Suddenly it was as though the sun had shone into his soul. He heard Russian being spoken, and also heard the rapid smooth flow of the Térek, and a few steps farther in front of him saw the brown moving surface of the river, with the dim-coloured wet sand of its banks and shallows, the distant steppe, the cordon watch-tower outlined above the water, a saddled and hobbled horse among the brambles, and then the mountains opening out before him. The red sun appeared for an instant from under a cloud and its last rays glittered brightly along the river over the reeds, on the watch-tower, and on a group of Cossacks, among whom Lukáshka’s vigorous figure attracted Olénin’s involuntary attention.
Вдруг как солнце просияло в его душе. Он услыхал звуки русского говора, услыхал быстрое и равномерное течение Терека, и шага через два перед ним открылась коричневая продвигающаяся поверхность реки, с бурым мокрым песком на берегах и отмелях, дальняя степь, вышка кордона, отделявшаяся над водой, оседланная лошадь, в треноге ходившая по тернам, и горы. Красное солнце вышло в мгновение из-за тучи и последними лучами весело блеснуло вдоль по реке, по камышам, на вышку и на казаков, собравшихся кучкой, между которыми Лукашка невольно своею бодрою фигурой обратил внимание Оленина.
Olénin felt that he was again, without any apparent cause, perfectly happy. He had come upon the Nízhni-Protótsk post on the Térek, opposite a pro-Russian Tartar village on the other side of the river. He accosted the Cossacks, but not finding as yet any excuse for doing anyone a kindness, he entered the hut; nor in the hut did he find any such opportunity. The Cossacks received him coldly. On entering the mud hut he lit a cigarette. The Cossacks paid little attention to him, first because he was smoking a cigarette, and secondly because they had something else to divert them that evening. Some hostile Chéchens, relatives of the abrek who had been killed, had come from the hills with a scout to ransom the body; and the Cossacks were waiting for their Commanding Officer’s arrival from the village. The dead man’s brother, tall and well shaped with a short cropped beard which was dyed red, despite his very tattered coat and cap was calm and majestic as a king. His face was very like that of the dead abrek. He did not deign to look at anyone, and never once glanced at the dead body, but sitting on his heels in the shade he spat as he smoked his short pipe, and occasionally uttered some few guttural sounds of command, which were respectfully listened to by his companion. He was evidently a brave who had met Russians more than once before in quite other circumstances, and nothing about them could astonish or even interest him. Olénin was about to approach the dead body and had begun to look at it when the brother, looking up at him from under his brows with calm contempt, said something sharply and angrily. The scout hastened to cover the dead man’s face with his coat. Olénin was struck by the dignified and stern expression of the brave’s face. He began to speak to him, asking from what village he came, but the Chéchen, scarcely giving him a glance, spat contemptuously and turned away. Olénin was so surprised at the Chéchen not being interested in him that he could only put it down to the man’s stupidity or ignorance of Russian; so he turned to the scout, who also acted as interpreter. The scout was as ragged as the other, but instead of being red-haired he was black-haired, restless, with extremely white gleaming teeth and sparkling black eyes. The scout willingly entered into conversation and asked for a cigarette.
Оленин почувствовал себя опять, без всякой видимой причины, совершенно счастливым. Он зашел в Нижнепротоцкий пост, на Тереке, против мирного аула на той стороне. Он поздоровался с казаками, но, еще не найдя предлога сделать кому-либо добро, вошел в избу. И в избе не представилось случая. Казаки приняли его холодно. Он вошел в мазанку и закурил папиросу. Казаки мало обратили внимания на Оленина, во-первых, за то, что он курил папироску, во-вторых, оттого, что у них было другое развлечение в этот вечер. Из гор приехали с лазутчиком немирные чеченцы, родные убитого абрека, выкупать тело. Ждали из станицы казачье начальство. Брат убитого, высокий, стройный, с подстриженною и выкрашенною красною бородой, несмотря на то, что был в оборваннейшей черкеске и папахе, был спокоен и величав, как царь. Он был очень похож лицом на убитого абрека. Никого он не удостоивал взглядом, ни разу не взглянул на убитого и, сидя в тени на корточках, только сплевывал, куря трубочку, и изредка издавал несколько повелительных гортанных звуков, которым почтительно внимал его спутник. Видно было, что это джигит, который уже не раз видал русских совсем в других условиях, и что теперь ничто в русских не только не удивляло, но и не занимало его. Оленин подошел было к убитому и стал смотреть на него, но брат, спокойно-презрительно взглянув выше бровей на Оленина, отрывисто и сердито сказал что-то. Лазутчик поспешил закрыть черкеской лицо убитого. Оленина поразила величественность и строгость выражения на лице джигита; он заговорил было с ним, спрашивая, из какого он аула, но чеченец чуть глянул на него, презрительно сплюнул и отвернулся. Оленин так удивился тому, что горец не интересовался им, что равнодушие его объяснил себе только глупостью или непониманием языка. Он обратился к его товарищу. Товарищ, лазутчик и переводчик, был такой же оборванный, но черный, а не рыжий, вертлявый, с белейшими зубами и сверкающими черными глазами. Лазутчик охотно вступил в разговор и попросил папироску.
“There were five brothers,” began the scout in his broken Russian. “This is the third brother the Russians have killed, only two are left. He is a brave, a great brave!” he said, pointing to the Chéchen. “When they killed Ahmet Khan (the dead brave) this one was sitting on the opposite bank among the reeds. He saw it all. Saw him laid in the skiff and brought to the bank. He sat there till the night and wished to kill the old man, but the others would not let him.”
— Их пять братьев, — рассказывал лазутчик на своем ломаном полурусском языке: — вот уж это третьего брата русские бьют, только два остались; он джигит, очень джигит, — говорил лазутчик, указывая на чеченца. — Когда убили Ахмед-хана (так звали убитого абрека), он на той стороне в камышах сидел; он всё видел: как его в каюк клали и как на берег привезли. Он до ночи сидел; хотел старика застрелить, да другие не пустили.
Lukáshka went up to the speaker, and sat down. “Of what village?” asked he.
Лукашка подошел к разговаривающим и подсел. — А из какого аула? — спросил он.
“From there in the hills,” replied the scout, pointing to the misty bluish gorge beyond the Térek. “Do you know Suuk-su? It is about eight miles beyond that.”
— Вон, в тех горах, — отвечал лазутчик, указывая за Терек, в голубоватое туманное ущелье: — Суюк-су знаешь? Верст десять за ним будет.
“Do you know Giréy Khan in Suuk-su?” asked Lukáshka, evidently proud of the acquaintance. “He is my kunak.”
— В Суюк-су Гирей-хана знаешь? — спросил Лукашка, видимо гордясь этим знакомством: — кунак мне. — Сосед мне, — отвечал лазутчик.
“He is my neighbour,” answered the scout. “He’s a trump!” and Lukáshka, evidently much interested, began talking to the scout in Tartar.
— Молодец! — И Лукашка, видимо очень заинтересованный, договорил по-татарски с переводчиком.
Presently a Cossack captain, with the head of the village, arrived on horseback with a suite of two Cossacks. The captain—one of the new type of Cossack officers—wished the Cossacks “Good health,” but no one shouted in reply, “Hail! Good health to your honour,” as is customary in the Russian Army, and only a few replied with a bow. Some, and among them Lukáshka, rose and stood erect. The corporal replied that all was well at the outposts. All this seemed ridiculous: it was as if these Cossacks were playing at being soldiers. But these formalities soon gave place to ordinary ways of behaviour, and the captain, who was a smart Cossack just like the others, began speaking fluently in Tartar to the interpreter. They filled in some document, gave it to the scout, and received from him some money. Then they approached the body.
Скоро приехали верхом сотник и станичный со свитою двух казаков. Сотник, из новых казачьих офицеров, поздоровался с казаками; но ему не крикнул никто в ответ, как армейские: «здравия желаем, ваше благородие», и только кое-кто ответил простым поклоном. Некоторые, и Лукашка в том числе, встали и вытянулись. Урядник донес, что на посту всё обстоит благополучно. Всё это смешно показалось Оленину: точно эти казаки играли в солдат. Но форменность скоро перешла в простые отношения; и сотник, который был такой же ловкий казак, как и другие, стал бойко говорить по-татарски с переводчиком. Написали какую-то бумагу, отдали ее лазутчику, у него взяли деньги и приступили к телу.
“Which of you is Luke Gavrílov?” asked the captain. Lukáshka took off his cap and came forward.
— Гаврилов Лука который у вас? — проговорил сотник. Лукашка снял шапку и подошел.
“I have reported your exploit to the Commander. I don’t know what will come of it. I have recommended you for a cross; you’re too young to be made a sergeant. Can you read?”
— О тебе я послал рапорт полковому. Что выйдет, не знаю; я написал к кресту, — в урядники рано. Ты грамотен?
“But what a fine fellow to look at!” said the captain, again playing the commander. “Put on your cap. Which of the Gavrílovs does he come of? ... the Broad, eh?”
— А какой молодец из себя! — сказал сотник, продолжая играть в начальника. — Накройся. Он чьих, Гавриловых? Широкого, что ль?
“His nephew,” replied the corporal.
— Племянник, — отвечал урядник.
“I know, I know. Well, lend a hand, help them,” he said, turning to the Cossacks.
— Знаю, знаю. Ну, берись, подсоби им, — обратился он к казакам.
Lukáshka’s face shone with joy and seemed handsomer than usual. He moved away from the corporal, and having put on his cap sat down beside Olénin.
Лукашкино лицо так и светилось радостью и казалось красивее обыкновенного. Отойдя от урядника и накрывшись, он снова подсел к Оленину.
When the body had been carried to the skiff the brother Chéchen descended to the bank. The Cossacks involuntarily stepped aside to let him pass. He jumped into the boat and pushed off from the bank with his powerful leg, and now, as Olénin noticed, for the first time threw a rapid glance at all the Cossacks and then abruptly asked his companion a question. The latter answered something and pointed to Lukáshka. The Chéchen looked at him and, turning slowly away, gazed at the opposite bank. That look expressed not hatred but cold contempt. He again made some remark.
Когда тело отнесено было в каюк, чеченец-брат подошел к берегу. Казаки невольно расступились, чтобы дать ему дорогу. Он сильною ногой оттолкнулся от берега и вскочил в лодку. Тут он в первый раз, как Оленин заметил, быстрым взглядом окинул всех казаков и опять что-то отрывисто спросил у товарища. Товарищ ответил что-то и указал на Лукашку. Чеченец взглянул на него и, медленно отвернувшись, стал смотреть на тот берег. Не ненависть, а холодное презрение выразилось в этом взгляде. Он еще сказал что-то.
“What is he saying?” Olénin asked of the fidgety scout.
— Чтò он сказал? — спросил Оленин у вертлявого переводчика.
“Yours kill ours, ours slay yours. It’s always the same,” replied the scout, evidently inventing, and he smiled, showing his white teeth, as he jumped into the skiff.
— Твоя наша бьет, наша ваша коробчит. Всё одна хурда- мурда, — сказал лазутчик, видимо обманывая, засмеялся, оскаливая свои белые зубы, и вскочил в каюк.
The dead man’s brother sat motionless, gazing at the opposite bank. He was so full of hatred and contempt that there was nothing on this side of the river that moved his curiosity. The scout, standing up at one end of the skiff and dipping his paddle now on one side now on the other, steered skilfully while talking incessantly. The skiff became smaller and smaller as it moved obliquely across the stream, the voices became scarcely audible, and at last, still within sight, they landed on the opposite bank where their horses stood waiting. There they lifted out the corpse and (though the horse shied) laid it across one of the saddles, mounted, and rode at a foot-pace along the road past a Tartar village from which a crowd came out to look at them. The Cossacks on the Russian side of the river were highly satisfied and jovial. Laughter and jokes were heard on all sides. The captain and the head of the village entered the mud hut to regale themselves. Lukáshka, vainly striving to impart a sedate expression to his merry face, sat down with his elbows on his knees beside Olénin and whittled away at a stick.
Брат убитого сидел, не шевелясь, и пристально глядел на тот берег. Он так ненавидел и презирал, что ему даже любопытного ничего тут не было. Лазутчик, стоя на конце каюка, перенося весло то на ту, то на другую сторону, ловко правил и говорил без умолку. Наискось перебивая течение, каюк становился меньше и меньше, голоса долетали чуть слышно, и наконец, в глазах, они пристали к тому берегу, где стояли их лошади. Там они вынесли тело; несмотря на то, что шарахалась лошадь, положили его через седло, сели на коней и шагом поехали по дороге мимо аула, из которого толпа народа вышла смотреть на них. Казаки же на этой стороне были чрезвычайно довольны и веселы. Со всех сторон слышались смех и шуточки. Сотник с станичным пошли угоститься в мазанку. Лукашка с веселым лицом, которому тщетно старался он придать степенный вид, сидел подле Оленина, опершись локтями на колена и строгая палочку.
“Why do you smoke?” he said with assumed curiosity. “Is it good?”
— Чтò это вы курите? — сказал он, как будто с любопытством: — разве хорошо?
He evidently spoke because he noticed Olénin felt ill at ease and isolated among the Cossacks.
Он видимо сказал это только потому, что замечал, что Оленину неловко и что он одинок среди казаков.
“It’s just a habit,” answered Olénin. “Why?” “H’m, if one of us were to smoke there would be a row! Look there now, the mountains are not far off,” continued Lukáshka, “yet you can’t get there! How will you get back alone? It’s getting dark. I’ll take you, if you like. You ask the corporal to give me leave.”
— Так, привык, — отвечал Оленин: — а что? — Гм! Коли бы наш брат курить стал, беда! Вон ведь недалеко горы-то, — сказал Лукашка, указывая в ущелье, — а не доедешь!.. Как же вы домой одни пойдете: темно? Я вас провожу, коли хотите, — сказал Лукашка: — вы попросите у урядника.
“What a fine fellow!” thought Olénin, looking at the Cossack’s bright face. He remembered Maryánka and the kiss he had heard by the gate, and he was sorry for Lukáshka and his want of culture. “What confusion it is,” he thought. “A man kills another and is happy and satisfied with himself as if he had done something excellent. Can it be that nothing tells him that it is not a reason for any rejoicing, and that happiness lies not in killing, but in sacrificing oneself?”
«Какой молодец», подумал Оленин, глядя на веселое лицо казака. Он вспомнил про Марьянку и про поцелуй, который он подслушал за воротами, и ему стало жалко Лукашку, жалко его необразование. «Что за вздор и путаница? — думал он: — человек убил другого, и счастлив, доволен, как будто сделал самое прекрасное дело. Неужели ничто не говорит ему, что тут нет причины для большой радости? Что счастье не в том, чтобы убивать, а в том, чтобы жертвовать собой?»
“Well, you had better not meet him again now, mate!” said one of the Cossacks who had seen the skiff off, addressing Lukáshka. “Did you hear him asking about you?”
— Ну, не попадайся ему теперь, брат, — сказал один из казаков, провожавших каюк, обращаясь к Лукашке: — слыхал, как про тебя спросил?
Lukáshka raised his head.
Лукашка поднял голову.
“My godson?” said Lukáshka, meaning by that word the dead Chéchen.
— Крестник-то? сказал Лукашка, разумея под этим словом чеченца.
“Your godson won’t rise, but the red one is the godson’s brother!”
— Крестник-то не встанет, а рыжий братец-то крестовый.
“Let him thank God that he got off whole himself,” replied Lukáshka.
— Пускай Бога молит, что сам цел ушел, — сказал Лукашка, смеясь.
“What are you glad about?” asked Olénin. “Supposing your brother had been killed; would you be glad?”
— Чему ж ты радуешься? — сказал Оленин Лукашке. — Как бы твоего брата убили, разве бы ты радовался?
The Cossack looked at Olénin with laughing eyes. He seemed to have understood all that Olénin wished to say to him, but to be above such considerations.
Глаза казака смеялись, глядя на Оленина. Он, казалось, понял всё, что тот хотел сказать ему, но стоял выше таких соображений.
“Well, that happens too! Don’t our fellows get killed sometimes?”
— А что ж? И не без того! Разве нашего брата не бьют?