили, водили год целый: прощай, да и ушел. Ведь я тебя люблю, я тебя как жалею! Такой ты горький, все один, все один. Нелюбимый ты какой-то! Другой раз не сплю, подумаю о тебе, так-то жалею. Как песня поется:

[¶29] It is very hard, dear brother, In a foreign land to live.

> Russian: Мудрено, родимый братец, На чужой сторонке жить!

[¶30] So it is with you.”

> Russian: Так-то и ты.

[¶31] “Well, good-bye,” said Olénin again.

> Russian: — Ну, прощай, — сказал опять Оленин.

[¶32] The old man rose and held out his hand. Olénin pressed it and turned to go.

> Russian: Старик встал и подал ему руку; он пожал ее и хотел итти.

[¶33] “Give us your mug, your mug!”

> Russian: — Мурло-то, мурло-то давай сюда.

[¶34] And the old man took Olénin by the head with both hands and kissed him three times with wet moustaches and lips, and began to cry.

> Russian: Старик взял его обеими толстыми руками за голову, поцеловал три раза мокрыми усами и губами и заплакал.

[¶35] “I love you, good-bye!”

> Russian: — Я тебя люблю. Прощай!

[¶36] Olénin got into the cart.

> Russian: Оленин сел в телегу.

[¶37] “Well, is that how you’re going? You might give me something for a remembrance. Give me a gun! What do you want two for?” said the old man, sobbing quite sincerely.

> Russian: — Что ж, так и уезжаешь? Хоть подари чтò на память, отец мой. Флинту-то подари. Куды тебе две, — говорил старик, всхлипывая от искренних слез.

[¶38] Olénin got out a musket and gave it to him.

> Russian: Оленин достал ружье и отдал ему.

[¶39] “What a lot you’ve given the old fellow,” murmured Vanyúsha, “he’ll never have enough! A regular old beggar. They are all such irregular people,” he remarked, as he wrapped himself in his overcoat and took his seat on the box.

> Russian: — Чтò передавали этому старику! — ворчал Ванюша: — всё мало! Попрошайка старый. Всё необстоятельный народ, — проговорил он, увертываясь в пальто и усаживаясь на передке.

[¶40] “Hold your tongue, swine!” exclaimed the old man, laughing. “What a stingy fellow!”

> Russian: — Молчи, швинья! — крикнул старик смеясь. — Вишь, скупой!

[¶41] Maryánka came out of the cowshed, glanced indifferently at the cart, bowed and went towards the hut.

> Russian: Марьяна вышла из клети, равнодушно взглянула на тройку и, поклонившись, прошла в хату.

[¶42] “_La fille!_” said Vanyúsha, with a wink, and burst out into a silly laugh.

> Russian: — Лa филь! — сказал Ванюша, подмигнув и глупо захохотав.

[¶43] “Drive on!” shouted Olénin, angrily.

> Russian: — Пошел! — сердито крикнул Оленин.

[¶44] “Good-bye, my lad! Good-bye. I won’t forget you!” shouted Eróshka.

> Russian: — Прощай, отец! Прощай! Буду помнить тебя! — кричал Ерошка.

[¶45] Olénin turned round. Daddy Eróshka was talking to Maryánka, evidently about his own affairs, and neither the old man nor the girl looked at Olénin.

> Russian: Оленин оглянулся. Дядя Ерошка разговаривал с Марьянкой, видимо, о своих делах, и ни старик, ни девка не смотрели на него.