“But it is evident that the fault was not in her. She was like everybody else, like the majority. She was brought up according to the principles exacted by the situation of our society,—that is, as all the young girls of our wealthy classes, without exception, are brought up, and as they cannot fail to be brought up. How many times we hear or read of reflections upon the abnormal condition of women, and upon what they ought to be. But these are only vain words. The education of women results from the real and not imaginary view which the world entertains of women’s vocation. According to this view, the condition of women consists in procuring pleasure and it is to that end that her education is directed. From her infancy she is taught only those things that are calculated to increase her charm. Every young girl is accustomed to think only of that. “As the serfs were brought up solely to please their masters, so woman is brought up to attract men. It cannot be otherwise. But you will say, perhaps, that that applies only to young girls who are badly brought up, but that there is another education, an education that is serious, in the schools, an education in the dead languages, an education in the institutions of midwifery, an education in medical courses, and in other courses. It is false. “Every sort of feminine education has for its sole object the attraction of men. “Some attract by music or curly hair, others by science or by civic virtue. The object is the same, and cannot be otherwise (since no other object exists),—to seduce man in order to possess him. Imagine courses of instruction for women and feminine science without men,—that is, learned women, and men not knowing them as learned. Oh, no! No education, no instruction can change woman as long as her highest ideal shall be marriage and not virginity, freedom from sensuality. Until that time she will remain a serf. One need only imagine, forgetting the universality of the case, the conditions in which our young girls are brought up, to avoid astonishment at the debauchery of the women of our upper classes. It is the opposite that would cause astonishment. “Follow my reasoning. From infancy garments, ornaments, cleanliness, grace, dances, music, reading of poetry, novels, singing, the theatre, the concert, for use within and without, according as women listen, or practice themselves. With that, complete physical idleness, an excessive care of the body, a vast consumption of sweetmeats; and God knows how the poor maidens suffer from their own sensuality, excited by all these things. Nine out of ten are tortured intolerably during the first period of maturity, and afterward provided they do not marry at the age of twenty. That is what we are unwilling to see, but those who have eyes see it all the same. And even the majority of these unfortunate creatures are so excited by a hidden sensuality (and it is lucky if it is hidden) that they are fit for nothing. They become animated only in the presence of men. Their whole life is spent in preparations for coquetry, or in coquetry itself. In the presence of men they become too animated; they begin to live by sensual energy. But the moment the man goes away, the life stops. “And that, not in the presence of a certain man, but in the presence of any man, provided he is not utterly hideous. You will say that this is an exception. No, it is a rule. Only in some it is made very evident, in others less so. But no one lives by her own life; they are all dependent upon man. They cannot be otherwise, since to them the attraction of the greatest number of men is the ideal of life (young girls and married women), and it is for this reason that they have no feeling stronger than that of the animal need of every female who tries to attract the largest number of males in order to increase the opportunities for choice. So it is in the life of young girls, and so it continues during marriage. In the life of young girls it is necessary in order to selection, and in marriage it is necessary in order to rule the husband. Only one thing suppresses or interrupts these tendencies for a time,—namely, children,—and then only when the woman is not a monster,—that is, when she nurses her own children. Here again the doctor interferes.
Виновата же была, разумеется, не она. Она была такая же, как и все, как большинство. Воспитана она была, как того требует положение женщины в нашем обществе, и поэтому как и воспитываются все без исключения женщины обеспеченных классов, и как они не могут не воспитываться. Толкуют о каком-то новом женском образовании. Bсё пустые слова: образование женщины точно такое, какое должно быть при существующем не притворном, а истинном, всеобщем взгляде на женщину. И образование женщины будет всегда соответствовать взгляду на нее мужчины. Ведь все мы знаем, как мужчина смотрит на женщину: «Wein, Weiber und Gesang», и так в стихах поэты говорят. Возьмите всю поэзию, всю живопись, скульптуру, начиная с любовных стихов и голых Венер и Фрин, вы видите, что женщина есть орудие наслаждения; она такова на Трубе и на Грачевке и на придворном бале. И заметьте хитрость дьявола: ну, наслажденье, удовольствие, так так бы и знать, что удовольствие, что женщина сладкий кусок. Нет, сначала рыцари уверяли, что они боготворят женщину (боготворят, а всё-таки смотрят на нее как на орудие наслаждения). Теперь уже уверяют, что уважают женщину. Одни уступают ей место, поднимают ей платки; другие признают ее права на занимание всех должностей, на участие в правлении и т. д. Это всё делают, а взгляд на нее всё тот же. Она орудие наслаждения. Тело ее есть средство наслаждения. И она знает это. Всё равно как рабство. Рабство ведь есть не что иное, как пользованье одних подневольным трудом многих. И потому, чтобы рабства не было, надо, чтобы люди не желали пользоваться подневольным трудом других, считали бы это грехом или стыдом. А между тем возьмут, отменят внешнюю форму рабства, устроят так, что нельзя больше совершать купчих на рабов, и воображают и себя уверяют, что рабства уже нет, и не видят и не хотят видеть того, что рабство продолжает быть, потому что люди точно так же любят и считают хорошим и справедливым пользоваться трудами других. А как скоро они считают это хорошим, то всегда найдутся люди, которые сильнее или хитрее других и сумеют это сделать. То же и с эмансипацией женщины. Рабство женщины ведь только в том, что люди желают и считают очень хорошим пользоваться ею как орудием наслаждения. Ну, и вот освобождают женщину, дают ей всякие права, равные мужчине, но продолжают смотреть на нее как на орудие наслаждения, так воспитывают ее и в детстве и общественным мнением. И вот она всё такая же приниженная, развращенная раба, и мужчина всё такой же развращенный рабовладелец. Освобождают женщину на курсах и в палатах, а смотрят на нее как на предмет наслаждения. Научите ее, как она научена у нас, смотреть так на самую себя, и она всегда останется низшим существом. Или она будет с помощью мерзавцев-докторов предупреждать зарождение плода, т. е. будет вполне проститутка, спустившаяся не на ступень животного, но на ступень вещи, или она будет то, что она есть в большей части случаев, — больной душевно, истеричной, несчастной, какие они и есть, без возможности духовного развития. Гимназии и курсы не могут изменить этого. Изменить это может только перемена взгляда мужчин на женщин и женщин самих на себя. Переменится это только тогда, когда женщина будет считать высшим положением положение девственницы, а не так, как теперь, высшее состояние человека — стыдом, позором. Пока же этого нет, идеал всякой девушки, какое бы ни было ее образование, будет всё-таки тот, чтобы привлечь к себе как можно больше мужчин, как можно больше самцов, с тем чтобы иметь возможность выбора. А то, что одна побольше знает математики, а другая умеет играть на арфе, это ничего не изменит. Женщина счастлива и достигает всего, чего она может желать, когда она обворожит мужчину. И потому главная задача женщины — уметь обвораживать его. Так это было и будет. Так это в девичьей жизни в нашем мире, так продолжается и в замужней. В девичьей жизни это нужно для выбора, в замужней — для властвованья над мужем. Одно, что прекращает или хоть подавляет на время это, это — дети, и то тогда, когда женщина не урод, т. е. сама кормит. Но тут опять доктора.
“With my wife, who desired to nurse her own children, and who did nurse six of them, it happened that the first child was sickly. The doctors, who cynically undressed her and felt of her everywhere, and whom I had to thank and pay for these acts,—these dear doctors decided that she ought not to nurse her child, and she was temporarily deprived of the only remedy for coquetry. A nurse finished the nursing of this first-born,—that is to say, we profited by the poverty and ignorance of a woman to steal her from her own little one in favor of ours, and for that purpose we dressed her in a kakoschnik trimmed with gold lace. Nevertheless, that is not the question; but there was again awakened in my wife that coquetry which had been sleeping during the nursing period. Thanks to that, she reawakened in me the torments of jealousy which I had formerly known, though in a much slighter degree.”
С моей женой, которая сама хотела кормить и кормила следующих пятерых детей, случилось с первым же ребенком нездоровье. Доктора эти, которые цинически раздевали и ощупывали ее везде, за что я должен был их благодарить и платить им деньги, — доктора эти милые нашли, что она не должна кормить, и она на первое время лишена была того единственного средства, которое могло избавить ее от кокетства. Кормила кормилица, т. е. мы воспользовались бедностью, нуждой и невежеством женщины, сманили ее от ее ребенка к своему и за это одели ее в кокошник с галунами. Но не в этом дело. Дело в том, что в это самое время ее свободы от беременности и кормления в ней с особенной силой проявилось прежде заснувшее это женское кокетство. И во мне, соответственно этому, с особенной же силой проявились мучения ревности, которые не переставая терзали меня во всё время моей женатой жизни, как они и не могут не терзать всех тех супругов, которые живут с женами, как я жил, т. е. безнравственно.