--- title: "The Cossacks · Казаки" author: "Leo Tolstoy" translator: "Louise and Aylmer Maude" title_ru: "Казаки" author_ru: "Лев Толстой" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 14 of 42 url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/14/ cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, The Cossacks · Казаки, section 14. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/14/" --- # The Cossacks · Казаки *Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude* Russian: Казаки, Лев Толстой A Moscow idler in a Cossack village on the Terek, and the girl he cannot have: Tolstoy in Russian and English. ## 14. Chapter XIV Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/14/#p-N [¶0] It was quite true that Olénin had been walking about the yard when Maryánka entered the gate, and had heard her say, “That devil, our lodger, is walking about.” He had spent that evening with Daddy Eróshka in the porch of his new lodging. He had had a table, a samovar, wine, and a candle brought out, and over a cup of tea and a cigar he listened to the tales the old man told seated on the threshold at his feet. Though the air was still, the candle dripped and flickered: now lighting up the post of the porch, now the table and crockery, now the cropped white head of the old man. Moths circled round the flame and, shedding the dust of their wings, fluttered on the table and in the glasses, flew into the candle flame, and disappeared in the black space beyond. Olénin and Eróshka had emptied five bottles of _chikhir_. Eróshka filled the glasses every time, offering one to Olénin, drinking his health, and talking untiringly. He told of Cossack life in the old days: of his father, “The Broad”, who alone had carried on his back a boar’s carcass weighing three hundredweight, and drank two pails of _chikhir_ at one sitting. He told of his own days and his chum Gírchik, with whom during the plague he used to smuggle felt cloaks across the Térek. He told how one morning he had killed two deer, and about his “little soul” who used to run to him at the cordon at night. He told all this so eloquently and picturesquely that Olénin did not notice how time passed. “Ah yes, my dear fellow, you did not know me in my golden days; then I’d have shown you things. Today it’s ‘Eróshka licks the jug’, but then Eróshka was famous in the whole regiment. Whose was the finest horse? Who had a Gurda sword? To whom should one go to get a drink? With whom go on the spree? Who should be sent to the mountains to kill Ahmet Khan? Why, always Eróshka! Whom did the girls love? Always Eróshka had to answer for it. Because I was a real brave: a drinker, a thief (I used to seize herds of horses in the mountains), a singer; I was a master of every art! There are no Cossacks like that nowadays. It’s disgusting to look at them. When they’re that high (Eróshka held his hand three feet from the ground) they put on idiotic boots and keep looking at them—that’s all the pleasure they know. Or they’ll drink themselves foolish, not like men but all wrong. And who was I? I was Eróshka, the thief; they knew me not only in this village but up in the mountains. Tartar princes, my _kunaks_, used to come to see me! I used to be everybody’s _kunak_. If he was a Tartar—with a Tartar; an Armenian—with an Armenian; a soldier—with a soldier; an officer—with an officer! I didn’t care as long as he was a drinker. He says you should cleanse yourself from intercourse with the world, not drink with soldiers, not eat with a Tartar.” > Russian: Действительно, Оленин ходил по двору в то время, как Марьяна прошла в ворота, и слышал, как она сказала: «постоялец-то, чорт, ходит». Весь этот вечер провел он с дядей Ерошкой на крыльце своей новой квартиры. Он велел вынести стол, самовар, вино, зажженную свечу и за стаканом чая и сигарой слушал рассказы старика, усевшегося у его ног на приступочке. Несмотря на то, что воздух был тих, свеча плыла и огонь метался в разные стороны, освещая то столбик крылечка, то стол и посуду, то белую, стриженую голову старика. Ночные бабочки вились и, сыпля пыль с крылышек, бились по столу и в стаканах, то влетали в огонь свечи, то исчезали в черном воздухе, вне освещенного круга. Оленин выпил с Ерошкой вдвоем пять бутылок чихиря. Ерошка всякий раз, наливая стаканы, подносил один Оленину, здороваясь с ним, и говорил без устали. Он рассказывал про старое житье казаков, про своего батюшку Широкого, который один на спине приносил кабанью тушу в десять пуд и выпивал в один присест два ведра чихирю. Рассказал про свое времечко и своего няню Гирчика, с которым он из-за Тереку во время чумы бурки переправлял. Рассказал про охоту, на которой он в одно утро двух оленей убил. Рассказал про свою душеньку, которая за ним по ночам на кордон бегала. И всё это так красноречиво и живописно рассказывалось, что Оленин не замечал, как проходило время. — Так-то, отец ты мой, — говорил он, — не застал ты меня в мое золотое времечко, я бы тебе всё показал. Нынче Ерошка кувшин облизал, а то Ерошка по всему полку гремел. У кого первый конь, у кого шашка гурда, к кому выпить пойти, с кем погулять? Кого в горы послать, Ахмет-хана убить? Всё Ерошка. Кого девки любят? Всё Ерошка отвечал. Потому что я настоящий джигит был. Пьяница, вор, табуны в горах отбивал, песенник... на все руки был. Нынче уж и казаков таких нету. Глядеть скверно. От земли вот (Ерошка указал на аршин от земли), сапоги дурацкие наденет, всё на них смотрит, только и радости. Или пьян надуется; да и напьется не как человек, а так что-то. А я кто был? Я был Ерошка вор; меня, мало по станицам, — в горах-то знали. Кунаки-князья приезжали. Я бывало со всеми кунак: татарин — татарин, армяшка — армяшка; солдат — солдат, офицер — офицер. Мне всё равно, только бы пьяница был. Ты, говорит, очиститься должен от мира сообщенья: с солдатом не пей, с татарином не ешь. [¶1] “Who says all that?” asked Olénin. > Russian: — Кто это говорит? — спросил Оленин. [¶2] “Why, our teacher! But listen to a Mullah or a Tartar Cadi. He says, ‘You unbelieving Giaours, why do you eat pig?’ That shows that everyone has his own law. But I think it’s all one. God has made everything for the joy of man. There is no sin in any of it. Take example from an animal. It lives in the Tartar’s reeds or in ours. Wherever it happens to go, there is its home! Whatever God gives it, that it eats! But our people say we have to lick red-hot plates in hell for that. And I think it’s all a fraud,” he added after a pause. > Russian: — А уставщики наши. А муллу или кадия татарского послушай. Он говорит: «вы неверные, гяуры, зачем свинью едите?» Значит, всякий свой закон держит. А по-моему всё одно. Всё Бог сделал на радость человеку. Ни в чем греха нет. Хоть с зверя пример возьми. Он и в татарскомъ камыше, и в нашем живет. Куда придет, там и дом. Что Бог дал, то и лопает. А наши говорят, что за это будем сковороды лизать. Я так думаю, что всё одна фальшь, — прибавил он, помолчав. [¶3] “What is a fraud?” asked Olénin. > Russian: — Что фальшь? — спросил Оленин. [¶4] “Why, what the preachers say. We had an army captain in Chervlëna who was my _kunak:_ a fine fellow just like me. He was killed in Chéchnya. Well, he used to say that the preachers invent all that out of their own heads. ‘When you die the grass will grow on your grave and that’s all!’” The old man laughed. “He was a desperate fellow.” > Russian: — Да что уставщики говорят. У нас, отец мой, в Червленой, войсковой старшина — кунак мне был. Молодец был, как и я, такой же. Убили его в Чечнях. Так он говорил, что это всё уставщики из своей головы выдумывают. Сдохнешь, говорит, трава вырастет на могилке, вот и всё. — Старик засмеялся. — Отчаянный был. [¶5] “And how old are you?” asked Olénin. > Russian: — А сколько тебе лет? — спросил Оленин. [¶6] “The Lord only knows! I must be about seventy. When a Tsaritsa reigned in Russia I was no longer very small. So you can reckon it out. I must be seventy.” > Russian: — А Бог е знает! Годов семьдесят есть. Как у вас царица была, я уже не махонький был. Вот ты и считай, много ли будет. Годов семьдесят будет? [¶7] “Yes you must, but you are still a fine fellow.” > Russian: — Будет. А ты еще молодец. [¶8] “Well, thank Heaven I am healthy, quite healthy, except that a woman, a witch, has harmed me....” > Russian: — Что же, благодарю Бога, я здоров, всем здоров; только баба ведьма испортила... [¶9] “How?” > Russian: — Как? [¶10] “Oh, just harmed me.” > Russian: — Да так испортила... [¶11] “And so when you die the grass will grow?” repeated Olénin. > Russian: — Так, как умрешь, трава вырастет? — повторил Оленин. [¶12] Eróshka evidently did not wish to express his thought clearly. He was silent for a while. > Russian: Ерошка видимо не хотел ясно выразить свою мысль. Он помолчал немного. [¶13] “And what did you think? Drink!” he shouted suddenly, smiling and handing Olénin some wine. > Russian: — А ты как думал? Пей! — закричал он, улыбаясь и поднося вино.