---
title: "The Cossacks · Казаки"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Louise and Aylmer Maude"
title_ru: "Казаки"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 28 of 42
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/28/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude, The Cossacks · Казаки, section 28. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/28/"
---

# The Cossacks · Казаки

*Leo Tolstoy, tr. Louise and Aylmer Maude*

Russian: Казаки, Лев Толстой

A Moscow idler in a Cossack village on the Terek, and the girl he cannot have: Tolstoy in Russian and English.

## 28. Chapter XXVIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/28/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-cossacks/28/#p-N

[¶0] The betrothal was taking place in the cornet’s hut. Lukáshka had returned to the village, but had not been to see Olénin, and Olénin had not gone to the betrothal though he had been invited. He was sad as he had never been since he settled in this Cossack village. He had seen Lukáshka earlier in the evening and was worried by the question why Lukáshka was so cold towards him. Olénin shut himself up in his hut and began writing in his diary as follows:

> Russian: У хозяев был сговор. Лукашка приехал в станицу, но не зашел к Оленину. И Оленин не пошел на сговор по приглашению хорунжего. Ему было грустно, как не было еще ни разу с тех пор, как он поселился в станице. Он видел, как Лукашка, нарядный, с матерью прошел перед вечером к хозяевам, и его мучила мысль: за что Лукашка так холоден к нему? Оленин заперся в свою хату и стал писать свой дневник.

[¶1] “Many things have I pondered over lately and much have I changed,” wrote he, “and I have come back to the copybook maxim: The one way to be happy is to love, to love self-denyingly, to love everybody and everything; to spread a web of love on all sides and to take all who come into it. In this way I caught Vanyúsha, Daddy Eróshka, Lukáshka, and Maryánka.”

> Russian: «Много я передумал и много изменился в это последнее время», писал Оленин, «и дошел до того, что написано в азбучке. Для того чтоб быть счастливым, надо одно — любить, и любить с самоотвержением, любить всех и всё, раскидывать на все стороны паутину любви: кто попадется, того и брать. Так я поймал Ванюшу, дядю Ерошку, Лукашку, Марьянку».

[¶2] As Olénin was finishing this sentence Daddy Eróshka entered the room.

> Russian: В то время как Оленин дописывал это, к нему вошел дядя Ерошка.

[¶3] Eróshka was in the happiest frame of mind. A few evenings before this, Olénin had gone to see him and had found him with a proud and happy face deftly skinning the carcass of a boar with a small knife in the yard. The dogs (Lyam his pet among them) were lying close by watching what he was doing and gently wagging their tails. The little boys were respectfully looking at him through the fence and not even teasing him as was their wont. His women neighbours, who were as a rule not too gracious towards him, greeted him and brought him, one a jug of _chikhir_, another some clotted cream, and a third a little flour. The next day Eróshka sat in his store-room all covered with blood, and distributed pounds of boar-flesh, taking in payment money from some and wine from others. His face clearly expressed, “God has sent me luck. I have killed a boar, so now I am wanted.” Consequently, he naturally began to drink, and had gone on for four days never leaving the village. Besides which he had had something to drink at the betrothal.

> Russian: Ерошка был в самом веселом расположении духа. На-днях зайдя к нему вечером, Оленин застал его на дворе перед кабаньей тушей, которую он с счастливым и гордым лицом ловко свежевал маленьким ножичком. Собаки, и между ними любимец Лям, лежали около и слегка помахивали хвостами, глядя на его дело. Мальчишки с уважением смотрели на него через забор и даже не дразнили, как обыкновенно. Бабы-соседки, вообще не слишком ласковые к нему, здоровались с ним и несли ему — кто чихиря кувшинчик, кто каймаку, кто мучицы. На другое утро Ерошка сидел у себя в клети весь в крови и отпускал по фунтам свежину — кому за деньги, кому за вино. На лице его написано было: «Бог дал счастье, убил зверя; теперь дядя нужен стал». Вследствие этого, разумеется, он запил и, не выходя из станицы, пил уже четвертый день. Кроме того, он пил на сговоре.

[¶4] He came to Olénin quite drunk: his face red, his beard tangled, but wearing a new _beshmet_ trimmed with gold braid; and he brought with him a _balaláyka_ which he had obtained beyond the river. He had long promised Olénin this treat, and felt in the mood for it, so that he was sorry to find Olénin writing.

> Russian: Дядя Ерошка пришел из хозяйской хаты к Оленину мертвецки пьяный, с красным лицом, растрепанною бородой, но в новом красном бешмете, обшитом галунами, и с балалайкой из травянки, которую он принес из-за реки. Он давно уже обещал Оленину это удовольствие и был в духе. Увидав, что Оленин пишет, он огорчился.

[¶5] “Write on, write on, my lad,” he whispered, as if he thought that a spirit sat between him and the paper and must not be frightened away, and he softly and silently sat down on the floor. When Daddy Eróshka was drunk his favourite position was on the floor. Olénin looked round, ordered some wine to be brought, and continued to write. Eróshka found it dull to drink by himself and he wished to talk.

> Russian: — Пиши, пиши, отец мой, — сказал он шопотом, как будто предполагая, что какой-нибудь дух сидит между им и бумагой, и, боясь спугнуть его, без шума, потихоньку сел на пол. Когда дядя Ерошка бывал пьян, любимое положение его бывало на полу. Оленин оглянулся, велел подать вина и продолжал писать. Ерошке было скучно пить одному; ему хотелось поговорить.

[¶6] “I’ve been to the betrothal at the cornet’s. But there! They’re shwine!—Don’t want them!—Have come to you.”

> Russian: — У хозяев на сговоре был. Да что, швиньи! Не хочу! Пришел к тебе.

[¶7] “And where did you get your _balaláyka?_” asked Olénin, still writing.

> Russian: — А балалайка откуда у тебя? — спросил Оленин и продолжал писать.

[¶8] “I’ve been beyond the river and got it there, brother mine,” he answered, also very quietly. “I’m a master at it. Tartar or Cossack, squire or soldiers’ songs, any kind you please.”

> Russian: — За рекой был, отец мой, балалайку достал, — сказал он так же тихо. — Я мастер играть; татарскую, казацкую, господскую, солдатскую, какую хошь.

[¶9] Olénin looked at him again, smiled, and went on writing.

> Russian: Оленин еще раз взглянул на него, усмехнулся и продолжал писать.

[¶10] That smile emboldened the old man.

> Russian: Улыбка эта ободрила старика.

[¶11] “Come, leave off, my lad, leave off!” he said with sudden firmness. “Well, perhaps I will.” “Come, people have injured you but leave them alone, spit at them! Come, what’s the use of writing and writing, what’s the good?”

> Russian: — Ну, брось, отец ты мой! Брось! —сказал он вдруг решительно. — Ну, обидели тебя: — брось их, плюнь! Ну, чтò пишешь, пишешь! что толку?

[¶12] And he tried to mimic Olénin by tapping the floor with his thick fingers, and then twisted his big face to express contempt.

> Russian: И он передразнивал Оленина, постукивая своими толстыми пальцами по полу и изогнув свою толстую рожу в презрительную гримасу.

[¶13] “What’s the good of writing quibbles. Better have a spree and show you’re a man!”

> Russian: — Что кляузы писать? Гуляй лучше, будь молодец!

[¶14] No other conception of writing found place in his head except that of legal chicanery.

> Russian: О писании в его голове не умещалось другого понятия, кроме как о вредной кляузе.

[¶15] Olénin burst out laughing and so did Eróshka. Then, jumping up from the floor, the latter began to show off his skill on the _balaláyka_ and to sing Tartar songs.

> Russian: Оленин расхохотался. Ерошка тоже. Он вскочил с пола ипринялся показывать свое искусство в игре на балалайке и петь татарские песни.

[¶16] “Why write, my good fellow! You’d better listen to what I’ll sing to you. When you’re dead you won’t hear any more songs. Make merry now!”

> Russian: — Что писать, добрый человек! Ты вот послушай лучше, я тебе спою. Сдохнешь, тогда песни не услышишь. Гуляй!

[¶17] First he sang a song of his own composing accompanied by a dance:

> Russian: Сначала он спел своего сочинения песню с припляскою:

[¶18] “Ah, dee, dee, dee, dee, dee, dim, Say where did they last see him? In a booth, at the fair, He was selling pins, there.”

> Russian: А ди-ди-ди-ди-ди-ли, А где его видели? На базаре в лавке, Продает булавки.

[¶19] Then he sang a song he had learnt from his former sergeant-major:

> Russian: Потом он спел песню, которой научил его бывший друг его фельдфебель:

[¶20] “Deep I fell in love on Monday, Tuesday nothing did but sigh, Wednesday I popped the question, Thursday waited her reply. Friday, late, it came at last, Then all hope for me was past! Saturday my life to take I determined like a man, But for my salvation’s sake Sunday morning changed my plan!”

> Russian: В понедельник я влюбился, Весь овторник прострадал, В середу в любви открылся, В четверток ответу ждал. В пятницу пришло решенье, Чтоб не ждать мне утешенья. А во светлую субботу Жисть окончить предпринял; Но, храня души спасенье, Я раздумал в воскресенье.

[¶21] Then he sang again:

> Russian: И опять:

[¶22] “Oh dee, dee, dee, dee, dee, dim, Say where did they last see him?”

> Russian: А ди-ди-ди-ди-ди-ли, А где его видели?

[¶23] And after that, winking, twitching his shoulders, and footing it to the tune, he sang:

> Russian: Потом, подмигивая, подергивая плечами и выплясывая, спел:

[¶24] “I will kiss you and embrace, Ribbons red twine round you; And I’ll call you little Grace. Oh, you little Grace now do Tell me, do you love me true?”

> Russian: Поцелую, обойму, Алой лентой перевью, Надеженькой назову. Надеженька ты моя, Верно ль любишь ты меня?

[¶25] And he became so excited that with a sudden dashing movement he started dancing around the room accompanying himself the while.

> Russian: И так разгулялся, что, лихо подыгрывая, сделал молодецкую выходку и пошел один плясать по комнате.

[¶26] Songs like “Dee, dee, dee”—“gentlemen’s songs”—he sang for Olénin’s benefit, but after drinking three more tumblers of _chikhir_ he remembered old times and began singing real Cossack and Tartar songs. In the midst of one of his favourite songs his voice suddenly trembled and he ceased singing, and only continued strumming on the _balaláyka_.

> Russian: Песни: ди-ди-ли и тому подобные, господские, он спел только для Оленина; но потом, выпив еще стакана три чихиря, он вспомнил старину и запел настоящие казацкие и татарские песни. В середине одной любимой его песни голос его вдруг задрожал, и он замолк, только продолжая бренчать по струнам балалайки.

[¶27] “Oh, my dear friend!” he said.

> Russian: — Ах, друг ты мой! — сказал он.

[¶28] The peculiar sound of his voice made Olénin look round. The old man was weeping. Tears stood in his eyes and one tear was running down his cheek.

> Russian: Оленин оглянулся на странный звук его голоса: старик плакал. Слезы стояли в его глазах, и одна текла по щеке.

[¶29] “You are gone, my young days, and will never come back!” he said, blubbering and halting. “Drink, why don’t you drink!” he suddenly shouted with a deafening roar, without wiping away his tears.

> Russian: — Прошло ты мое времечко, не воротишься, — всхлипывая, проговорил он и замолк. — Пей, что не пьешь! — вдруг крикнул он своим оглушающим голосом, не отирая слез.

[¶30] There was one Tartar song that specially moved him. It had few words, but its charm lay in the sad refrain. “Ay day, dalalay!” Eróshka translated the words of the song: “A youth drove his sheep from the _aoul_ to the mountains: the Russians came and burnt the _aoul_, they killed all the men and took all the women into bondage. The youth returned from the mountains. Where the _aoul_ had stood was an empty space; his mother not there, nor his brothers, nor his house; one tree alone was left standing. The youth sat beneath the tree and wept. ‘Alone like thee, alone am I left,’” and Eróshka began singing: “Ay day, dalalay!” and the old man repeated several times this wailing, heart-rending refrain.

> Russian: Особенно трогательна была для него одна тавлинская песня. Слов в ней было мало, но вся прелесть ее заключалась в печальном припеве: «Ай! дай, далалай!» Ерошка перевел слова песни: «Молодец погнал баранту из аула в горы, русские пришли, зажгли аул, всех мужчин перебили, всех баб в плен побрали. Молодец пришел из гор: где был аул, там пустое место; матери нет, братьев нет, дома нет; одно дерево осталось. Молодец сел под дерево и заплакал. Один, как ты, один остался, и запел молодец: ай, дай! далалай!» И этот завывающий, за душу хватающий припев старик повторил несколько раз.

[¶31] When he had finished the refrain Eróshka suddenly seized a gun that hung on the wall, rushed hurriedly out into the yard and fired off both barrels into the air. Then again he began, more dolefully, his “Ay day, dalalay—ah, ah,” and ceased.

> Russian: Допевая последний припев, Ерошка схватил вдруг со стены ружье, торопливо выбежал на двор и выстрелил из обоих стволов вверх. И опять еще печальнее запел: «Ай! дай! далалай а-а!» и замолк.

[¶32] Olénin followed him into the porch and looked up into the starry sky in the direction where the shots had flashed. In the cornet’s house there were lights and the sound of voices. In the yard girls were crowding round the porch and the windows, and running backwards and forwards between the hut and the outhouse. Some Cossacks rushed out of the hut and could not refrain from shouting, re-echoing the refrain of Daddy Eróshka’s song and his shots.

> Russian: Оленин, выйдя за ним на крыльцо, молча глядел в темное звездное небо по тому направлению, где блеснули выстрелы. В доме у хозяев были огни, слышались голоса. На дворе девки толпились у крыльца и окон, и перебегали из избушки в сени. Несколько казаков выскочили из сеней и не выдержали, загикали, вторя окончанию песни и выстрелам дяди Ерошки.

[¶33] “Why are you not at the betrothal?” asked Olénin. “Never mind them! Never mind them!” muttered the old man, who had evidently been offended by something there. “Don’t like them, I don’t. Oh, those people! Come back into the hut! Let them make merry by themselves and we’ll make merry by ourselves.”

> Russian: — Что ж ты не на сговоре? — спросил Оленин. — Бог с ними, Бог с ними! — проговорил старик, которого видимо чем-нибудь там обидели. — Не люблю, не люблю! Эх, народ! Пойдем в хату! Они сами по себе, а мы сами по себе гуляем.

[¶34] Olénin went in.

> Russian: Оленин вернулся в хату.

[¶35] “And Lukáshka, is he happy? Won’t he come to see me?” he asked.

> Russian: — А чтò Лукашка, весел? Не зайдет он ко мне? — спросил он.

[¶36] “What, Lukáshka? They’ve lied to him and said I am getting his girl for you,” whispered the old man. “But what’s the girl? She will be ours if we want her. Give enough money—and she’s ours. I’ll fix it up for you. Really!”

> Russian: — Что Лукашка! Ему наврали, что я тебе девку подвожу, — сказал старик шопотом. — А что девка? Будет наша, коли захотим: денег дай больше — и наша! Я тебе сделаю, право.

[¶37] “No, Daddy, money can do nothing if she does not love me. You’d better not talk like that!”

> Russian: — Нет, дядя, деньги ничего не сделают, коли не любит. Лучше не говори про это.

[¶38] “We are not loved, you and I. We are forlorn,” said Daddy Eróshka suddenly, and again he began to cry.

> Russian: — Нелюбимые мы с тобой, сироты! — вдруг сказал дядя Ерошка и опять заплакал.

[¶39] Listening to the old man’s talk Olénin had drunk more than usual. “So now my Lukáshka is happy,” thought he; yet he felt sad. The old man had drunk so much that evening that he fell down on the floor and Vanyúsha had to call soldiers in to help, and spat as they dragged the old man out. He was so angry with the old man for his bad behaviour that he did not even say a single French word.

> Russian: Оленин выпил более обыкновенного, слушая рассказы старика. «Так вот, теперь Лукашка мой счастлив», думал он; но ему было грустно. Старик напился в этот вечер до того, что повалился на пол, и Ванюша должен был призвать себе на помощь солдат и, отплевываясь, вытащить его. Он был так озлоблен на старика за его дурное поведение, что уже ничего не сказал по-французски.