---
title: "The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "Benjamin R. Tucker"
title_ru: "Крейцерова соната"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 16 of 28
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/16/
cite: "Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker, The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната, section 16. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/16/"
---

# The Kreutzer Sonata · Крейцерова соната

*Leo Tolstoy, tr. Benjamin R. Tucker*

Russian: Крейцерова соната, Лев Толстой

A night train, a stranger and the story of how he killed his wife: Tolstoy in Russian, English and French.

## 16. Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-the-kreutzer-sonata/16/#p-N

[¶0] “The children came rapidly, one after another, and there happened what happens in our society with children and doctors. Yes, children, maternal love, it is a painful thing. Children, to a woman of our society, are not a joy, a pride, nor a fulfilment of her vocation, but a cause of fear, anxiety, and interminable suffering, torture. Women say it, they think it, and they feel it too. Children to them are really a torture, not because they do not wish to give birth to them, nurse them, and care for them (women with a strong maternal instinct—and such was my wife—are ready to do that), but because the children may fall sick and die. They do not wish to give birth to them, and then not love them; and when they love, they do not wish to feel fear for the child’s health and life. That is why they do not wish to nurse them. ‘If I nurse it,’ they say, ‘I shall become too fond of it.’ One would think that they preferred india-rubber children, which could neither be sick nor die, and could always be repaired. What an entanglement in the brains of these poor women! Why such abominations to avoid pregnancy, and to avoid the love of the little ones? “Love, the most joyous condition of the soul, is represented as a danger. And why? Because, when a man does not live as a man, he is worse than a beast. A woman cannot look upon a child otherwise than as a pleasure. It is true that it is painful to give birth to it, but what little hands! . . . Oh, the little hands! Oh, the little feet! Oh, its smile! Oh, its little body! Oh, its prattle! Oh, its hiccough! In a word, it is a feeling of animal, sensual maternity. But as for any idea as to the mysterious significance of the appearance of a new human being to replace us, there is scarcely a sign of it. “Nothing of it appears in all that is said and done. No one has any faith now in a baptism of the child, and yet that was nothing but a reminder of the human significance of the newborn babe. “They have rejected all that, but they have not replaced it, and there remain only the dresses, the laces, the little hands, the little feet, and whatever exists in the animal. But the animal has neither imagination, nor foresight, nor reason, nor a doctor. “No! not even a doctor! The chicken droops its head, overwhelmed, or the calf dies; the hen clucks and the cow lows for a time, and then these beasts continue to live, forgetting what has happened. “With us, if the child falls sick, what is to be done, how to care for it, what doctor to call, where to go? If it dies, there will be no more little hands or little feet, and then what is the use of the sufferings endured? The cow does not ask all that, and this is why children are a source of misery. The cow has no imagination, and for that reason cannot think how it might have saved the child if it had done this or that, and its grief, founded in its physical being, lasts but a very short time. It is only a condition, and not that sorrow which becomes exaggerated to the point of despair, thanks to idleness and satiety. The cow has not that reasoning faculty which would enable it to ask the why. Why endure all these tortures? What was the use of so much love, if the little ones were to die? The cow has no logic which tells it to have no more children, and, if any come accidentally, to neither love nor nurse them, that it may not suffer. But our wives reason, and reason in this way, and that is why I said that, when a man does not live as a man, he is beneath the animal.” “But then, how is it necessary to act, in your opinion, in order to treat children humanly?” I asked. “How? Why, love them humanly.” “Well, do not mothers love their children?” “They do not love them humanly, or very seldom do, and that is why they do not love them even as dogs. Mark this, a hen, a goose, a wolf, will always remain to woman inaccessible ideals of animal love. It is a rare thing for a woman to throw herself, at the peril of her life, upon an elephant to snatch her child away, whereas a hen or a sparrow will not fail to fly at a dog and sacrifice itself utterly for its children. Observe this, also. Woman has the power to limit her physical love for her children, which an animal cannot do. Does that mean that, because of this, woman is inferior to the animal? No. She is superior (and even to say superior is unjust, she is not superior, she is different), but she has other duties, human duties. She can restrain herself in the matter of animal love, and transfer her love to the soul of the child. That is what woman’s _rôle_ should be, and that is precisely what we do not see in our society. We read of the heroic acts of mothers who sacrifice their children in the name of a superior idea, and these things seem to us like tales of the ancient world, which do not concern us. And yet I believe that, if the mother has not some ideal, in the name of which she can sacrifice the animal feeling, and if this force finds no employment, she will transfer it to chimerical attempts to physically preserve her child, aided in this task by the doctor, and she will suffer as she does suffer. “So it was with my wife. Whether there was one child or five, the feeling remained the same. In fact, it was a little better when there had been five. Life was always poisoned with fear for the children, not only from their real or imaginary diseases, but even by their simple presence. For my part, at least, throughout my conjugal life, all my interests and all my happiness depended upon the health of my children, their condition, their studies. Children, it is needless to say, are a serious consideration; but all ought to live, and in our days parents can no longer live. Regular life does not exist for them. The whole life of the family hangs by a hair. What a terrible thing it is to suddenly receive the news that little Basile is vomiting, or that Lise has a cramp in the stomach! Immediately you abandon everything, you forget everything, everything becomes nothing. The essential thing is the doctor, the enema, the temperature. You cannot begin a conversation but little Pierre comes running in with an anxious air to ask if he may eat an apple, or what jacket he shall put on, or else it is the servant who enters with a screaming baby. “Regular, steady family life does not exist. Where you live, and consequently what you do, depends upon the health of the little ones, the health of the little ones depends upon nobody, and, thanks to the doctors, who pretend to aid health, your entire life is disturbed. It is a perpetual peril. Scarcely do we believe ourselves out of it when a new danger comes: more attempts to save. Always the situation of sailors on a foundering vessel. Sometimes it seemed to me that this was done on purpose, that my wife feigned anxiety in order to conquer me, since that solved the question so simply for her benefit. It seemed to me that all that she did at those times was done for its effect upon me, but now I see that she herself, my wife, suffered and was tortured on account of the little ones, their health, and their diseases. “A torture to both of us, but to her the children were also a means of forgetting herself, like an intoxication. I often noticed, when she was very sad, that she was relieved, when a child fell sick, at being able to take refuge in this intoxication. It was involuntary intoxication, because as yet there was nothing else. On every side we heard that Mrs. So-and-so had lost children, that Dr. So-and-so had saved the child of Mrs. So-and-so, and that in a certain family all had moved from the house in which they were living, and thereby saved the little ones. And the doctors, with a serious air, confirmed this, sustaining my wife in her opinions. She was not prone to fear, but the doctor dropped some word, like corruption of the blood, scarlatina, or else—heaven help us—diphtheria, and off she went. “It was impossible for it to be otherwise. Women in the old days had the belief that ‘God has given, God has taken away,’ that the soul of the little angel is going to heaven, and that it is better to die innocent than to die in sin. If the women of to-day had something like this faith, they could endure more peacefully the sickness of their children. But of all that there does not remain even a trace. And yet it is necessary to believe in something; consequently they stupidly believe in medicine, and not even in medicine, but in the doctor. One believes in X, another in Z, and, like all believers, they do not see the idiocy of their beliefs. They believe _quia absurdum_, because, in reality, if they did not believe in a stupid way, they would see the vanity of all that these brigands prescribe for them. Scarlatina is a contagious disease; so, when one lives in a large city, half the family has to move away from its residence (we did it twice), and yet every man in the city is a centre through which pass innumerable diameters, carrying threads of all sorts of contagions. There is no obstacle: the baker, the tailor, the coachman, the laundresses.

> Russian: — Вот вы напомнили про детей. Опять какое страшное лганье идет про детей. Дети — благословенье Божие, дети — радость. Ведь это всё ложь. Всё это было когда-то, но теперь ничего подобного нет. Дети — мученье и больше ничего. Большинство матерей так прямо и чувствуют и иногда нечаянно прямо так и говорят это. Спросите у большинства матерей нашего круга достаточных людей, они вам скажут, что от страха того, что дети их могут болеть и умирать, они не хотят иметь детей, не хотят кормить, если уж родили, для того чтобы не привязаться и не страдать. Наслажденье, которое доставляет им ребенок прелестью его, этих ручек, ножек, тельца всего, удовольствие, доставляемое ребенком, — меньше страданья, которое они испытывают — не говоря уже от болезни или потери ребенка, но от одного страха за возможность болезней и смерти. Взвесив выгоды и невыгоды, оказывается, что невыгодно и потому нежелательно иметь детей. Они это прямо, смело говорят, воображая, что эти чувства происходят в них от любви к детям, чувства хорошего и похвального, которым они гордятся. Они не замечают того, что этим рассуждением они прямо отрицают любовь, а утверждают только свой эгоизм. Для них меньше удовольствия от прелести ребенка, чем страданий от страха за него, и потому не надо того ребенка, которого они будут любить. Они жертвуют не собою для любимого существа, а имеющим быть любимым существом для себя. Ясно, что это не любовь, а эгоизм. Но и осудить их, матерей достаточных семей за этот эгоизм — не поднимается рука, когда вспомнишь всё то, что они перемучаются от здоровья детей благодаря опять тем же докторам в нашей господской жизни. Как вспомню только, даже теперь, жизнь и состояние жены в первое время, когда было трое, четверо детей, и она вся была поглощена ими, — ужас берет. Жизни нашей не было совсем. Это была какая-то вечная опасность, спасенье от нее, вновь наступившая опасность, вновь отчаянные усилия и вновь спасенье — постоянно такое положение, как на гибнущем корабле. Иногда мне казалось, что это нарочно делалось, что она прикидывалась беспокоящейся о детях, для того чтобы победить меня. Так это заманчиво, просто разрешало в ее пользу все вопросы. Мне казалось иногда, что всё, что она в этих случаях делала и говорила, — она делала и говорила нарочно. Но нет, она сама страшно мучалась и казнилась постоянно с детьми, с их здоровьем и болезнями. Это была пытка для нее и для меня тоже. И нельзя ей было не мучаться. Ведь влечение к детям, животная потребность кормить, лелеять, защищать их — была, как она и есть у большинства женщин, но не было того, что есть у животных, — отсутствия воображения и рассудка. Курица не боится того, что может случиться с ее цыпленком, не знает всех тех болезней, которые могут постигнуть его, не знает всех тех средств, которыми люди воображают, что они могут спасать от болезней и смерти. И дети для нее, для курицы, не мученье. Она делает для своих цыплят то, что ей свойственно и радостно делать; дети для нее радость. И когда цыпленок начинает болеть, ее заботы очень определенные: она греет, кормит его. И делая это, знает, что она делает всё, что нужно. Издохнет цыпленок, она не спрашивает себя, зачем он умер, куда он ушел, поквохчет, потом перестанет и продолжает жить попрежнему. Но для наших несчастных женщин и для моей жены было не то. Уж не говоря о болезнях — как лечить, о том, как воспитывать, растить, она со всех сторон слышала и читала бесконечно разнообразные и постоянно изменяющиеся правила. Кормить так, тем; нет, не так, не тем, а вот этак; одевать, поить, купать, класть спать, гулять, воздух, — на всё это мы, она преимущественно, узнавала всякую неделю новые правила. Точно со вчерашнего дня начали рожаться дети. А не так накормили, не так искупали, не во-время, и заболел ребенок, и оказывается, что виновата она, сделала не то, что надо делать. Это пока здоровье. И то мученье. Но уж если заболел, тогда кончено. Совершенный ад. Предполагается, что болезнь можно лечить, и что есть такая наука и такие люди — доктора, и они знают. Не все, но самые лучшие знают. И вот ребенок болен, и надо попасть на этого самого лучшего, того, который спасает, и тогда ребенок спасен; а не захватил этого доктора или живешь не в том месте, где живет этот доктор, — и ребенок погиб. И это не ее исключительная вера, а это вера всех женщин ее круга, и со всех сторон она слышит только это: у Екатерины Семеновны умерло двое, потому что не позвали во-время Ивана Захарыча, а у Марьи Ивановны Иван Захарыч спас старшую девочку; а вот у Петровых во-время, по совету доктора, разъехались по гостиницам и остались живы, а не разъехались — и померли дети. А у той был слабый ребенок, переехали, по совету доктора, на юг — и спасли ребенка. Как же тут не мучаться и не волноваться всю жизнь, когда жизнь детей, к которым она животно привязана, зависит от того, что она во-время узнает то, что скажет об этом Иван Захарыч. А что скажет Иван Захарыч, никто не знает, менее всего он сам, потому что он очень хорошо знает, что он ничего не знает и ничему помочь не может, а сам только виляет как попало, чтобы только не перестали верить, что он что-то знает. Ведь если бы она была совсем животное, она так бы не мучалась; если же бы она была совсем человек, то у ней была бы вера в Бога, и она бы говорила и думала, как говорят верующие бабы: «Бог дал, Бог и взял, от Бога не уйдешь». Она бы думала, что жизнь и смерть как всех людей, так и ее детей, вне власти людей, а во власти только Бога, и тогда бы она не мучалась тем, что в ее власти было предотвратить болезни и смерти детей, а она этого не сделала. А то для нее положение было такое: даны самые хрупкие, подверженные самым бесчисленным бедствиям, слабые существа. К существам этим она чувствует страстную, животную привязанность. Кроме того, существа эти поручены ей, а вместе с тем средства сохранения этих существ скрыты от нас и открыты совсем чужим людям, услуги и советы которых можно приобретать только за большие деньги, и то не всегда.

[¶1] “And I would undertake, for every man who moves on account of contagion, to find in his new dwelling-place another contagion similar, if not the same. “But that is not all. Every one knows rich people who, after a case of diphtheria, destroy everything in their residences, and then fall sick in houses newly built and furnished. Every one knows, likewise, numbers of men who come in contact with sick people and do not get infected. Our anxieties are due to the people who circulate tall stories. One woman says that she has an excellent doctor. ‘Pardon me,’ answers the other, ‘he killed such a one,’ or such a one. And _vice versa_. Bring her another, who knows no more, who learned from the same books, who treats according to the same formulas, but who goes about in a carriage, and asks a hundred roubles a visit, and she will have faith in him. “It all lies in the fact that our women are savages. They have no belief in God, but some of them believe in the evil eye, and the others in doctors who charge high fees. If they had faith they would know that scarlatina, diphtheria, etc., are not so terrible, since they cannot disturb that which man can and should love,—the soul. There can result from them only that which none of us can avoid,—disease and death. Without faith in God, they love only physically, and all their energy is concentrated upon the preservation of life, which cannot be preserved, and which the doctors promise the fools of both sexes to save. And from that time there is nothing to be done; the doctors must be summoned. “Thus the presence of the children not only did not improve our relations as husband and wife, but, on the contrary, disunited us. The children became an additional cause of dispute, and the larger they grew, the more they became an instrument of struggle. “One would have said that we used them as weapons with which to combat each other. Each of us had his favorite. I made use of little Basile (the eldest), she of Lise. Further, when the children reached an age where their characters began to be defined, they became allies, which we drew each in his or her own direction. They suffered horribly from this, the poor things, but we, in our perpetual hubbub, were not clear-headed enough to think of them. The little girl was devoted to me, but the eldest boy, who resembled my wife, his favorite, often inspired me with dislike.”

> Russian: Вся жизнь с детьми и была для жены, а потому и для меня, не радость, а мука. Как же не мучаться? Она и мучалась постоянно. Бывало, только что успокоимся от какой-нибудь сцены ревности или просто ссоры и думаем пожить, почитать и подумать; только возьмешься за какое-нибудь дело, вдруг получается известие, что Васю рвет, или Маша сходила с кровью, или у Андрюши сыпь, ну и кончено, жизни уж нет. Куда скакать, за какими докторами, куда отделить? И начинаются клестиры, температуры, микстуры и доктора. Не успеет это кончиться, как начинается что-нибудь другое. Правильной, твердой семейной жизни не было. А было, как я вам говорил, постоянное спасение от воображаемых и действительных опасностей. Так ведь это теперь в большинстве семей. В моей же семье было особенно резко. Жена была чадолюбива и легковерна. Так что присутствие детей не только не улучшало нашей жизни, но отравляло ее. Кроме того, дети — это был для нас новый повод к раздору. С тех пор, как были дети и чем больше они росли, тем чаще именно сами дети были и средством и предметом раздора. Не только предметом раздора, но дети были орудием борьбы; мы как будто дрались друг с другом детьми. У каждого из нас был свой любимый ребенок — орудие драки. Я дрался больше Васей, старшим, а она Лизой. Кроме того, когда дети стали подрастать, и определились их характеры, сделалось то, что они стали союзниками, которых мы привлекли каждый на свою сторону. Они страшно страдали от этого, бедняжки, но нам, в нашей постоянной войне, не до того было, чтобы думать о них. Девочка была моя сторонница, мальчик же старший, похожий на нее, ее любимец, часто был ненавистен мне.