Lukasha returned to the cordon and at the same time Daddy Eróshka whistled to his dogs and, climbing over his wattle fence, went to Olénin’s lodging, passing by the back of the houses (he disliked meeting women before going out hunting or shooting). He found Olénin still asleep, and even Vanyúsha, though awake, was still in bed and looking round the room considering whether it was not time to get up, when Daddy Eróshka, gun on shoulder and in full hunter’s trappings, opened the door.
Лукашка пошел на кордон, а дядя Ерошка в то же время свистнул собак и, перелезши через плетень, задами обошел до квартиры Оленина (идя на охоту, он не любил встречаться с бабами). Оленин еще спал, и даже Ванюша, проснувшись, но еще не вставая, поглядывал вокруг себя и соображал, пора или не пора, когда дядя Ерошка с ружьем за плечами и во всем охотничьем уборе отворил дверь.
“A cudgel!” he shouted in his deep voice. “An alarm! The Chéchens are upon us! Iván! Get the samovar ready for your master, and get up yourself—quick,” cried the old man. “That’s our way, my good man! Why even the girls are already up! Look out of the window. See, she’s going for water and you’re still sleeping!”
— Палок! — закричал он своим густым голосом. — Тревога! Чеченцы пришли! Иван! Самовар барину ставь. А ты вставай! Живо! — кричал старик. — Так-то у нас, добрый человек! Вот уж и девки встали. В окно глянь-ка, глянь-ка, за водой идет, а ты спишь.
Olénin awoke and jumped up, feeling fresh and lighthearted at the sight of the old man and at the sound of his voice. “Quick, Vanyúsha, quick!” he cried.
Оленин проснулся и вскочил. И так свежо, весело ему стало при виде старика и звуке его голоса. — Живо! Живо, Ванюша! — закричал он.
“Is that the way you go hunting?” said the old man. “Others are having their breakfast and you are asleep! Lyam! Here!” he called to his dog. “Is your gun ready?” he shouted, as loud as if a whole crowd were in the hut.
— Так-то ты на охоту ходишь! Люди завтракать, а ты спишь. Лям! Куда? — крикнул он на собаку. — Ружье-то готово, чтоль? — кричал старик, точно целая толпа народа была в избе.
“Well, it’s true I’m guilty, but it can’t be helped! The powder, Vanyúsha, and the wads!” said Olénin.
— Ну, провинился, нечего делать. Порох, Ванюша! Пыжи! — говорил Оленин.
“A fine!” shouted the old man.
— Штраф! — кричал старик.
“Du tay voulay vou?” asked Vanyúsha, grinning.
— Дю те вулеву? — говорил Ванюша, ухмыляясь.
“You’re not one of us—your gabble is not like our speech, you devil!” the old man shouted at Vanyúsha, showing the stumps of his teeth.
— Ты не наш! не по-нашему лопочешь, чорт! — кричал на него старик, оскаливая корешки своих зубов.
“A first offence must be forgiven,” said Olénin playfully, drawing on his high boots.
— Для первого раза прощается, — шутил Оленин, натягивая большие сапоги.
“The first offence shall be forgiven,” answered Eróshka, “but if you oversleep another time you’ll be fined a pail of chikhir. When it gets warmer you won’t find the deer.”
— Прощается для первого раза, — отвечал Ерошка: — а другой раз проспишь, ведро чихиря штрафу. Как обогреется, не застанешь оленя-то.
“And even if we do find him he is wiser than we are,” said Olénin, repeating the words spoken by the old man the evening before, “and you can’t deceive him!”
— Да хоть и застанешь, так он умней нас, — сказал Оленин, повторяя слова старика, сказанные вечером: — его не обманешь.
“Yes, laugh away! You kill one first, and then you may talk. Now then, hurry up! Look, there’s the master himself coming to see you,” added Eróshka, looking out of the window. “Just see how he’s got himself up. He’s put on a new coat so that you should see that he’s an officer. Ah, these people, these people!”
— Да ты смейся! Вот убей, тогда и поговори. Ну, живо! Смотри, вон и хозяин к тебе идет, — сказал Ерошка, глядевший в окно. — Вишь, убрался, новый зипун надел, чтобы ты видел, что он офицер есть. Эх! народ, народ!
Sure enough Vanyúsha came in and announced that the master of the house wished to see Olénin.
Действительно, Ванюша объявил, что хозяин желает видеть барина.
“L’arjan!” he remarked profoundly, to forewarn his master of the meaning of this visitation. Following him, the master of the house in a new Circassian coat with an officer’s stripes on the shoulders and with polished boots (quite exceptional among Cossacks) entered the room, swaying from side to side, and congratulated his lodger on his safe arrival.
— Ларжан, — сказал он глубокомысленно, предупреждая барина о значении визита хорунжего. Вслед затем сам хорунжий в новой черкеске, с офицерскими погонами на плечах, в чищеных сапогах, — редкость у казаков, — с улыбкой на лице, раскачиваясь, вошел в комнату и поздравил с приездом.
The cornet, Elias Vasílich, was an educated Cossack. He had been to Russia proper, was a regimental schoolteacher, and above all he was noble. He wished to appear noble, but one could not help feeling beneath his grotesque pretence of polish, his affectation, his self-confidence, and his absurd way of speaking, he was just the same as Daddy Eróshka. This could also be clearly seen by his sunburnt face and his hands and his red nose. Olénin asked him to sit down.
Хорунжий, Илья Васильевич, был казак образованный, побывавший в России, школьный учитель и, главное, благородный. Он хотел казаться благородным; но невольно под напущенным на себя уродливым лоском вертлявости, самоуверенности и безобразной речи чувствовался тот же дядя Ерошка. Это видно было и по его загорелому лицу, и по рукам, и по красноватому носу. Оленин попросил его садиться.
“Good morning, Father Elias Vasílich,” said Eróshka, rising with (or so it seemed to Olénin) an ironically low bow.
— Здравствуй, батюшка Илья Васильевич! — сказал Ерошка, вставая и, как показалось Оленину, иронически низко кланяясь.
“Good morning. Daddy. So you’re here already,” said the cornet, with a careless nod.
— Здорово, дядя! Уж ты тут? — отвечал хорунжий, небрежно кивая ему головой.
The cornet was a man of about forty, with a grey pointed beard, skinny and lean, but handsome and very fresh-looking for his age. Having come to see Olénin he was evidently afraid of being taken for an ordinary Cossack, and wanted to let Olénin feel his importance from the first.
Хорунжий был человек лет сорока, с седою клинообразною бородкой, сухой, тонкий и красивый и еще очень свежий для своих сорока лет. Придя к Оленину, он видимо боялся, чтобы его не приняли за обыкновенного казака, и желал дать ему сразу почувствовать свое значение.
“That’s our Egyptian Nimrod,” he remarked, addressing Olénin and pointing to the old man with a self-satisfied smile. “A mighty hunter before the Lord! He’s our foremost man on every hand. You’ve already been pleased to get acquainted with him.”
— Это наш Нимврод египетский, — сказал он, с самодовольною улыбкой обращаясь к Оленину и указывая на старика. — Ловец пред господином. Первый у нас на всякие руки. Изволили уж узнать?
Daddy Eróshka gazed at his feet in their shoes of wet raw hide and shook his head thoughtfully at the cornet’s ability and learning, and muttered to himself: “Gyptian Nimvrod! What things he invents!”
Дядя Ерошка, глядя на свои ноги, обутые в мокрые поршни, раздумчиво покачивал головой, как бы удивляясь ловкости и учености хорунжего, и повторял про себя: «Нимрод гицкий! Чего не выдумает?»
“Yes, you see we mean to go hunting,” answered Olénin.
— Да вот на охоту хотим итти, — сказал Оленин.
“Yes, sir, exactly,” said the cornet, “but I have a small business with you.”
— Так-с точно, — заметил хорунжий; — а у меня дельца есть к вам.
“What do you want?”
— Чтò прикажете?
“Seeing that you are a gentleman,” began the cornet, “and as I may understand myself to be in the rank of an officer too, and therefore we may always progressively negotiate, as gentlemen do.” (He stopped and looked with a smile at Olénin and at the old man.) “But if you have the desire with my consent, then, as my wife is a foolish woman of our class, she could not quite comprehend your words of yesterday’s date. Therefore my quarters might be let for six rubles to the Regimental Adjutant, without the stables; but I can always avert that from myself free of charge. But, as you desire, therefore I, being myself of an officer’s rank, can come to an agreement with you in everything personally, as an inhabitant of this district, not according to our customs, but can maintain the conditions in every way....”
— Как вы есть благородный человек, — начал хорунжий, — и как я себя могу понимать, что мы тоже имеем звание офицера и потому постепенно можем всегда страктоваться, как и все благородные люди. (Он приостановился и с улыбкой взглянул на старика и Оленина.) Но ежели бы вы имели желание, по согласию моему, так как моя жена есть женщина глупая в нашем сословии, не могла в настоящее время вполне вразумить ваши слова вчерашнего числа. Потому квартира моя для полкового адъютанта могла ходить без конюшни за шесть монетов, — а задаром я всегда, как благородный человек, могу удалить от себя. А так как вам желается, то я, как сам офицерского звания, могу во всем согласиться лично с вами, и как житель здешнего края, не то как бы по нашему обычаю, а во всем могу соблюсти условия...
“Speaks clearly!” muttered the old man.
— Чисто говорит, — пробормотал старик.
The cornet continued in the same strain for a long time. At last, not without difficulty, Olénin gathered that the cornet wished to let his rooms to him, Olénin, for six rubles a month. The latter gladly agreed to this, and offered his visitor a glass of tea. The cornet declined it.
Хорунжий говорил еще долго в том же роде. Изо всего этого Оленин не без некоторого труда мог понять желание хорунжего брать по шести рублей серебром за квартиру в месяц. Он с охотою согласился и предложил своему гостю стакан чаю. Хорунжий отказался.
“According to our silly custom we consider it a sort of sin to drink out of a ‘worldly’ tumbler,” he said. “Though, of course, with my education I may understand, but my wife from her human weakness...”
— По нашему глупому обряду, — сказал он, — мы считаем как бы за грех употреблять из мирского стакана. Оно хотя, по образованию моему, я бы мог понимать, но жена моя по слабости человеческия...
“Well then, will you have some tea?”
— Что ж, прикажете чаю?
“If you will permit me, I will bring my own particular glass,” answered the cornet, and stepped out into the porch. “Bring me my glass!” he cried.
— Ежели позволите, я свой стакан принесу, особливый, — отвечал хорунжий и вышел на крыльцо. — Стакан подай! — крикнул он.
In a few minutes the door opened and a young sunburnt arm in a print sleeve thrust itself in, holding a tumbler in the hand. The cornet went up, took it, and whispered something to his daughter. Olénin poured tea for the cornet into the latter’s own “particular” glass, and for Eróshka into a “worldly” glass.
Через несколько минут дверь отворилась, и загорелая молодая рука в розовом рукаве высунулась с стаканом из двери. Хорунжий подошел, взял стакан и пошептал что-то с дочерью. Оленин налил чаю хорунжему в особливый, Ерошке в мирской стакан.
“However, I do not desire to detain you,” said the cornet, scalding his lips and emptying his tumbler. “I too have a great liking for fishing, and I am here, so to say, only on leave of absence for recreation from my duties. I too have the desire to tempt fortune and see whether some Gifts of the Térek may not fall to my share. I hope you too will come and see us and have a drink of our wine, according to the custom of our village,” he added.
— Однако не желаю вас задерживать, — сказал хорунжий, обжигаясь и допивая свой стакан. — Я как есть тоже имею сильную охоту до рыбной ловли и здесь только на побывке, как бы на рекриации от должности. Тоже имею желание испытать счастие, не попадутся ли и на мою долю дары Терека. Надеюсь, вы и меня посетите когда-нибудь испить родительского, по нашему станичному обычаю, — прибавил он.
The cornet bowed, shook hands with Olénin, and went out. While Olénin was getting ready, he heard the cornet giving orders to his family in an authoritative and sensible tone, and a few minutes later he saw him pass by the window in a tattered coat with his trousers rolled up to his knees and a fishing net over his shoulder.
Хорунжий откланялся, пожал руку Оленину и вышел. Покуда собирался Оленин, он слышал повелительный и толковый голос хорунжего, отдававшего приказания домашним. А через несколько минут Оленин видел, как хорунжий в засученных до колен штанах и в оборванном бешмете, с сетью на плече прошел мимо его окна.
“A rascal!” said Daddy Eróshka, emptying his “worldly” tumbler. “And will you really pay him six rubles? Was such a thing ever heard of? They would let you the best hut in the village for two rubles. What a beast! Why, I’d let you have mine for three!”
— Плут же, — сказал дядя Ерошка, допивавший свой чай из мирского стакана. — Что же, неужели ты ему так и будешь платить шесть монетов? Слыхано ли дело! Лучшую хату в станице за два монета отдадут. Эка бестия! Да я тебе свою за три монета отдам.
“No, I’ll remain here,” said Olénin.
— Нет, уж я здесь останусь, — сказал Оленин.
“Six rubles!... Clearly it’s a fool’s money. Eh, eh, eh!” answered the old man. “Let’s have some chikhir, Iván!”
— Шесть монетов! Видно, деньги-то дурашные. Э-эх! — отвечал старик. — Чихирю дай, Иван!
Having had a snack and a drink of vodka to prepare themselves for the road, Olénin and the old man went out together before eight o’clock.
Закусив и выпив водки на дорогу, Оленин с стариком вышли вместе на улицу часу в восьмом утра.
At the gate they came up against a wagon to which a pair of oxen were harnessed. With a white kerchief tied round her head down to her eyes, a coat over her smock, and wearing high boots, Maryánka with a long switch in her hand was dragging the oxen by a cord tied to their horns.
В воротах они наткнулись на запряженную арбу. Обвязанная до глаз белым платком, в бешмете сверх рубахи, в сапогах и с длинною хворостиной в руках, Марьяна тащила быков за привязанную к их рогам веревку.
“Mammy,” said the old man, pretending that he was going to seize her.
— Мамушка! — проговорил старик, делая вид, что хочет схватить ее.
Maryánka flourished her switch at him and glanced merrily at them both with her beautiful eyes.
Марьянка замахнулась на него хворостиной и весело взглянула на обоих своими прекрасными глазами.
Olénin felt still more light-hearted.
Оленину сделалось еще веселее.
“Now then, come on, come on,” he said, throwing his gun on his shoulder and conscious of the girl’s eyes upon him.
— Ну, идем, идем! — сказал он, вскидывая ружье на плечо и чувствуя на себе взгляд девки.
“Gee up!” sounded Maryánka’s voice behind them, followed by the creak of the moving wagon.
— Ги! Ги! — прозвучал за ним голос Марьяны, и вслед затем заскрипела тронувшаяся арба.
As long as their road lay through the pastures at the back of the village Eróshka went on talking. He could not forget the cornet and kept on abusing him.
Покуда дорога шла задами станицы, по выгонам, Ерошка разговаривал. Он не мог забыть хорунжего и всё бранил его.
“Why are you so angry with him?” asked Olénin.
— Да за что же ты так сердишься на него? — спросил Оленин.
“He’s stingy. I don’t like it,” answered the old man. “He’ll leave it all behind when he dies! Then who’s he saving up for? He’s built two houses, and he’s got a second garden from his brother by a law-suit. And in the matter of papers what a dog he is! They come to him from other villages to fill up documents. As he writes it out, exactly so it happens. He gets it quite exact. But who is he saving for? He’s only got one boy and the girl; when she’s married who’ll be left?”
— Скупой! Не люблю, — отвечал старик. — Издохнет, всё останется. Для кого копит? Два дома построил. Сад другой у брата оттягал. Ведь тоже и по бумажным делам какая собака! Из других станиц приезжают к нему бумаги писать. Как напишет, так как раз и выйдет. В самый раз сделает. Да кому копить-то? Всего один мальчишка да девка; замуж отдаст, никого не будет.
“Well then, he’s saving up for her dowry,” said Olénin.
— Так на приданое и копит, — сказал Оленин.
“What dowry? The girl is sought after, she’s a fine girl. But he’s such a devil that he must yet marry her to a rich fellow. He wants to get a big price for her. There’s Luke, a Cossack, a neighbour and a nephew of mine, a fine lad. It’s he who killed the Chéchen—he has been wooing her for a long time, but he hasn’t let him have her. He’s given one excuse, and another, and a third. ‘The girl’s too young,’ he says. But I know what he is thinking. He wants to keep them bowing to him. He’s been acting shamefully about that girl. Still, they will get her for Lukáshka, because he is the best Cossack in the village, a brave, who has killed an abrek and will be rewarded with a cross.”
— Какое приданое? Девку берут, девка важная. Да ведь такой чорт, что и отдать-то еще за богатого хочет. Калым большой содрать хочет. Лука есть казак, сосед мне и племянник, молодец малый, чтò чеченца убил, давно уж сватает; так все не отдает. То, другое да третье; девка молода, говорит. А я знаю, что думает. Хочет, чтобы поклàнялись. Нынче чтò сраму было за девку за эту. А всё Лукашке высватают. Потому первый казак в станице, джигит, абрека убил, крест дадут.
“But how about this? When I was walking up and down the yard last night, I saw my landlord’s daughter and some Cossack kissing,” said Olénin.
— А что это? Я вчера как по двору ходил видел девка хозяйская с каким-то казаком целовалась, — сказал Оленин.
“You’re pretending!” cried the old man, stopping.
— Хвастаешь, — крикнул старик, останавливаясь.
“On my word,” said Olénin.
— Ей-Богу! — сказал Оленин.
“Women are the devil,” said Eróshka pondering. “But what Cossack was it?”
— Баба чорт, — раздумывая сказал Ерошка. — А какой казак?
“I couldn’t see.”
— Я не видал какой.
“Well, what sort of a cap had he, a white one?”
— Ну, курпей какой на шапке? белый?
“And a red coat? About your height?”
— А зипун красный? С тебя, такой же?
“No, a bit taller.”
— Нет, побольше.
“It’s he!” and Eróshka burst out laughing. “It’s himself, it’s Mark. He is Luke, but I call him Mark for a joke. His very self! I love him. I was just such a one myself. What’s the good of minding them? My sweetheart used to sleep with her mother and her sister-in-law, but I managed to get in. She used to sleep upstairs; that witch her mother was a regular demon; it’s awful how she hated me. Well, I used to come with a chum, Gírchik his name was. We’d come under her window and I’d climb on his shoulders, push up the window and begin groping about. She used to sleep just there on a bench. Once I woke her up and she nearly called out. She hadn’t recognized me. ‘Who is there?’ she said, and I could not answer. Her mother was even beginning to stir, but I took off my cap and shoved it over her mouth; and she at once knew it by a seam in it, and ran out to me. I used not to want anything then. She’d bring along clotted cream and grapes and everything,” added Eróshka (who always explained things practically), “and she wasn’t the only one. It was a life!”
— Он и есть. — Ерошка захохотал. — Он и есть, Марка мой. Он Лукашка. Я его Марка зову, шутю. Он самый. Люблю! Такой-то и я был, отец мой. Что на них смотреть-то? Бывало с матерью, с невесткой спит душенька-то моя, а я все влезу. Бывало — жила она высоко; мать ведьма была, чорт; страсть не любила меня, — приду бывало с няней (друг значит), Гирчиком звали. Приду под окно, ему на плеча взлезу, окно подниму, да и ошариваю. Она тут на лавке спала. Раз так-то взбудил ее. Она как взахается! Меня не узнала. Кто это? А мне говорить нельзя. Уж было мать заворошилась. Я шапку снял, да в мурло ей и сунул: так сразу узнала по рубцу, что на шапке был. Выскочила. Бывало, ничего-то не нужно. И каймаку тебе, и винограду, всего натащит, — прибавил Ерошка, объяснявший всё практически. — Да не одна была. Житье бывало.
“And what now?”
— А теперь что ж?
“Now we’ll follow the dog, get a pheasant to settle on a tree, and then you may fire.”
— А вот пойдем за собакой, фазана на дерево посадим, тогда стреляй.
“Would you have made up to Maryánka?”
— Ты бы за Марьянкой поволочился?
“Attend to the dogs. I’ll tell you tonight,” said the old man, pointing to his favourite dog, Lyam.
— Ты смотри на собак-то. Вечером докажу, — сказал старик, указывая на своего любимца Ляма.
After a pause they continued talking, while they went about a hundred paces. Then the old man stopped again and pointed to a twig that lay across the path.
Они замолкли. Пройдя шагов сто в разговорах, старик опять остановился и указал на хворостинку, которая лежала через дорогу.
“What do you think of that?” he said. “You think it’s nothing? It’s bad that this stick is lying so.”
— Ты это чтò думаешь? — сказал он. — Ты думаешь, это так? Нет. Это палка дурно лежит.
“Why is it bad?”
— Чем же дурно?
“Ah, you don’t know anything. Just listen to me. When a stick lies like that don’t you step across it, but go round it or throw it off the path this way, and say ‘Father and Son and Holy Ghost,’ and then go on with God’s blessing. Nothing will happen to you. That’s what the old men used to teach me.”
— Ничего не знаешь. Ты слушай меня. Когда так палка лежит, ты через нее не шагай, а или обойди, или скинь так-то с дороги, да молитву прочти: «Отцу и Сыну и Святому Духу», и иди с Богом. Ничего не сделает. Так-то старики еще меня учили.
“Come, what rubbish!” said Olénin. “You’d better tell me more about Maryánka. Does she carry on with Lukáshka?”
— Ну, чтò за вздор, — сказал Оленин. — Ты расскажи лучше про Марьяну. Что ж, она гуляет с Лукашкой?
“Hush ... be quiet now!” the old man again interrupted in a whisper: “just listen, we’ll go round through the forest.” And the old man, stepping quietly in his soft shoes, led the way by a narrow path leading into the dense, wild, overgrown forest. Now and again with a frown he turned to look at Olénin, who rustled and clattered with his heavy boots and, carrying his gun carelessly, several times caught the twigs of trees that grew across the path.
— Ши! теперь молчи, — опять шопотом перервал старик этот разговор: — только слушай. Кругом вот лесом пойдем. И старик, неслышно ступая в своих поршнях, пошел вперед по узкой дорожке, входившей в густой, дикой, заросший лес, Он несколько раз, морщась, оглядывался на Оленина, который шуршал и стучал своими большими сапогами и, неосторожно неся ружье, несколько раз цеплял за ветки дерев, разросшихся по дороге.
“Don’t make a noise. Step softly, soldier!” the old man whispered angrily.
— Не шуми, тише иди, солдат! — сердито шопотом говорил он ему.
There was a feeling in the air that the sun had risen. The mist was dissolving but it still enveloped the tops of the trees. The forest looked terribly high. At every step the aspect changed: what had appeared like a tree proved to be a bush, and a reed looked like a tree.
Чувствовалось в воздухе, что солнце встало. Туман расходился, но еще закрывал вершины леса. Лес казался страшно высоким. При каждом шаге вперед местность изменялась. Чтò казалось деревом, то оказывалось кустом; камышинка казалась деревом.