---
title: "The Cossacks · Казаки"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Казаки"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 26 of 42
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/26/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, The Cossacks · Казаки, section 26. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/26/"
---

# The Cossacks · Казаки

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Казаки, Лев Толстой

A Moscow idler in a Cossack village on the Terek, and the girl he cannot have: Tolstoy in Russian and English.

## 26. Chapter XXVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/26/#p-N

[¶0] “Yes,” thought Olénin, as he walked home. “I need only slacken the reins a bit and I might fall desperately in love with this Cossack girl.” He went to bed with these thoughts, but expected it all to blow over and that he would continue to live as before.

> Russian: «Да, — думал Оленин, возвращаясь домой, — стоило бы мне немного дать себе поводья, я бы мог безумно влюбиться в эту казачку». Он лег спать с этими мыслями, но думал, что всё это пройдет, и он вернется к старой жизни.

[¶1] But the old life did not return. His relations to Maryánka were changed. The wall that had separated them was broken down. Olénin now greeted her every time they met.

> Russian: Но старая жизнь не вернулась. Отношения его к Марьянке стали другие. Стена, разделявшая их прежде, была разрушена. Оленин уже здоровался с нею каждый раз, как встречался.

[¶2] The master of the house having returned to collect the rent, on hearing of Olénin’s wealth and generosity invited him to his hut. The old woman received him kindly, and from the day of the party onwards Olénin often went in of an evening and sat with them till late at night. He seemed to be living in the village just as he used to, but within him everything had changed. He spent his days in the forest, and towards eight o’clock, when it began to grow dusk, he would go to see his hosts, alone or with Daddy Eróshka. They grew so used to him that they were surprised when he stayed away. He paid well for his wine and was a quiet fellow. Vanyúsha would bring him his tea and he would sit down in a corner near the oven. The old woman did not mind him but went on with her work, and over their tea or their _chikhir_ they talked about Cossack affairs, about the neighbours, or about Russia: Olénin relating and the others inquiring. Sometimes he brought a book and read to himself. Maryánka crouched like a wild goat with her feet drawn up under her, sometimes on the top of the oven, sometimes in a dark corner. She did not take part in the conversations, but Olénin saw her eyes and face and heard her moving or cracking sunflower seeds, and he felt that she listened with her whole being when he spoke, and was aware of his presence while he silently read to himself. Sometimes he thought her eyes were fixed on him, and meeting their radiance he involuntarily became silent and gazed at her. Then she would instantly hide her face and he would pretend to be deep in conversation with the old woman, while he listened all the time to her breathing and to her every movement and waited for her to look at him again. In the presence of others she was generally bright and friendly with him, but when they were alone together she was shy and rough. Sometimes he came in before Maryánka had returned home. Suddenly he would hear her firm footsteps and catch a glimmer of her blue cotton smock at the open door. Then she would step into the middle of the hut, catch sight of him, and her eyes would give a scarcely perceptible kindly smile, and he would feel happy and frightened.

> Russian: Хозяин, приехав получить деньги за квартиру и узнав о богатстве и щедрости Оленина, пригласил его к себе. Старуха ласково принимала его, и со дня вечеринки Оленин часто по вечерам заходил к хозяевам и сиживал у них до ночи. Он, казалось, по-старому продолжал жить в станице, но в душе у него всё перевернулось. День он проводил в лесу, а часов в восемь, как смеркалось, заходил к хозяевам, один или с дядей Ерошкой. Хозяева уж так привыкли к нему, что удивлялись, когда его не было. Платил он за вино хорошо, и человек был смирный. Ванюша приносил ему чай; он садился в угол к печи; старуха, не стесняясь, делала свое дело, и они беседовали за чаем и за чихирем о казачьих делах, о соседях, о России, про которую Оленин рассказывал, а они расспрашивали. Иногда он брал книгу и читал про себя. Марьяна, как дикая коза, поджав ноги, сидела на печи или в темном углу. Она не принимала участия в разговоре, но Оленин видел ее глаза, лицо, слышал ее движения, пощелкиванье семечек и чувствовал, что она слушает всем существом своим, когда он говорил, и чувствовал ее присутствие, когда он молча читал. Иногда ему казалось, что ее глаза устремлены на него, и, встречаясь с их блеском, он невольно замолкал и смотрел на нее. Тогда она сейчас же пряталась, а он, притворяясь, что очень занят разговором с старухой, прислушивался к ее дыханию, ко всем ее движениям и снова дожидался ее взгляда. При других она была большею частию весела и ласкова с ним, а наедине дика и груба. Иногда он приходил к ним, когда Марьяна еще не возвращалась с улицы: вдруг заслышатся ее сильные шаги, и мелькнет в отворенной двери ее голубая ситцевая рубаха. Выйдет она на середину хаты, увидит его, — и глаза се чуть заметно ласково улыбнутся, и ему станет весело и страшно.

[¶3] He neither sought for nor wished for anything from her, but every day her presence became more and more necessary to him.

> Russian: Он ничего не искал, не желал от нее, а с каждым днем ее присутствие становилось для него всё более и более необходимостию.

[¶4] Olénin had entered into the life of the Cossack village so fully that his past seemed quite foreign to him. As to the future, especially a future outside the world in which he was now living, it did not interest him at all. When he received letters from home, from relatives and friends, he was offended by the evident distress with which they regarded him as a lost man, while he in his village considered those as lost who did not live as he was living. He felt sure he would never repent of having broken away from his former surroundings and of having settled down in this village to such a solitary and original life. When out on expeditions, and when quartered at one of the forts, he felt happy too; but it was here, from under Daddy Eróshka’s wing, from the forest and from his hut at the end of the village, and especially when he thought of Maryánka and Lukáshka, that he seemed to see the falseness of his former life. That falseness used to rouse his indignation even before, but now it seemed inexpressibly vile and ridiculous. Here he felt freer and freer every day and more and more of a man. The Caucasus now appeared entirely different to what his imagination had painted it. He had found nothing at all like his dreams, nor like the descriptions of the Caucasus he had heard and read. “There are none of all those chestnut steeds, precipices, Amalet Beks, heroes or villains,” thought he. “The people live as nature lives: they die, are born, unite, and more are born—they fight, eat and drink, rejoice and die, without any restrictions but those that nature imposes on sun and grass, on animal and tree. They have no other laws.” Therefore these people, compared to himself, appeared to him beautiful, strong, and free, and the sight of them made him feel ashamed and sorry for himself. Often it seriously occurred to him to throw up everything, to get registered as a Cossack, to buy a hut and cattle and marry a Cossack woman (only not Maryánka, whom he conceded to Lukáshka), and to live with Daddy Eróshka and go shooting and fishing with him, and go with the Cossacks on their expeditions. “Why ever don’t I do it? What am I waiting for?” he asked himself, and he egged himself on and shamed himself. “Am I afraid of doing what I hold to be reasonable and right? Is the wish to be a simple Cossack, to live close to nature, not to injure anyone but even to do good to others, more stupid than my former dreams, such as those of becoming a minister of state or a colonel?” but a voice seemed to say that he should wait, and not take any decision. He was held back by a dim consciousness that he could not live altogether like Eróshka and Lukáshka because he had a different idea of happiness—he was held back by the thought that happiness lies in self-sacrifice. What he had done for Lukáshka continued to give him joy. He kept looking for occasions to sacrifice himself for others, but did not meet with them. Sometimes he forgot this newly discovered recipe for happiness and considered himself capable of identifying his life with Daddy Eróshka’s, but then he quickly bethought himself and promptly clutched at the idea of conscious self-sacrifice, and from that basis looked calmly and proudly at all men and at their happiness.

> Russian: Оленин так вжился в станичную жизнь, что прошедшее показалось ему чем-то совершенно чуждым, а будущее, особенно вне того мира, в котором он жил, вовсе не занимало его. Получая письма из дома, от родных и приятелей, он оскорблялся тем, что о нем видимо сокрушались, как о погибшем человеке, тогда как он в своей станице считал погибшими всех тех, кто не вел такую жизнь, как он. Он был убежден, что никогда не будет раскаиваться в том, что оторвался от прежней жизни и так уединенно и своеобразно устроился в своей станице. В походах, в крепостях ему было хорошо; но только здесь, только из-под крылышка дяди Ерошки, из своего леса, из своей хаты на краю станицы и в особенности при воспоминании о Марьянке и Лукашке ему ясна казалась вся та ложь, в которой он жил прежде и которая уже и там возмущала его, а теперь стала ему невыразимо гадка и смешна. Он с каждым днем чувствовал себя здесь более и более свободным и более человеком. Совсем иначе, чем он воображал, представился ему Кавказ. Он не нашел здесь ничего похожего на все свои мечты и на все слышанные и читанные им описания Кавказа. «Никаких здесь нет бурок, стремнин, Амалат-беков, героев и злодеев, — думал он: — люди живут, как живет природа: умирают, родятся, совокупляются, опять родятся, дерутся, пьют, едят, радуются и опять умирают, и никаких условий, исключая тех неизменных, которые положила природа солнцу, траве, зверю, дереву. Других законов у них нет...». И оттого люди эти в сравнении с ним самим казались ему прекрасны, сильны, свободны, и, глядя на них, ему становилось стыдно и грустно за себя. Часто ему серьезно приходила мысль бросить всё, приписаться в казаки, купить избу, скотину, жениться на казачке, — только не на Марьяне, которую он уступал Лукашке, — и жить с дядей Ерошкой, ходить с ним на охоту и на рыбную ловлю, и с казаками в походы. «Чтò ж я не делаю этого? Чего ж я жду?» спрашивал он себя. И он подбивал себя, он стыдил себя: «Или я боюсь сделать то, чтò сам нахожу разумным и справедливым? Разве желание быть простым казаком, жить близко к природе, никому не делать вреда, а еще делать добро людям, разве мечтать об этом глупее, чем мечтать о том, о чем я мечтал прежде, — быть, например, министром, быть полковым командиром?» Но какой-то голос говорил ему, чтоб он подождал и не решался. Его удерживало смутное сознание, что он не может жить вполне жизнью Ерошки и Лукашки, потому что у него есть другое счастие, — его удерживала мысль о том, что счастие состоит в самоотвержении. Поступок его с Лукашкой не переставал радовать его. Он постоянно искал случая жертвовать собой для других, но случаи эти не представлялись. Иногда он забывал этот вновь открытый им рецепт счастия и считал себя способным слиться с жизнью дяди Ерошки; но потом вдруг опоминался и тотчас же хватался за мысль сознательного самоотвержения и на основании ее спокойно и гордо смотрел на всех людей и на чужое счастие.