Meanwhile the tattoo had sounded in the village square. The people had returned from their work. The herd lowed as in clouds of golden dust it crowded at the village gate. The girls and the women hurried through the streets and yards, turning in their cattle. The sun had quite hidden itself behind the distant snowy peaks. One pale bluish shadow spread over land and sky. Above the darkened gardens stars just discernible were kindling, and the sounds were gradually hushed in the village. The cattle having been attended to and left for the night, the women came out and gathered at the corners of the streets and, cracking sunflower seeds with their teeth, settled down on the earthen embankments of the houses. Later on Maryánka, having finished milking the buffalo and the other two cows, also joined one of these groups.
Между тем на площади пробили зорю. Народ возвратился с работ. В воротах замычало стадо, толпясь в пыльном золотистом облаке. И девки, и бабы засуетились по улицам и дворам, убирая скотину. Солнце скрылось совсем за далеким снежным хребтом. Одна голубоватая тень разостлалась по земле и небу. Над потемневшими садами чуть заметно зажглись звезды, и звуки понемногу затихали в станице. Убрав скотину, казачки выходили на углы улиц и, пощелкивая семя, усаживались на завалинках. К одному из таких кружков, подоив двух коров и буйволицу, присоединилась и Марьянка.
The group consisted of several women and girls and one old Cossack man.
Кружок состоял из нескольких баб и девок с одним старым казаком.
They were talking about the abrek who had been killed. The Cossack was narrating and the women questioning him.
Речь шла об убитом абреке. Казак рассказывал, бабы расспрашивали.
“I expect he’ll get a handsome reward,” said one of the women.
— А награда, я чай, большая ему будет? — говорила казачка.
“Of course. It’s said that they’ll send him a cross.”
— А то как же? Бают, крест вышлют.
“Mósev did try to wrong him. Took the gun away from him, but the authorities at Kizlyár heard of it.”
— Мосев и то хотел его обидеть. Ружье отнял, да начальство в Кизляре узнало.
“A mean creature that Mósev is!”
— То-то подлая душа, Мосев-то.
“They say Lukáshka has come home,” remarked one of the girls.
— Сказывали, пришел Лукашка-то, — сказала одна девка.
“He and Nazárka are merry-making at Yámka’s.” (Yámka was an unmarried, disreputable Cossack woman who kept an illicit pot-house.) “I heard say they had drunk half a pailful.”
— У Ямки (Ямка была холостая распутная казачка, державшая шинок) с Назаркой гуляют. Сказывают, полведра выпили.
“What luck that Snatcher has,” somebody remarked. “A real snatcher. But there’s no denying he’s a fine lad, smart enough for anything, a right-minded lad! His father was just such another. Daddy Kiryák was: he takes after his father. When he was killed the whole village howled. Look, there they are,” added the speaker, pointing to the Cossacks who were coming down the street towards them. “And Ergushóv has managed to come along with them too! The drunkard!”
— Эко Урвану счастье! — сказал кто-то. — Прямо, что Урван! Да что! малый хорош. Куда ловок! Справедливый малый. Такой же отец был, батяка Кирьяк; в отца весь. Как его убили, вся станица по нем выла... Вон они идут никак, — продолжала говорившая, указывая на казаков, подвигавшихся к ним по улице — Ергушов-то поспел с ними! Вишь, пьяница!
Lukáshka, Nazárka, and Ergushóv, having emptied half a pail of vodka, were coming towards the girls. The faces of all three, but especially that of the old Cossack, were redder than usual. Ergushóv was reeling and kept laughing and nudging Nazárka in the ribs.
Лукашка с Назаркой и Ергушовым, выпив полведра, шли к девкам. Они все трое, в особенности старый казак, были краснее обыкновенного. Ергушов пошатывался и всё, громко смеясь, толкал под бока Назарку.
“Why are you not singing?” he shouted to the girls. “Sing to our merry-making, I tell you!”
— Что, скурехи, песен не играете? — крикнул он на девок. — Я говорю, играйте на наше гулянье.
They were welcomed with the words, “Had a good day? Had a good day?”
— Здорово дневали? Здорово дневали? — послышались приветствия.
“Why sing? It’s not a holiday,” said one of the women. “You’re tight, so you go and sing.”
— Что играть? разве праздник? — сказала баба. — Ты надулся и играй.
Ergushóv roared with laughter and nudged Nazárka. “You’d better sing. And I’ll begin too. I’m clever, I tell you.”
Ергушов захохотал и толкнул Назарку. — Играй ты, что ль! И я заиграю, я ловок, я говорю.
“Are you asleep, fair ones?” said Nazárka. “We’ve come from the cordon to drink your health. We’ve already drunk Lukáshka’s health.”
— Что, красавицы, заснули? — сказал Назарка. — Мы с кордона помолитъ пришли. Вот Лукашку помолили.
Lukáshka, when he reached the group, slowly raised his cap and stopped in front of the girls. His broad cheekbones and neck were red. He stood and spoke softly and sedately, but in his tranquillity and sedateness there was more of animation and strength than in all Nazárka’s loquacity and bustle. He reminded one of a playful colt that with a snort and a flourish of its tail suddenly stops short and stands as though nailed to the ground with all four feet. Lukáshka stood quietly in front of the girls, his eyes laughed, and he spoke but little as he glanced now at his drunken companions and now at the girls. When Maryánka joined the group he raised his cap with a firm deliberate movement, moved out of her way and then stepped in front of her with one foot a little forward and with his thumbs in his belt, fingering his dagger. Maryánka answered his greeting with a leisurely bow of her head, settled down on the earth-bank, and took some seeds out of the bosom of her smock. Lukáshka, keeping his eyes fixed on Maryánka, slowly cracked seeds and spat out the shells. All were quiet when Maryánka joined the group.
Лукашка, подойдя к кружку, медленно приподнял папаху и остановился против девок. Широкие скулы и шея были у него красны. Он стоял и говорил тихо, степенно; но в этой медленности и степенности движений было больше оживленности и силы, чем в болтовне и суетне Назарки. Он напоминал разыгравшегося жеребца, который, взвив хвост и фыркнув, остановился как вкопанный всеми ногами. Лукашка тихо стоял перед девками; глаза его смеялись; он говорил мало, поглядывая то на пьяных товарищей, то на девок. Когда Марьяна подошла к углу, он ровным, неторопливым движением приподнял шапку, посторонился и снова стал против нее, слегка отставив ногу, заложив большие пальцы за пояс и поигрывая кинжалом. Марьяна в ответ на его поклон медленно нагнула голову, уселась на завалинке и достала из-за пазухи семя. Лукашка, не спуская глаз, смотрел на Марьяну и, щелкая семя, поплевывал. Все затихли, когда подошла Марьяна.
“Have you come for long?” asked a woman, breaking the silence.
— Что же? надолго пришли? — спросила казачка, прерывая молчанье.
“Till tomorrow morning,” quietly replied Lukáshka.
— До утра, — степенно отвечал Лукашка.
“Well, God grant you get something good,” said the Cossack; “I’m glad of it, as I’ve just been saying.”
— Да что ж, дай Бог тебе интерес хороший, — сказал казак: — я рад, сейчас говорил.
“And I say so too,” put in the tipsy Ergushóv, laughing. “What a lot of visitors have come,” he added, pointing to a soldier who was passing by. “The soldiers’ vodka is good—I like it.”
— И я говорю, — подхватил пьяный Ергушов, смеясь. — Гостей-то что! — прибавил он, указывая на проходившего солдата. — Водка хороша солдатская, люблю!
“They’ve sent three of the devils to us,” said one of the women. “Grandad went to the village Elders, but they say nothing can be done.”
— Трех дьяволов к нам пригнали, — сказала одна из казачек. — Уж дедука в станичное ходил; да ничего, бают, сделать нельзя.
“Ah, ha! Have you met with trouble?” said Ergushóv.
— Ага! Аль горе узнала? — сказал Ергушов.
“I expect they have smoked you out with their tobacco?” asked another woman. “Smoke as much as you like in the yard, I say, but we won’t allow it inside the hut. Not if the Elder himself comes, I won’t allow it. Besides, they may rob you. He’s not quartered any of them on himself, no fear, that devil’s son of an Elder.”
— Табачищем закурили небось? — спросила другая казачка. — Да кури на дворе сколько хошь, а в хату не пустим. Хошь станичный приходи, не пустю. Обокрадут еще. Вишь, он небось, чортов сын, к себе не поставил, станичный-то.
“You don’t like it?” Ergushóv began again.
— Не любишь! — опять сказал Ергушов.
“And I’ve also heard say that the girls will have to make the soldiers’ beds and offer them chikhir and honey,” said Nazárka, putting one foot forward and tilting his cap like Lukáshka.
— А то бают еще, девкам постелю стлать велено для солдатов и чихирем с медом поить, — сказал Назарка, отставляя ногу как Лукашка и так же, как он, сбивая на затылок папаху.
Ergushóv burst into a roar of laughter, and seizing the girl nearest to him, he embraced her. “I tell you true.”
Ергушов разразился хохотом и, ухватив, обнял девку, которая ближе сидела к нему. — Верно, говорю.
“Now then, you black pitch!” squealed the girl, “I’ll tell your old woman.”
— Ну, смола! — запищала девка: — бабе скажу.
“Tell her,” shouted he. “That’s quite right what Nazárka says; a circular has been sent round. He can read, you know. Quite true!” And he began embracing the next girl.
— Говори! закричал он. — И впрямь Назарка правду баит; цыдула была, ведь он грамотный. Верно. — И он принялся обнимать другую девку по порядку.
“What are you up to, you beast?” squealed the rosy, round-faced Ústenka, laughing and lifting her arm to hit him.
— Что пристал, сволочь? — смеясь запищала румяная круглолицая Устенька, замахиваясь на него.
The Cossack stepped aside and nearly fell.
Казак посторонился и чуть не упал.
“There, they say girls have no strength, and you nearly killed me.”
— Вишь, говорят, у девок силы нету: убила было совсем.
“Get away, you black pitch, what devil has brought you from the cordon?” said Ústenka, and turning away from him she again burst out laughing. “You were asleep and missed the abrek, didn’t you? Suppose he had done for you it would have been all the better.”
— Ну, смола, чорт тебя принес с кордону! — проговорила Устенька и, отвернувшись от него, снова фыркнула со смеху. — Проспал было абрека-то? Вот он бы тебя срезал, и лучше б было.
“You’d have howled, I expect,” said Nazárka, laughing.
— Завыла бы небось! — засмеялся Назарка.
“Howled! A likely thing.”
— Так тебе и завою!
“Just look, she doesn’t care. She’d howl, Nazárka, eh? Would she?” said Ergushóv.
— Вишь, ей и горя нет. Завыла бы? Назарка, а? — говорил Ергушов.
Lukáshka all this time had stood silently looking at Maryánka. His gaze evidently confused the girl.
Лукашка всё время молча глядел на Марьянку. Взгляд его видимо смущал девку.
“Well, Maryánka! I hear they’ve quartered one of the chiefs on you?” he said, drawing nearer.
— А что, Марьянка, слышь, начальника у вас поставили? — сказал он, подвигаясь к ней.
Maryánka, as was her wont, waited before she replied, and slowly raising her eyes looked at the Cossack. Lukáshka’s eyes were laughing as if something special, apart from what was said, was taking place between himself and the girl.
Марьяна, как всегда, не сразу отвечала и медленно подняла глаза на казаков. Лукашка смеялся глазами, как будто что-то особенное, независимое от разговора, происходило в это время между им и девкой.
“Yes, it’s all right for them as they have two huts,” replied an old woman on Maryánka’s behalf, “but at Fómushkin’s now they also have one of the chiefs quartered on them and they say one whole corner is packed full with his things, and the family have no room left. Was such a thing ever heard of as that they should turn a whole horde loose in the village?” she said. “And what the plague are they going to do here?”
— Да, им хорошо, как две хаты есть, — вмешалась за Марьяну старуха: — а вот к Фомушкиным тоже ихнего начальника отвели, так, бают, весь угол добром загородил, а с своею семьей деваться некуда. Слыхано ли дело, целую орду в станицу пригнали! Что будешь делать, — сказала она. — И каку черную немочь они тут работать будут!
“I’ve heard say they’ll build a bridge across the Térek,” said one of the girls.
— Сказывают, мост на Тереку строить будут, — сказала одна девка.
“And I’ve been told that they will dig a pit to put the girls in because they don’t love the lads,” said Nazárka, approaching Ústenka; and he again made a whimsical gesture which set everybody laughing, and Ergushóv, passing by Maryánka, who was next in turn, began to embrace an old woman.
— А мне сказывали, — промолвил Назарка, подходя к Устеньке, — яму рыть будут, девок сажать за то, что ребят молодых не любят. — И опять он сделал любимое коленце, вслед за которым все захохотали, а Ергушов тотчас же стал обнимать старую казачку, пропустив Марьянку, следовавшую по порядку.
“Why don’t you hug Maryánka? You should do it to each in turn,” said Nazárka.
— Что ж Марьянку не обнимаешь? Всех бы по порядку, — сказал Назарка.
“No, my old one is sweeter,” shouted the Cossack, kissing the struggling old woman.
— Не, моя старая слаще, — кричал казак, целуя отбивавшуюся старуху.
“You’ll throttle me,” she screamed, laughing.
— Задушит, — кричала она смеясь.
The tramp of regular footsteps at the other end of the street interrupted their laughter. Three soldiers in their cloaks, with their muskets on their shoulders, were marching in step to relieve guard by the ammunition wagon. The corporal, an old cavalry man, looked angrily at the Cossacks and led his men straight along the road where Lukáshka and Nazárka were standing, so that they should have to get out of the way. Nazárka moved, but Lukáshka only screwed up his eyes and turned his broad back without moving from his place.
Мерный топот шагов на конце улицы прервал хохот. Три солдата в шинелях, с ружьями на плечо шли в ногу на смену к ротному ящику. Ефрейтор, старый кавалер, сердито глянув на казаков, провел солдат так, что Лукашка с Назаркой, стоявшие на самой дороге, должны были посторониться. Назарка отступил, но Лукашка, только прищурившись, оборотил голову и широкую спину и не тронулся с места.
“People are standing here, so you go round,” he muttered, half turning his head and tossing it contemptuously in the direction of the soldiers.
— Люди стоят, обойди, — проговорил он, только искоса и презрительно кивнув на солдат.
The soldiers passed by in silence, keeping step regularly along the dusty road.
Солдаты молча прошли мимо, мерно отбивая шаг по пыльной дороге.
Maryánka began laughing and all the other girls chimed in.
Марьяна засмеялась, и за ней все девки.
“What swells!” said Nazárka, “Just like long-skirted choristers,” and he walked a few steps down the road imitating the soldiers.
— Эки нарядные ребята! — сказал Назарка. — Ровно уставщики длиннополые, — и он промаршировал по дороге, передразнивая их.
Again everyone broke into peals of laughter.
Все опять разразились хохотом.
Lukáshka came slowly up to Maryánka.
Лукашка медленно подошел к Марьяне.
“And where have you put up the chief?” he asked.
— А начальник у вас где стоит? — спросил он.
Maryánka thought for a moment.
Марьяна подумала.
“We’ve let him have the new hut,” she said.
— В новую хату пустили, — сказала она.
“And is he old or young,” asked Lukáshka, sitting down beside her.
— Что он старый или молодой? — спросил Лукашка, подсаживаясь к девке.
“Do you think I’ve asked?” answered the girl. “I went to get him some chikhir and saw him sitting at the window with Daddy Eróshka. Red-headed he seemed. They’ve brought a whole cartload of things.”
— А я разве спрашивала, — отвечала девка. — За чихирем ему ходила, видела, с дядей Ерошкой в окне сидит, рыжий какой-то. А добра целую арбу полну привезли.
And she dropped her eyes.
И она опустила глаза.
“Oh, how glad I am that I got leave from the cordon!” said Lukáshka, moving closer to the girl and looking straight in her eyes all the time.
— Уж как я рад, что пришлось с кордона выпроситься! — сказал Лукашка, ближе подвигаясь на завалинке к девке и всё глядя ей в глаза.
“And have you come for long?” asked Maryánka, smiling slightly.
— Что ж, надолго пришел? — спросила Марьяна, слегка улыбаясь.
“Till the morning. Give me some sunflower seeds,” he said, holding out his hand.
— До утра. Дай семечек, — прибавил он, протягивая руку.
Maryánka now smiled outright and unfastened the neckband of her smock.
Марьяна совсем улыбнулась и открыла ворот рубахи.
“Don’t take them all,” she said.
— Все не бери, — сказала она.
“Really I felt so dull all the time without you, I swear I did,” he said in a calm, restrained whisper, helping himself to some seeds out of the bosom of the girl’s smock, and stooping still closer over her he continued with laughing eyes to talk to her in low tones.
— Право, всё о тебе скучился, ей-Богу, — сказал сдержанно- спокойным шопотом Лука, доставая семечки из-за пазухи девки, и еще ближе пригнувшись к ней, стал шопотом говорить что-то, смеясь глазами.
“I won’t come, I tell you,” Maryánka suddenly said aloud, leaning away from him.
— Не приду, сказано, — вдруг громко сказала Марьяна, отклоняясь от него.
“No really ... what I wanted to say to you, ...” whispered Lukáshka. “By the Heavens! Do come!”
— Право... Чтò я тебе сказать хотел, — прошептал Лукашка: — ей-Богу! Приходи, Машенька.
Maryánka shook her head, but did so with a smile.
Марьянка отрицательно покачала головой, но улыбалась.
“Nursey Maryánka! Hallo Nursey! Mammy is calling! Supper time!” shouted Maryánka’s little brother, running towards the group.
— Нянюка Марьянка! А, нянюка! Мамука ужинать зовет, — прокричал, подбегая к казачкам, маленький брат Марьяны.
“I’m coming,” replied the girl. “Go, my dear, go alone—I’ll come in a minute.”
— Сейчас приду, — отвечала девка: — ты иди, батюшка, иди один; сейчас приду.
Lukáshka rose and raised his cap.
Лукашка встал и приподнял папаху.
“I expect I had better go home too, that will be best,” he said, trying to appear unconcerned but hardly able to repress a smile, and he disappeared behind the corner of the house.
— Видно, и мне домой пойти, дело-то лучше будет, — сказал он, притворяясь небрежным, но едва сдерживая улыбку, и скрылся за углом дома.
Meanwhile night had entirely enveloped the village. Bright stars were scattered over the dark sky. The streets became dark and empty. Nazárka remained with the women on the earth-bank and their laughter was still heard, but Lukáshka, having slowly moved away from the girls, crouched down like a cat and then suddenly started running lightly, holding his dagger to steady it: not homeward, however, but towards the cornet’s house. Having passed two streets he turned into a lane and lifting the skirt of his coat sat down on the ground in the shadow of a fence. “A regular cornet’s daughter!” he thought about Maryánka. “Won’t even have a lark—the devil! But just wait a bit.”
Между тем ночь уже совсем опустилась над станицей. Яркие звезды высыпали на темном небе. По улицам было темно и пусто. Назарка остался с казачками на завалинке, и слышался их хохот, а Лукашка, отойдя тихим шагом от девок, как кошка пригнулся и вдруг неслышно побежал, придерживая мотавшийся кинжал, не домой, а по направлению к дому хорунжего. Пробежав две улицы и завернув в переулок, он подобрал черкеску и сел наземь в тени забора. «Ишь, хорунжиха! — думал он про Марьяну: — и не пошутит, чорт! Дай срок».
The approaching footsteps of a woman attracted his attention. He began listening, and laughed all by himself. Maryánka with bowed head, striking the pales of the fences with a switch, was walking with rapid regular strides straight towards him. Lukáshka rose. Maryánka started and stopped.
Шаги приближавшейся женщины развлекли его. Он стал прислушиваться и засмеялся сам с собою. Марьяна, опустив голову, шла скорыми и ровными шагами прямо на него, постукивая хворостиной по кольям забора. Лукашка приподнялся. Марьяна вздрогнула и приостановилась.
“What an accursed devil! You frightened me! So you have not gone home?” she said, and laughed aloud.
— Вишь, чорт проклятый! Напугал меня. Не пошел же домой, — сказала она и громко засмеялась.
Lukáshka put one arm round her and with the other hand raised her face. “What I wanted to tell you, by Heaven!” his voice trembled and broke.
Лукашка обнял одною рукой девку, а другою взял ее за лицо. — Что я тебе сказать хотел... ей Богу!.. — Голос его дрожал и прерывался.
“What are you talking of, at night time!” answered Maryánka. “Mother is waiting for me, and you’d better go to your sweetheart.”
— Каки разговоры нашел по ночам, — отвечала Марьяна. — Мамука ждет, а ты к своей душеньке поди.
And freeing herself from his arms she ran away a few steps. When she had reached the wattle fence of her home she stopped and turned to the Cossack who was running beside her and still trying to persuade her to stay a while with him.
И, освободившись от его руки, она отбежала несколько шагов. Дойдя до плетня своего двора, она остановилась и оборотилась к казаку, который бежал с ней рядом, продолжая уговаривать ее подождать на часок.
“Well, what do you want to say, midnight-gadabout?” and she again began laughing.
— Ну, чтò сказать хотел, полуночник? — И она опять засмеялась.
“Don’t laugh at me, Maryánka! By the Heaven! Well, what if I have a sweetheart? May the devil take her! Only say the word and now I’ll love you—I’ll do anything you wish. Here they are!” and he jingled the money in his pocket. “Now we can live splendidly. Others have pleasures, and I? I get no pleasure from you, Maryánka dear!”
— Ты не смейся надо мной, Марьяна! Ей-Богу! Что ж, что у меня душенька есть? А чорт ее возьми! Только слово скажи, уж так любить буду — чтò хошь, то и сделаю. Вон они! (И он погремел деньгами в кармане.) Теперь заживем. Люди радуются, а я что? Не вижу от тебя радости никакой, Марьянушка!
The girl did not answer. She stood before him breaking her switch into little bits with a rapid movement of her fingers.
Девка ничего не отвечала, стояла перед ним и быстрыми движениями пальцев на мелкие куски ломала хворостинку.
Lukáshka suddenly clenched his teeth and fists.
Лукашка вдруг стиснул кулаки и зубы.
“And why keep waiting and waiting? Don’t I love you, darling? You can do what you like with me,” said he suddenly, frowning angrily and seizing both her hands.
— Да и что всё ждать да ждать! Я ли тебя не люблю, матушка? чтò хочешь надо мной делай, — вдруг сказал он, злобно хмурясь, и схватил ее за обе руки.
The calm expression of Maryánka’s face and voice did not change.
Марьяна не изменила спокойного выражения лица и голоса.
“Don’t bluster, Lukáshka, but listen to me,” she answered, not pulling away her hands but holding the Cossack at arm’s length. “It’s true I am a girl, but you listen to me! It does not depend on me, but if you love me I’ll tell you this. Let go my hands, I’ll tell you without.—I’ll marry you, but you’ll never get any nonsense from me,” said Maryánka without turning her face.
— Ты не куражься, Лукашка, а слушай ты мои слова, — отвечала она, не вырывая рук, но отдаляя от себя казака. — Известно, я девка, а ты меня слушай. Воля не моя, а коли ты меня любишь, я тебе вот чтò скажу. Ты руки-то пусти, я сама скажу. Замуж пойду, а глупости от меня никакой не дождешься, — сказала Марьяна, не отворачивая лица.
“What, you’ll marry me? Marriage does not depend on us. Love me yourself, Maryánka dear,” said Lukáshka, from sullen and furious becoming again gentle, submissive, and tender, and smiling as he looked closely into her eyes.
— Чтò замуж пойдешь? Замуж — не наша власть. Ты сама полюби, Марьянушка, — говорил Лукашка, вдруг из мрачного и рьяного сделавшись опять кротким, покорным и неявным, улыбаясь и близко глядя в ее глаза.
Maryánka clung to him and kissed him firmly on the lips.
Марьяна прижалась к нему и крепко поцеловала его в губы.
“Brother dear!” she whispered, pressing him convulsively to her. Then, suddenly tearing herself away, she ran into the gate of her house without looking round.
— Братец! — прошептала она, порывисто прижимая его к себе. Потом вдруг, вырвавшись, побежала и, не оборачиваясь, повернула в ворота своего дома.
In spite of the Cossack’s entreaties to wait another minute to hear what he had to say, Maryánka did not stop. “Go,” she cried, “you’ll be seen! I do believe that devil, our lodger, is walking about the yard.”
Несмотря на просьбы казака подождать еще минутку, послушать, чтò он ей скажет, Марьяна не останавливалась. — Иди! Увидят! — проговорила она. — Вон и то, кажись, постоялец наш, чорт, по двору ходит.
“Cornet’s daughter,” thought Lukáshka. “She will marry me. Marriage is all very well, but you just love me!”
«Хорунжиха! — думал себе Лукашка: — замуж пойдет! Замуж само собой, а ты полюби меня».
He found Nazárka at Yámka’s house, and after having a spree with him went to Dunáyka’s house, where, in spite of her not being faithful to him, he spent the night.
Он застал Назарку у Ямки и, с ним вместе погуляв, пошел к Дуняшке и, несмотря на ее неверность, ночевал у нее.