He stopped once or twice, listening to the ringing laughter of Maryánka and Ústenka who, having come together, were shouting something. Olénin spent the whole evening hunting in the forest and returned home at dusk without having killed anything. When crossing the road he noticed her open the door of the outhouse, and her blue smock showed through it. He called to Vanyúsha very loud so as to let her know that he was back, and then sat down in the porch in his usual place. His hosts now returned from the vineyard; they came out of the outhouse and into their hut, but did not ask him in. Maryánka went twice out of the gate. Once in the twilight it seemed to him that she was looking at him. He eagerly followed her every movement, but could not make up his mind to approach her. When she disappeared into the hut he left the porch and began pacing up and down the yard, but Maryánka did not come out again. Olénin spent the whole sleepless night out in the yard listening to every sound in his hosts’ hut. He heard them talking early in the evening, heard them having their supper and pulling out their cushions, and going to bed; he heard Maryánka laughing at something, and then heard everything growing gradually quiet. The cornet and his wife talked a while in whispers, and someone was breathing. Olénin re-entered his hut. Vanyúsha lay asleep in his clothes. Olénin envied him, and again went out to pace the yard, always expecting something, but no one came, no one moved, and he only heard the regular breathing of three people. He knew Maryánka’s breathing and listened to it and to the beating of his own heart. In the village everything was quiet. The waning moon rose late, and the deep-breathing cattle in the yard became more visible as they lay down and slowly rose. Olénin angrily asked himself, “What is it I want?” but could not tear himself away from the enchantment of the night. Suddenly he thought he distinctly heard the floor creak and the sound of footsteps in his hosts’ hut. He rushed to the door, but all was silent again except for the sound of regular breathing, and in the yard the buffalo-cow, after a deep sigh, again moved, rose on her foreknees and then on her feet, swished her tail, and something splashed steadily on the dry clay ground; then she lay down again in the dim moonlight. He asked himself: “What am I to do?” and definitely decided to go to bed, but again he heard a sound, and in his imagination there arose the image of Maryánka coming out into this moonlit misty night, and again he rushed to her window and again heard the sound of footsteps. Not till just before dawn did he go up to her window and push at the shutter and then run to the door, and this time he really heard Maryánka’s deep breathing and her footsteps. He took hold of the latch and knocked. The floor hardly creaked under the bare cautious footsteps which approached the door. The latch clicked, the door creaked, and he noticed a faint smell of marjoram and pumpkin, and Maryánka’s whole figure appeared in the doorway. He saw her only for an instant in the moonlight. She slammed the door and, muttering something, ran lightly back again. Olénin began rapping softly but nothing responded. He ran to the window and listened. Suddenly he was startled by a shrill, squeaky man’s voice.
Раза два он останавливался, прислушиваясь к звонкому смеху Марьяны и Устеньки, которые, сойдясь вместе, кричали что-то. Целый вечер Оленин проходил в лесу на охоте. Ничего не убив, он вернулся уж сумерками. Пройдя по двору, он заметил отворенную дверь в хозяйской избушке и видневшуюся из нее голубую рубаху. Он особенно громко кликнул Ванюшу, чтобы дать знать о своем приходе, и сел на крыльце на обычное место. Хозяева уже вернулись из садов; они вышли из избушки, прошли в свою хату и не позвали его к себе. Марьяна два раза выходила за ворота. Один раз в полусвете ему показалось, что она оглянулась на него. Он жадно следил глазами за каждым ее движением, но не решился подойти к ней. Когда она скрылась в хате, он сошел с крыльца и начал ходить по двору. Но Марьяна уже не выходила. Целую ночь Оленин провел без сна на дворе, прислушиваясь к каждому звуку в хозяйской хате. Он слышал, как с вечера они говорили, как ужинали, как вытаскивали пуховики и укладывались спать; слышал, как чему-то засмеялась Марьяна; слышал потом, как всё затихло. Хорунжий переговаривал что-то шопотом с старухой, и кто-то дышал. Он зашел в свою хату. Ванюша, не раздеваясь, спал. Оленин позавидовал ему и опять принялся ходить по двору, всё ожидая чего-то; но никто не выходил, никто не шевелился; только слышалось равномерное дыхание трех человек. Он знал дыхание Марьяны и всё слушал его и слушал стук своего сердца. В станице всё затихло, поздний месяц взошел, и стала виднее скотина, пыхтевшая по дворам, ложившаяся и медленно встававшая. Оленин со злобой спрашивал себя: «чего мне нужно?» и не мог оторваться от своей ночи. Вдруг ясно послышались ему шаги и скрип половицы в хозяйской хате. Он бросился к дверям; но опять ничего не было слышно, кроме равномерного дыхания, и опять на дворе после тяжелого вздоха поворачивалась буйволица, вставая на передние колени, потом на все ноги, взмахивала хвостом, и равномерно шлепало что-то по сухой глине двора, и опять со вздохом укладывалась она в месячной мгле... Он спрашивал себя: «что мне делать?» и решительно собирался итти спать; но опять послышались звуки, и в воображении его возникал образ Марьянки, выходившей на эту месячную туманную ночь, и опять он бросался к окну, и опять слышал шаги. Уже перед светом подошел он к окну, толкнул в ставень, перебежал к двери, и действительно заслышался вздох Марьянки и шаги. Он взялся за щеколду и постучал. Босые, осторожные шаги, чуть скрипя половицами, приближались к двери. Зашевелилась щеколда, скрипнула дверь, пахнуло запахом душицы и тыквы, и на пороге показалась вся фигура Марьянки. Он видел ее только мгновенье при месячном свете. Она захлопнула дверь и, что-то прошептав, побежала легкими шагами назад. Оленин стал стучать слегка: ничто не отзывалось. Он перебежал к окну и стал слушать. Вдруг резкий, визгливый мужской голос поразил его.
“Fine!” exclaimed a rather small young Cossack in a white cap, coming across the yard close to Olénin. “I saw ... fine!”
— Славно! — сказал невысокий казачонок в белой папахе, близко подходя со двора к Оленину: — я видел, славно!
Olénin recognized Nazárka, and was silent, not knowing what to do or say.
Оленин узнал Назарку и молчал, не зная, чтò делать и говорить.
“Fine! I’ll go and tell them at the office, and I’ll tell her father! That’s a fine cornet’s daughter! One’s not enough for her.”
— Славно! Вот я в станичное пойду, докажу и отцу скажу. Вишь, хорунжиха какая! Ей одного мало.
“What do you want of me, what are you after?” uttered Olénin.
— Чего ты от меня хочешь, что тебе надо? — выговорил Оленин.
“Nothing; only I’ll tell them at the office.”
— Ничего, я только в станичном скажу.
Nazárka spoke very loud, and evidently did so intentionally, adding: “Just see what a clever cadet!”
Назарка говорил очень громко, видимо нарочно. — Вишь, ловкий юнкирь какой!
Olénin trembled and grew pale.
Оленин дрожал и бледнел.
“Come here, here!” He seized the Cossack firmly by the arm and drew him towards his hut.
— Поди сюда, сюда! — Он сильно ухватил его за руку и отвел его к своей хате.
“Nothing happened, she did not let me in, and I too mean no harm. She is an honest girl—”
— Ведь ничего не было, она меня не пустила, и я ничего... Она честная...
“Eh, discuss—”
— Ну там, разбирать... — сказал Назарка.
“Yes, but all the same I’ll give you something now. Wait a bit!”
— Да я всё равно тебе дам... Вот постой!..
Nazárka said nothing. Olénin ran into his hut and brought out ten rubles, which he gave to the Cossack.
Назарка замолчал. Оленин вбежал в свою хату и вынес казаку десять рублей.
“Nothing happened, but still I was to blame, so I give this!—Only for God’s sake don’t let anyone know, for nothing happened...”
— Ведь ничего не было. Да всё равно, я виноват, вот я и даю! Только, ради Бога, чтобы никто не знал. Да ничего не было...
“I wish you joy,” said Nazárka laughing, and went away.
— Счастливо оставаться, — смеясь сказал Назарка и вышел.
Nazárka had come to the village that night at Lukáshka’s bidding to find a place to hide a stolen horse, and now, passing by on his way home, had heard the sound of footsteps. When he returned next morning to his company he bragged to his chum, and told him how cleverly he had got ten rubles. Next morning Olénin met his hosts and they knew nothing about the events of the night. He did not speak to Maryánka, and she only laughed a little when she looked at him. Next night he also passed without sleep, vainly wandering about the yard. The day after he purposely spent shooting, and in the evening he went to see Belétski to escape from his own thoughts. He was afraid of himself, and promised himself not to go to his hosts’ hut any more. That night he was roused by the sergeant-major. His company was ordered to start at once on a raid. Olénin was glad this had happened, and thought he would not again return to the village.
Назарка приезжал в эту ночь в станицу по поручению Лукашки — приготовить место для краденой лошади — и, проходя домой по улице, заслышал звуки шагов. Он вернулся на другое утро в сотню и, хвастаясь, рассказал товарищу, как он ловко добыл десять монетов. На другое утро Оленин виделся с хозяевами, и никто ничего не знал. С Марьяной он не говорил, и она только посмеивалась, глядя на него. Ночь он опять провел без сна, тщетно бродя по двору. Следующий день он нарочно провел на охоте и вечером, чтобы бежать от себя, ушел к Белецкому. Он боялся себя и дал себе слово не заходить больше к хозяевам. На следующую ночь разбудил Оленина фельдфебель. Рота тотчас же выступала в набег. Оленин обрадовался этому случаю и думал не вернуться уже более в станицу.
The raid lasted four days. The commander, who was a relative of Olénin’s, wished to see him and offered to let him remain with the staff, but this Olénin declined. He found that he could not live away from the village, and asked to be allowed to return to it. For having taken part in the raid he received a soldier’s cross, which he had formerly greatly desired. Now he was quite indifferent about it, and even more indifferent about his promotion, the order for which had still not arrived. Accompanied by Vanyúsha he rode back to the cordon without any accident several hours in advance of the rest of the company. He spent the whole evening in his porch watching Maryánka, and he again walked about the yard, without aim or thought, all night.
Набег продолжался четыре дня. Начальник пожелал видеть Оленина, с которым он был в родстве, и предложил ему остаться в штабе. Оленин отказался. Он не мог жить без своей станицы и просился домой. За набег ему навесили солдатский крест, которого он так желал прежде. Теперь же он был совершенно равнодушен к этому кресту и еще более равнодушен к представлению в офицеры, которое всё еще не выходило. Он без оказии проехал с Ванюшей на линию и несколькими часами опередил свою роту. Оленин весь вечер провел на крыльце, глядя на Марьяну. Всю ночь он опять без цели, без мысли ходил по двору.