Just before the vintage Lukáshka came on horseback to see Olénin. He looked more dashing than ever. “Well? Are you getting married?” asked Olénin, greeting him merrily.
Лукашка, перед уборкой винограда, верхом заехал к Оленину. Он еще более смотрел молодцом, чем обыкновенно. — Ну, что же ты, женишься? — спросил Оленин, весело встречая его.
Lukáshka gave no direct reply.
Лукашка не отвечал прямо.
“There, I’ve exchanged your horse across the river. This is a horse! A Kabardá horse from the Lov stud. I know horses.”
— Вот коня вашего променял за рекой! Уж и конь! Кабардинский лов-тавро. Я охотник.
They examined the new horse and made him caracole about the yard. The horse really was an exceptionally fine one, a broad and long gelding, with glossy coat, thick silky tail, and the soft fine mane and crest of a thoroughbred. He was so well fed that “you might go to sleep on his back” as Lukáshka expressed it. His hoofs, eyes, teeth, were exquisitely shaped and sharply outlined, as one only finds them in very pure-bred horses. Olénin could not help admiring the horse, he had not yet met with such a beauty in the Caucasus.
Они осмотрели нового коня, проджигитовали по двору. Копь действительно был необыкновенно хорош: гнедой, широкий и длинный мерин с глянцевитою шерстью, пушистым хвостом и нежною, тонкою, породистою гривой и холкой. Он был сыт так, что на спине его только спать ложись, как выразился Лукашка. Копыты, глаз, оскал, — всё это было изящно и резко выражено, как бывает только у лошадей самой чистой крови. Оленин не мог не любоваться конем. Он еще не встречал на Кавказе такого красавца.
“And how it goes!” said Lukáshka, patting its neck. “What a step! And so clever—he simply runs after his master.”
— А езда-то! — говорил Лукашка, трепля его по шее. — Проезд какой! А умный! Так и бегает за хозяином.
“Did you have to add much to make the exchange?” asked Olénin.
— Много ли придачи дал? — спрашивал Оленин.
“I did not count it,” answered Lukáshka with a smile. “I got him from a kunak.”
— Да не считал, — улыбаясь отвечал Лукашка. — От кунака достал.
“A wonderfully beautiful horse! What would you take for it?” asked Olénin.
— Чудо, красавица лошадь! Что возьмешь за нее? — спросил Оленин.
“I have been offered a hundred and fifty rubles for it, but I’ll give it you for nothing,” said Lukáshka, merrily. “Only say the word and it’s yours. I’ll unsaddle it and you may take it. Only give me some sort of a horse for my duties.”
— Давали полтораста монетов, а вам так отдам, — сказал Лукашка весело. — Только скажите, отдам. Расседлаю и бери. Мне какого-нибудь давай служить.
“No, on no account.”
— Нет, ни за что.
“Well then, here is a dagger I’ve brought you,” said Lukáshka, unfastening his girdle and taking out one of the two daggers which hung from it. “I got it from across the river.”
— Ну, так вот я вам пешкеш привез, — и Лукашка распоясался и снял один из двух кинжалов, которые висели у него на ремне. — За рекой достал.
“Oh, thank you!”
— Ну, спасибо.
“And mother has promised to bring you some grapes herself.”
— А виноград матушка обещала сама принесть.
“That’s quite unnecessary. We’ll balance up some day. You see I don’t offer you any money for the dagger!”
— Не нужно, еще сочтемся. Ведь я не стану же давать тебе деньги за кинжал.
“How could you? We are kunaks. It’s just the same as when Giréy Khan across the river took me into his home and said, ‘Choose what you like!’ So I took this sword. It’s our custom.”
— Как можно, — кунаки! Меня так-то за рекой Гирей-хан привел в саклю, говорит: выбирай любое. Вот я эту шашку и взял. Такой у нас закон.
They went into the hut and had a drink.
Они вошли в хату и выпили.
“Are you staying here awhile?” asked Olénin.
— Что ж, ты поживешь здесь? — спросил Оленин.
“No, I have come to say good-bye. They are sending me from the cordon to a company beyond the Térek. I am going tonight with my comrade Nazárka.”
— Нет, я проститься пришел. Меня теперь с кордона услали в сотню за Тереком. Нынче еду с Назаром, с товарищем.
“And when is the wedding to be?”
— А свадьба когда же?
“I shall be coming back for the betrothal, and then I shall return to the company again,” Lukáshka replied reluctantly.
— Вот скоро приеду, сговор будет, да и опять на службу, — неохотно отвечал Лука.
“What, and see nothing of your betrothed?”
— Как же так, невесту не увидишь?
“Just so—what is the good of looking at her? When you go on campaign ask in our company for Lukáshka the Broad. But what a lot of boars there are in our parts! I’ve killed two. I’ll take you.”
— Да так же! Что на нее смотреть-то? Вы как в походе будете, спросите у нас в сотне Лукашку Широкого. И кабанов там что! Я двух убил. Я вас свожу.
“Well, good-bye! Christ save you.”
— Ну, прощай! Спаси тебя Христос.
Lukáshka mounted his horse, and without calling on Maryánka, rode caracoling down the street, where Nazárka was already awaiting him.
Лукашка сел на коня и, не заехав к Марьянке, выехал, джигитуя, на улицу, где уже ждал его Назарка.
“I say, shan’t we call round?” asked Nazárka, winking in the direction of Yámka’s house.
— А что? Не заедем? — спросил Назарка, подмигивая на ту сторону, где жила Ямка.
“That’s a good one!” said Lukáshka. “Here, take my horse to her and if I don’t come soon give him some hay. I shall reach the company by the morning anyway.”
— Вона! — сказал Лукашка. — На, веди к ней коня, а коли я долго не приду, ты коню сена дай. К утру всё в сотне буду.
“Hasn’t the cadet given you anything more?”
— Что, юнкирь не подарил чего еще?
“I am thankful to have paid him back with a dagger—he was going to ask for the horse,” said Lukáshka, dismounting and handing over the horse to Nazárka.
— Не! Спасибо отдарил его кинжалом, а то коня было просить стал, — сказал Лукашка, слезая с лошади и отдавая ее Назарке.
He darted into the yard past Olénin’s very window, and came up to the window of the cornet’s hut. It was already quite dark. Maryánka, wearing only her smock, was combing her hair preparing for bed.
Под самым окном Оленина шмыгнул он на двор и подошел к окну хозяйский хаты. Было уж совсем темно. Марьянка в одной рубахе чесала косу, собираясь спать.
“It’s I—” whispered the Cossack.
— Это я, — прошептал казак.
Maryánka’s look was severely indifferent, but her face suddenly brightened up when she heard her name. She opened the window and leant out, frightened and joyous.
Лицо Марьянки было строго-равнодушно; но оно вдруг ожило, как только она услыхала свое имя. Она подняла окно и испуганно и радостно высунулась в него.
“What—what do you want?” she said.
— Чего? Чего надо? — заговорила она.
“Open!” uttered Lukáshka. “Let me in for a minute. I am so sick of waiting! It’s awful!”
— Отложи, — проговорил Лукашка. — Пусти меня на минуточку. Уж как наскучило мне! Страсть!
He took hold of her head through the window and kissed her.
Он в окно обнял ее голову и поцеловал.
“Really, do open!”
— Право, отложи.
“Why do you talk nonsense? I’ve told you I won’t! Have you come for long?” He did not answer but went on kissing her, and she did not ask again.
— Что говоришь пустое! Сказано, не пущу. Что ж, надолго? Он не отвечал и только целовал ее. И она не спрашивала больше.
“There, through the window one can’t even hug you properly,” said Lukáshka.
— Вишь, и обнять-то в окно не достанешь хорошенько, — сказал Лукашка.
“Maryánka dear!” came the voice of her mother, “who is that with you?” Lukáshka took off his cap, which might have been seen, and crouched down by the window.
— Марьянушка! — послышался голос старухи. — С кем ты? Лукашка скинул шапку, чтобы по ней не приметили его, и присел под окно.
“Go, be quick!” whispered Maryánka.
— Иди скорей, — прошептала Марьяна.
“Lukáshka called round,” she answered; “he was asking for Daddy.”
— Лукашка заходил, — отвечала она матери: — батяку спрашивал.
“Well then send him here!”
— Что ж, пошли его сюда.
“He’s gone; said he was in a hurry.”
— Ушел, говорит: некогда.
In fact, Lukáshka, stooping, as with big strides he passed under the windows, ran out through the yard and towards Yámka’s house unseen by anyone but Olénin. After drinking two bowls of chikhir he and Nazárka rode away to the outpost. The night was warm, dark, and calm. They rode in silence, only the footfall of their horses was heard. Lukáshka started a song about the Cossack, Mingál, but stopped before he had finished the first verse, and after a pause, turning to Nazárka, said:
Действительно, Лукашка быстрыми шагами, согнувшись, выбежал под окнами на двор и побежал к Ямке; только один Оленин и видел его. Выпив чапуры две чихиря, они выехали с Назаркой за станицу. Ночь была теплая, темная и тихая. Они ехали молча, только слышались шаги коней. Лукашка запел было песню про казака Мингаля, но, не допев первого стиха, затих и обратился к Назарке:
“I say, she wouldn’t let me in!”
— Ведь не пустила, — сказал он.
“Oh?” rejoined Nazárka. “I knew she wouldn’t. D’you know what Yámka told me? The cadet has begun going to their house. Daddy Eróshka brags that he got a gun from the cadet for getting him Maryánka.”
— О! — отозвался Назарка. — Я знал, что не пустит. Чтò мне Ямка сказывала: юнкирь к ним ходить стал. Дядя Ерошка хвастал, что он с юнкиря флинту за Марьянку взял.
“He lies, the old devil!” said Lukáshka, angrily. “She’s not such a girl. If he does not look out I’ll wallop that old devil’s sides,” and he began his favourite song:
— Брешет он, чорт! — сердито сказал Лукашка: — не такая девка. А то я ему, старому чорту, бока-то отомну. — И он запел свою любимую песню.
“From the village of Izmáylov, From the master’s favourite garden, Once escaped a keen-eyed falcon. Soon after him a huntsman came a-riding, And he beckoned to the falcon that had strayed, But the bright-eyed bird thus answered: ‘In gold cage you could not keep me, On your hand you could not hold me, So now I fly to blue seas far away. There a white swan I will kill, Of sweet swan-flesh have my fill.’”
Из села было Измайлова, Из любимого садочка сударева, Там ясен сокол из садичка вылетывал, За ним скоро выезживал млад охотничек, Манил он ясного сокола на праву руку. Ответ держит ясен сокол: «Не умел ты меня держать в золотой клетке И на правой руке не умел держать, Теперь я полечу на сине море; Убью я себе белого лебедя, Наклююся я мяса сладкого, «лебединого».