Daddy Eróshka was a superannuated and solitary Cossack: twenty years ago his wife had gone over to the Orthodox Church and run away from him and married a Russian sergeant-major, and he had no children. He was not bragging when he spoke of himself as having been the boldest dare-devil in the village when he was young. Everybody in the regiment knew of his old-time prowess. The death of more than one Russian, as well as Chéchen, lay on his conscience. He used to go plundering in the mountains, and robbed the Russians too; and he had twice been in prison. The greater part of his life was spent in the forests, hunting. There he lived for days on a crust of bread and drank nothing but water. But on the other hand, when he was in the village he made merry from morning to night. After leaving Olénin he slept for a couple of hours and awoke before it was light. He lay on his bed thinking of the man he had become acquainted with the evening before. Olénin’s “simplicity” (simplicity in the sense of not grudging him a drink) pleased him very much, and so did Olénin himself. He wondered why the Russians were all “simple” and so rich, and why they were educated, and yet knew nothing. He pondered on these questions and also considered what he might get out of Olénin. Daddy Eróshka’s hut was of a good size and not old, but the absence of a woman was very noticeable in it. Contrary to the usual cleanliness of the Cossacks, the whole of this hut was filthy and exceedingly untidy. A blood-stained coat had been thrown on the table, half a dough-cake lay beside a plucked and mangled crow with which to feed the hawk. Sandals of raw hide, a gun, a dagger, a little bag, wet clothes, and sundry rags lay scattered on the benches. In a corner stood a tub with stinking water, in which another pair of sandals were being steeped, and near by was a gun and a hunting-screen. On the floor a net had been thrown down and several dead pheasants lay there, while a hen tied by its leg was walking about near the table pecking among the dirt. In the unheated oven stood a broken pot with some kind of milky liquid. On the top of the oven a falcon was screeching and trying to break the cord by which it was tied, and a moulting hawk sat quietly on the edge of the oven, looking askance at the hen and occasionally bowing its head to right and left. Daddy Eróshka himself, in his shirt, lay on his back on a short bed rigged up between the wall and the oven, with his strong legs raised and his feet on the oven. He was picking with his thick fingers at the scratches left on his hands by the hawk, which he was accustomed to carry without wearing gloves. The whole room, especially near the old man, was filled with that strong but not unpleasant mixture of smells that he always carried about with him.
Дядя Ерошка был заштатный и одинокий казак; жена его лет двадцать тому назад, выкрестившись в православные, сбежала от него и вышла замуж за русского фельдфебеля; детей у него не было. Он не хвастал, рассказывая про себя, что был в старину первый молодец в станице. Его все знали по полку за его старинное молодечество. Не одно убийство и чеченцев, и русских было у него на душе. Он и в горы ходил, и у русских воровал, и в остроге два раза сидел. Большая часть его жизни проходила на охоте в лесу, где он питался по суткам одним куском хлеба и ничего не пил, кроме воды. Зато в станице он гулял с утра до вечера. Вернувшись от Оленина, он заснул часа на два и, еще до света проснувшись, лежал на своей кровати и обсуживал человека, которого он вчера узнал. Простота Оленина очень понравилась ему (простота в том смысле, что ему не жалели вина). И сам Оленин понравился ему. Он удивлялся, почему русские все просты и богаты и отчего они ничего не знают, а все ученые. Он обдумывал сам с собою и эти вопросы, и то, чего бы выпросить себе у Оленина. Хата дяди Ерошки была довольно большая и не старая, но заметно было в ней отсутствие женщины. Вопреки обычной заботливости казаков о чистоте, горница вся была загажена и в величайшем беспорядке. На столе были брошены окровавленный зипун, половина сдобной лепешки и рядом с ней ощипанная и разорванная галка для прикармливания ястреба. На лавках, разбросанные, лежали поршни, ружье, кинжал, мешочек, мокрое платье и тряпки. В углу, в кадушке с грязною вонючею водой размокали другие поршни; тут же стояла винтовка и кобылка. На полу была брошена сеть, несколько убитых фазанов, а около стола гуляла, постукивая по грязному полу, привязанная за ногу курочка. В нетопленной печке стоял черепочек, наполненный какою-то молочною жидкостью. На печке визжал копчик, старавшийся сорваться с веревки, и линялый ястреб смирно сидел на краю, искоса поглядывая на курочку и изредка справа налево перегибая голову. Сам дядя Ерошка лежал навзничь на коротенькой кровати, устроенной между стеной и печкой, в одной рубашке, и, задрав сильные ноги на печку, колупал толстым пальцем струпы на руках, исцарапанных ястребом, которого он вынашивал без перчатки. Во всей комнате и особенно около самого старика воздух был пропитан тем сильным, не неприятным, смешанным запахом, который сопутствовал старику.
“Uyde-ma, Daddy?” (Is Daddy in?) came through the window in a sharp voice, which he at once recognized as Lukáshka’s.
— Уйде-ма, дядя? (то-есть дома, дядя?) — послышался ему из окна резкий голос, который он тотчас признал за голос соседа Лукашки.
“Uyde, Uyde, Uyde. I am in!” shouted the old man. “Come in, neighbour Mark, Luke Mark. Come to see Daddy? On your way to the cordon?”
— Уйде, уйде, уйде! Дома, заходи! — закричал старик. — Сосед Марка, Лука Марка, что к дяде пришел? Аль на кордон?
At the sound of his master’s shout the hawk flapped his wings and pulled at his cord.
Ястреб встрепенулся от крика хозяина и захлопал крыльями, порываясь на своей привязи.
The old man was fond of Lukáshka, who was the only man he excepted from his general contempt for the younger generation of Cossacks. Besides that, Lukáshka and his mother, as near neighbours, often gave the old man wine, clotted cream, and other home produce which Eróshka did not possess. Daddy Eróshka, who all his life had allowed himself to get carried away, always explained his infatuations from a practical point of view. “Well, why not?” he used to say to himself. “I’ll give them some fresh meat, or a bird, and they won’t forget Daddy: they’ll sometimes bring a cake or a piece of pie.”
Старик любил Лукашку, и лишь одного его исключал из презрения ко всему молодому поколению казаков. Кроме того, Лукашка и его мать, как соседи, нередко давали старику вина, каймачку и т. п. из хозяйственных произведений, которых не было у Ерошки. Дядя Ерошка, всю жизнь свою увлекавшийся, всегда практически объяснял свои побуждения, «что ж? люди достаточные, — говорил он сам себе. — Я им свежинки дам, курочку, а и они дядю не забывают: пирожка и лепешки принесут другой раз».
“Good morning, Mark! I am glad to see you,” shouted the old man cheerfully, and quickly putting down his bare feet he jumped off his bed and walked a step or two along the creaking floor, looked down at his out-turned toes, and suddenly, amused by the appearance of his feet, smiled, stamped with his bare heel on the ground, stamped again, and then performed a funny dance-step. “That’s clever, eh?” he asked, his small eyes glistening. Lukáshka smiled faintly. “Going back to the cordon?” asked the old man.
— Здорово, Марка! Я тебе рад, — весело прокричал старик и быстрым движением скинул босые ноги с кровати, вскочил, сделал шага два по скрипучему полу, посмотрел на свои вывернутые ноги, и вдруг ему смешно стало на свои ноги: он усмехнулся, топнул раз босою пяткой, еще раз, и сделал выходку. — Ловко, что ль! — спросил он, блестя маленькими глазками. — Лукашка чуть усмехнулся. — Что, аль на кордон? — сказал старик.
“I have brought the chikhir I promised you when we were at the cordon.”
— Тебе чихирю принес, дядя, чтò на кордоне обещал.
“May Christ save you!” said the old man, and he took up the extremely wide trousers that were lying on the floor, and his beshmet, put them on, fastened a strap round his waist, poured some water from an earthenware pot over his hands, wiped them on the old trousers, smoothed his beard with a bit of comb, and stopped in front of Lukáshka. “Ready,” he said.
— Спаси тебя Христос, — проговорил старик, поднял валявшиеся на полу чамбары и бешмет, надел их, затянул ремнем, полил воды из черепка на руки, отер их о старые чамбары, кусочком гребешка расправил бороду и стал перед Лукашкой. — Готов! — сказал он.
Lukáshka fetched a cup, wiped it and filled it with wine, and then handed it to the old man.
Лукашка достал чапуру, отер, налил вина и, сев на скамейку, поднес дяде.
“Your health! To the Father and the Son!” said the old man, accepting the wine with solemnity. “May you have what you desire, may you always be a hero, and obtain a cross.”
— Будь здоров! Отцу и Сыну! — сказал старик, с торжественностию принимая вино. — Чтобы тебе получить, чтò желаешь, чтобы тебе молодцом быть крест выслужить!
Lukáshka also drank a little after repeating a prayer, and then put the wine on the table. The old man rose and brought out some dried fish which he laid on the threshold, where he beat it with a stick to make it tender; then, having put it with his horny hands on a blue plate (his only one), he placed it on the table.
Лукашка тоже с молитвою отпил вина и поставил его на стол. Старик встал, принес сушеную рыбу, положил на порог, разбил ее палкой, чтоб она была мягче, и, положив ее своими заскорузлыми руками на свою единственную синюю тарелку, подал на стол.
“I have all I want. I have victuals, thank God!” he said proudly. “Well, and what of Mósev?” he added.
— У меня все есть, и закуска есть, благодарю Бога, — сказал он гордо. — Ну, что Мосев? — спросил старик.
Lukáshka, evidently wishing to know the old man’s opinion, told him how the officer had taken the gun from him.
Лукашка рассказал, как урядник отнял у него ружье, видимо желая знать мнение старика.
“Never mind the gun,” said the old man. “If you don’t give the gun you will get no reward.” “But they say, Daddy, it’s little reward a fellow gets when he is not yet a mounted Cossack; and the gun is a fine one, a Crimean, worth eighty rubles.”
— За ружьем не стой, — сказал старик: — ружья не дашь, награды не будет. — Да что, дядя! Какая награда, говорят, малолетку? А ружье важное, крымское! восемьдесят монетов стоит.
“Eh, let it go! I had a dispute like that with an officer, he wanted my horse. ‘Give it me and you’ll be made a cornet,’ says he. I wouldn’t, and I got nothing!”
— Э, брось! Так-то я заспорил с сотником: коня у меня просил. Дай, говорит, коня, в хорунжии представлю. Я не дал, так и не вышло.
“Yes, Daddy, but you see I have to buy a horse; and they say you can’t get one the other side of the river under fifty rubles, and mother has not yet sold our wine.”
— Да что, дядя! Вот коня купить надо, а бают, за рекой меньше пятидесяти монетов не возьмешь. Матушка вина еще не продала.
“Eh, we didn’t bother,” said the old man; “when Daddy Eróshka was your age he already stole herds of horses from the Nogáy folk and drove them across the Térek. Sometimes we’d give a fine horse for a quart of vodka or a cloak.”
— Эх! мы не тужили, — сказал старик: — когда дядя Ерошка в твои года был, он уж табуны у ногайцев воровал, да за Терек перегонял. Бывало важного коня за штоф водки али за бурку отдаешь.
“Why so cheap?” asked Lukáshka.
— Что же дешево отдавали? — сказал Лукашка.
“You’re a fool, a fool, Mark,” said the old man contemptuously. “Why, that’s what one steals for, so as not to be stingy! As for you, I suppose you haven’t so much as seen how one drives off a herd of horses? Why don’t you speak?”
— Дурак, дурак, Марка! — презрительно сказал старик. — Нельзя, на то воруешь, чтобы не скупым быть. А вы, я чай, и не видали, как коней-то гоняют. Что молчишь?
“What’s one to say, Daddy?” replied Lukáshka. “It seems we are not the same sort of men as you were.”
— Да что говорить, дядя? — сказал Лукашка. — Не такие мы видно люди.
“You’re a fool, Mark, a fool! ‘Not the same sort of men!’” retorted the old man, mimicking the Cossack lad. “I was not that sort of Cossack at your age.”
— Дурак, дурак, Марка! Не такие люди! — отвечал старик, передразнивая молодого казака. — Не тот я был казак в твои годы.
“How’s that?” asked Lukáshka.
— Да что же? — спросил Лукашка.
The old man shook his head contemptuously.
Старик презрительно покачал головой.
“Daddy Eróshka was simple; he did not grudge anything! That’s why I was kunak with all Chéchnya. A kunak would come to visit me and I’d make him drunk with vodka and make him happy and put him to sleep with me, and when I went to see him I’d take him a present—a dagger! That’s the way it is done, and not as you do nowadays: the only amusement lads have now is to crack seeds and spit out the shells!” the old man finished contemptuously, imitating the present-day Cossacks cracking seeds and spitting out the shells.
—- Дядя Ерошка прост был, ничего не жалел. Зато у меня вся Чечня кунаки были. Приедет ко мне какой кунак, водкой пьяного напою, ублажу, с собой спать положу, а к нему поеду, подарок, пешкеш, свезу. Так-то люди делают, а не то что как теперь: только и забавы у ребят, что семя грызут, да шелуху плюют, — презрительно заключил старик, представляя в лицах, как грызут семя и плюют шелуху нынешние казаки.
“Yes, I know,” said Lukáshka; “that’s so!”
— Это я знаю, — сказал Лукашка. — Это так!
“If you wish to be a fellow of the right sort, be a brave and not a peasant! Because even a peasant can buy a horse—pay the money and take the horse.”
— Хочешь быть молодцом, так будь джигит, а не мужик. А то и мужик лошадь купит, денежки отвалит и лошадь возьмет.
They were silent for a while.
Они помолчали.
“Well, of course it’s dull both in the village and the cordon, Daddy: but there’s nowhere one can go for a bit of sport. All our fellows are so timid. Take Nazárka. The other day when we went to the Tartar village, Giréy Khan asked us to come to Nogáy to take some horses, but no one went, and how was I to go alone?”
— Да ведь и так скучно, дядя, в станице или на кордоне; а разгуляться поехать некуда. Все народ робкий. Вот хоть бы Назар. Намедни в ауле были; так Гирей-хан в Ногаи звал за конями, никто не поехал; а одному как же?
“And what of Daddy? Do you think I am quite dried up? ... No, I’m not dried up. Let me have a horse and I’ll be off to Nogáy at once.”
— А дядя что? Ты думаешь, я засох! Нет, я не засох. Давай коня, сейчас в Ногаи поеду.
“What’s the good of talking nonsense!” said Luke. “You’d better tell me what to do about Giréy Khan. He says, ‘Only bring horses to the Térek, and then even if you bring a whole stud I’ll find a place for them.’ You see he’s also a shaven-headed Tartar—how’s one to believe him?” “You may trust Giréy Khan, all his kin were good people. His father too was a faithful kunak. But listen to Daddy and I won’t teach you wrong: make him take an oath, then it will be all right. And if you go with him, have your pistol ready all the same, especially when it comes to dividing up the horses. I was nearly killed that way once by a Chéchen. I wanted ten rubles from him for a horse. Trusting is all right, but don’t go to sleep without a gun.” Lukáshka listened attentively to the old man.
— Чтò пустое говорить? — сказал Лука. — Ты скажи, как с Гирей-ханом быть? Говорит, только проведи коня до Терека, а там хоть косяк целый давай, место найду. Ведь тоже гололобый, верить мудрено. — Гирей-хану верить можно, его весь род — люди хорошие; его отец верный кунак был. Только слушай дядю, я тебя худу не научу: вели ему клятву взять, тогда верно будет; а поедешь с ним, всё пистолет наготове держи. Пуще всего, как лошадей делить станешь. Раз меня так-то убил было один чеченец: я с него просил по десяти монетов за лошадь. Верить — верь, а без ружья спать не ложись. Лукашка внимательно слушал старика.
“I say, Daddy, have you any stone-break grass?” he asked after a pause.
— А что, дядя? Сказывали, у тебя разрыв-трава есть, — молвил он, помолчав.
“No, I haven’t any, but I’ll teach you how to get it. You’re a good lad and won’t forget the old man.... Shall I tell you?”
— Разрыва нет, а тебя научу, так и быть: малый хорош, старика не забываешь. Научить, что ль?
“Tell me, Daddy.”
— Научи, дядя.
“You know a tortoise? She’s a devil, the tortoise is!”
— Черепаху знаешь? Ведь она чорт, черепаха-то.
“Of course I know!”
— Как не знать!
“Find her nest and fence it round so that she can’t get in. Well, she’ll come, go round it, and then will go off to find the stone-break grass and will bring some along and destroy the fence. Anyhow next morning come in good time, and where the fence is broken there you’ll find the stone-break grass lying. Take it wherever you like. No lock and no bar will be able to stop you.”
— Найди ты ее гнездо и оплети плетешок кругом, чтоб ей пройти нельзя. Вот она придет, покружит и сейчас назад; найдет разрыв-траву, принесет, плетень раззорит. Вот ты и поспевай на другое утро, и смотри: где разломано, тут и разрыв-трава лежит. Бери и неси куда хочешь. Не будет тебе ни замка, ни закладки.
“Have you tried it yourself, Daddy?”
— Да ты пытал, что ль, дядя?
“As for trying, I have not tried it, but I was told of it by good people. I used only one charm: that was to repeat the Pilgrim rhyme when mounting my horse; and no one ever killed me!”
— Пытать не пытал, а сказывали хорошие люди. У меня только и заговора было, что прочту «здравствуитя», как на коня садиться. Никто не убил.
“What is the Pilgrim rhyme, Daddy?”
— Какая такая «здравствуитя», дядя?
“What, don’t you know it? Oh, what people! You’re right to ask Daddy. Well, listen, and repeat after me:
— А ты не знаешь? Эх, народ! То-то, дядю спроси. Ну слухай, говори за мной:
“Hail! Ye, living in Sion, This is your King, Our steeds we shall sit on, Sophonius is weeping. Zacharias is speaking, Father Pilgrim, Mankind ever loving.”
Здравствуитя живучи в Сиони. Се царь твой. Мы сядем на кони. Софоние вопие, Захарие глаголе. Отче Мандрыче Человеко-веко-любче.
“Kind ever loving,” the old man repeated. “Do you know it now? Try it.”
— Веко-веко-любче, — повторил старик. — Знаешь? Ну, скажи!
Lukáshka laughed.
Лукашка засмеялся.
“Come, Daddy, was it that that hindered their killing you? Maybe it just happened so!”
— Да что, дядя, разве от этого тебя не убили? Може так.
“You’ve grown too clever! You learn it all, and say it. It will do you no harm. Well, suppose you have sung ‘Pilgrim’, it’s all right,” and the old man himself began laughing. “But just one thing, Luke, don’t you go to Nogáy!”
— Умны стали вы. Ты все выучи да скажи. От того худа не будет. Ну, пропел «Мандрыче», да и прав, — и старик сам засмеялся. — А ты в Ногаи, Лука, не езди, вот что!
“Times have changed. You are not the same men. You’ve become rubbishy Cossacks! And see how many Russians have come down on us! You’d get to prison. Really, give it up! Just as if you could! Now Gírchik and I, we used...”
— Не то время, не тот вы народ, дермо казаки вы стали. Да и русских вон чтò нагнали! Засудят. Право, брось. Куда вам! Вот мы с Гирчиком бывало...
And the old man was about to begin one of his endless tales, but Lukáshka glanced at the window and interrupted him.
И старик начал было рассказывать свои бесконечные истории. Но Лукашка глянул в окно.
“It is quite light. Daddy. It’s time to be off. Look us up some day.”
— Вовсе светло, дядя, — перебил он его. — Пора, заходи когда.
“May Christ save you! I’ll go to the officer; I promised to take him out shooting. He seems a good fellow.”
— Спаси Христос, а я к армейскому пойду: пообещал на охоту свести; человек хорош, кажись.